Vanished

Марс лежит перед ним, свалившийся со своего трона, разбитый падением и всё ещё невероятный. Комаэда любит красивые вещи, как эти пальцы с ярким, совсем не облупившимся лаком, обновка ко смерти. Эта улыбка, размазанная по лицу, этот расплескавшийся красный. В безжизненно весёлых глазах больше не отражается небесной красной точки. Слова застревают в крепко сжатом горле, индевеющем от касания её подарка, последние звенья цепи всё ещё хранят на себе клубничные блёстки и теперь оказываются вымазаны в крови. Она больше не красивая. В большинстве своём. Ровно столь же больше и не отчаянная. Она больше не. Запутает пальцы в его волосах и не поцелует, чтобы с нескрываемой насмешкой откусить кончик языка. Она больше не обожжёт нутро ненавистью и восхищением, преданностью и безвыходной злостью. Она больше не погрузит пальцы в его гибнущую плоть, в безвкусную землю, больше не споит с ладони яд отчаяния, несладкий. Комаэда любит несладкое. Три дня назад Камукура сказал, что она умрёт сегодня. Безупречность, никогда не заботящаяся о своей безупречности. Убийца системы, порождённый системой и вставший на её вершину. Теперь один. Теперь без напарницы, чьи неощутимые касания оставляли тени на его лице, иногда недовольства, иногда усталости, иногда интереса. Она никогда не соперничала с ним за право быть Солнцем, но солнечная корона не затмевала разум альтруизмом; она должна была освободить сцену ненадолго, и она это сделала. Эношима лежала у его ног в месиве собственных осколков, ставших пылью бестелесной и невесомой. Некрасивая, но любимая. Красивая и ненавистная. Мёртвая. Пустая, пустая, пустая. Слуга поднял взгляд на ночное небо. Млечный путь, с каждым днём сияющий всё ярче, он вёл их по дороге неминуемо планируемого Солнцем будущего. Убывающая луна и отсутствие на небосводе Марса. Вот почему он больше не отражался в её пустых глазах, поэтому и лежал у его ног, рассыпанный, извращённо разрушенный и лишённый вечного движения. Прежней силы. Силы покидали и его, с каждым днём, с каждой минутой, Комаэда чувствовал, как нагревается на пару градусов плечо Камукуры. Солнце росло, росло, вечно расширялось: из точки в светило (когда-то, Нагито знает, он был никем, кроме брака системы). Потом состояние покоя, присущее звезде, теперь же расширение, и главное не думать, что это неминуемый этап феерической гибели. Солнце поглотило Марс и не поморщилось, лишь избавилось от ненужных теней в голосе. Солнце поглотит когда-то и его, и Слуга злится на бесполезный труп перед ногами за то, что он упал первым. Злость секундна, и она тает с наступающим бессилием. Наконец-то скоро он умрёт, окажется рядом с ней — упав с освободившейся ради их Солнца сцены. Чем-то похожие, ничего не значащие, разве что Эношима всегда была властнее и сильнее. А ещё она жива в ключе прячущейся у чёрного пиджака карты. От него не останется ничего. Только немного таланта, который унаследовал Камукура, всего лишь немного циркулирующих в Нём его жизненных сил: теперь их не хватает даже на то, чтобы ровно стоять. Поэтому он падает. На колени, не перед Ним, перед Ней. Всё ещё на «вы», если были бы слова. Для того, чтобы довершить жалкую картину, остаётся только обнять то, что когда-то было ей, расплывающееся в руках и них рассыпающееся. Лоскуты одежды, перебитые, потерявшие форму ноги и руки, искажённое лицо с пустыми глазами и широкой усмешкой. Пальцы на веки и прикрыть. Пальцы о пальцы столкнуть, переплести, сжать замогильный холод того, что когда-то оставляло ожоги на его коже. Вырванный клок волос путается о пиджак, и он морщится, отчаянно загибая её недвижущиеся пальцы в крепкий замок. Он один нуждался так отчаянно, всегда, но ещё не поздно сделать вид, будто не он один остался на задворках небесной сцены. — Мы всегда будем вместе, — говорит Слуга тому, кто никогда не был даже рядом. Кто никогда не был с ним; кому он никогда не был нужен. Некрасивая и любимая. Любимая, ненавистная. Красивая… Камукура не пришёл увидеть Её падение: он знал о падении. Камукура не пришёл увидеть Её, мёртвую и распластанную теперь в объятиях мусора, пыльного человека, собранного из бетона, сожалений и пустых банок из-под газировки. В этом не было ничего страшного, ему не стоило. У Солнца были свои дела, и он просчитывал колебание каждого небесного тела с точностью скучающего астронома. Ему никогда не было дела до таких мелочей, как чувства, как настоящие чувства, как что-то, что сдавливало горло сейчас болью, комкой и тугой. Лучше бы Солнце поглотило его, лучше бы, лучше бы, лучше бы… Не мешать планам и дождаться своего черёда. Как жаль, что он умрёт до того, как флэш-карта займёт законное место, вернув разбитое целым, живым. Что он не увидит. Её больше. Откуда же ему знать, что Камукура это не на руку и что он уже отверг вероятность его заведомой смерти. Знал бы — резонно оспорил, но он не знал. Мёртвые ледяные ногти единственной оставшейся руки не могут удержать приданную им форму долго, они скользят по костяшкам и вниз, и Нагито понимает: если он отпустит, то не сможет больше ничего, даже разбиться. Он не отпустит. Он станет с Ней одним целым, одним настоящим, пускай Она сочтёт это личным оскорблением; даже если Она неспособна больше злиться и нести зелёные, едва тронутые рыжиной кленовые листья за оторванным ухом, ей определённо будет неприятно — но это лучше, чем если её не будет. Не будет — от одной этой мысли незамеченные слёзы падают подобно лунным камням на то, что было Её щеками. Этот акт до звука упавших на сцену штор они пройдут рука об руку.