Vanished

— Мне не больно. Глаза заливает белым-белым-белым; гало, собранное из тонких льдинок и кристальных осколков умирающего солнца, покачивается в такт ровной походке подходящего Камукуры. Прекрасен вне зависимости от того, под каким углом смотреть на него: из-за поворота стены, робко и раболепно, или апатично с высоты одного из зданий Това-сити, или вот так, раздавленно, распято подобно диковинной бабочке, ожидающей своей смерти. Ему бы и закончиться — так. Не хватает только длинной иглы, которая настойчиво толкнулась бы в живот и пригвоздила к поверхности. И дурманящего, успокаивающего яда, который бы не дал бить крыльями по полу и портить красоту. К сожалению, нет ни того, ни другого. К счастью, когда-нибудь точно будет. Не сейчас. Сейчас — вывернутые кости. Рваные раны. Бессмысленная улыбка. Комаэда не рад видеть Камукуру, умереть бы ему уже. Но с радостью Комаэда смотрит на гало лучшего убийцы этого тысячелетия, уже не принца Солнца, уже настоящего восходящего бога. Изуру в ответ смотрит пусто, но в бездне его глаз всполохи пожаров и смертей, и там таится ожидание, позволяющее растрачивать совсем не драгоценные минуты затянувшейся скуки. Изуру так красив; коронован от своего рождения, совсем скоро он войдёт в перигей. Это будет последним новолунием для Комаэды. Слуге осталось недолго. Абсолютный парфюмер останавливается, когда в нос ему бьют перемешанные запахи бетона и крови. Абсолютный убийца видит, что работы здесь на один каблук. Абсолютный врач (целый симпозиум их Абсолютных, на самом-то деле) видит, что здесь достаточно работы в краткосрочной перспективе. Слишком много в долгосрочной. Камукура один на многие мили, и он пожимает плечами. Он мог бы спасти, но он никого не спасает. Он мог бы пройти мимо, но теперь у него есть цель, неразлучно близкие на небосводе Марс и Луна, бесконечно враждующие. Нет смысла останавливаться только на чёрном или на белом. Только на зелёном или на красном. В символизме нет смысла тоже; смысл только в том, чтобы в конце концов не было скучно, и хаос отчаяния наскучивает уже Изуру. Слуга говорил, что Надежда хаотична тоже. Так ли это, если люди стремятся искоренить энтропию, а уверенность сужает видимость? Он склоняется и протягивает руку. Слуга хватается, сплетает пальцы, оторвать его от земли не представляется чем-то сложным. Лунная пыль от струящегося её неуверенного света на месте падения блестит поселившейся в волосах усталой сединой, и у Слуги нет сил на то, чтобы удержаться на ногах достаточно крепко. Камукура видел Джунко незадолго до этого — в последний раз, он знает. Под его ногами выстилается смерть, куда бы не ступал. Эношима яркая и блестящая, остро-сладкая, шипящая от энергии и эйфорическая от ждущего её, подобно призу, отчаяния в последней главе; при встрече от неё пахло трупом Мукуро и свежим покрытием лака для ногтей. Эношиму ждала смерть. Слуга не таил в себе неожиданности, ему просто оставалось недолго, и этого не могла отменить никакая удача. Даже Удача. Вещь эфемерная и весьма сомнительная, хотя и эффектно проявляющая себя в его случае. Разница между ними была одна, самая критическая: Эношима была покорно заперта в флэш-карте причудливой формы, прямо в его кармане, за слоем фактурной ткани. Слуга был хрупок, временен и всё же ему необходим как формальный амбассадор Надежды. Стоит несколько поторопиться, потратить ничуть не драгоценные секунды на перепланировку. Камукура склоняет голову, когда Слуга тянет пальцы к чему-то выше его головы. Галлюцинации вследствие кровопотери, не больше, и ему нет никакой разницы: подыграть или нет. Почему-то, он подыгрывает. Нагито путает согревающиеся пальцы меж кристаллов льда и осколков старого солнца и чувствует себя так, будто он дотянулся до заветной своей звезды.