Небесный щит

      Республика… демократия… свобода…       Слова осколками цветных витражей пересыпаются в ладонях.       Мой мир, я вижу его сейчас. Сияющая сфера, голубая, зеленая, жемчужная, чуть золотящаяся сбоку — в Альдерре наступает рассвет. Биосферная планета, малый уровень опасности, ласковая природа, опасных хищников повывели и приручили еще во времена начала Старой Республики, не то, что дикие океаны Набу. Три миллиарда населения, высочайший уровень жизни, древняя культура, традиции, искусство…       Разве можно — просто взять и вычеркнуть все это из бытия? Кто тут сумасшедший — Таркин? Вейдер? Император?       Я не верю. Я не могу поверить. Это неправильно. Я же… мы же сражаемся за демократию. Наше дело правое. Так не должно быть.       Но так будет. Прямо сейчас.       Нечто непонятное, чуждое во мне говорит: это будет больно, но быстро. Вся влага в атмосфере на стороне удара просто вскипит — для тех, кто окажется на окраинах, пройдет, максимум, минуты полторы, пока мучительный жар не запечет их заживо. Потом — от двух до пяти минут, покуда луч прошивает планету, кислород испаряется и те, кто живет на другой стороне, просто задохнутся раньше, чем Альдераан расколется, как древняя детская игрушка — шарик из разноцветного стекла.       Я не понимаю. Я не верю. Так не должно быть.       Я почему-то перестаю слышать — деловитую равнодушную суету на мостике, слова Таркина, мерное дыхание Вейдера. Я начинаю слышать что-то совсем другое. Невозможное. Отголоски слов, смеха, песен. Звяканье хронометров — люди просыпаются. Люди идут на работу, встревоженно и озабоченно поглядывая на небо — там далеко в солнечных лучах новой звездой поблескивает Звезда Смерти. Люди прощаются с близкими, покидая дом, с тяжелым сердцем, но веря, надеясь, что все обойдется. Что война — это где-то там, далеко. Что… не может же весь мир отвечать за причуду своих правителей?       Мотаю головой. То, что мы делаем — никак не причуда! Это важно, очень важно для самих людей и конечно, они поддерживают нашу борьбу…       …Маленькая девочка обнимает фелинксенка в углу розовой спальни, и пытается запихнуть под халат, словно стремясь защитить. Маленький мальчик играет моделькой тай-файтера: вззз! Вззз! Их мать на кухне глядит в окно, вытирая руки…       За что умрут они? За демократию? Разве они хотят умереть? Нет — женщина хочет, чтобы муж вернулся с работы, а в выходной — всей семьей гулять в парке. Девочка хочет обнимать котенка и похвастаться подружкам новым платьем. Мальчик хочет стать пилотом и тайком (родители не одобряют) просматривает сайты имперских военных училищ. Он просто хочет летать и не думает ни про какую республику, как и тысячи других мальчишек, девочек, их родителей… они хотят просто жить. Неужели я готова перечеркнуть это безусловное право?       Нет, нет, это не я, это Таркин. Я не виновата, папа не виноват. Это право людей — бороться за свободу…       На балконе дворца Альдерры стоит моя мама, Бреха Антиллес, прямая и строгая. У нее обреченный взгляд. Отца рядом нет, и я не могу его увидеть почему-то… но я вижу, как шевелятся губы матери, и понимаю — она шепчет молитву. Не о спасении, не о надежде — я узнаю эти слова. Она называется молитвой обреченных — мама взывает к Судьбе, прося отмерить кару по вине тем, кто совсем скоро погубит Альдераан. Нет, виновники не умрут. Но все их мечты и стремления обернутся самой уродливой стороной и не будет им радости в жизни и покоя в смерти. Подходящая кара для… подождите. Она говорит — Оби-Ван Кеноби?       Она говорит — Лея Органа… Лея Скайуокер?       У меня в голове что-то сломалось. Не знаю, что, но слышу отчетливый болезненный хруст — и внезапно все становится просто и ясно. Просто — протянуть руки и закрыть переливчатый шарик планеты от летящей к нему смерти.              У Императора, как и у любого правителя, много дел. Это только в пропаганде мятежников он ничем не занят кроме сидения на троне в полутёмной зале, завёрнутым в черную штору, сверкая глазками, словно набуанская гигантская жаба и периодически издавая классический злодейский хохот. Реальность же далека от выдуманной картинки.       В реальности у Императора просторный светлый кабинет, с его любимым панорамным окном из бронированного пластигласса военного образца и энергетическими щитами. У него удобное кресло, массивный широкий стол, и множество дел, которые требуют его присмотра. Мантия с капюшоном тоже есть, конечно, и даже тёмных оттенков, без вышивок и узоров, как и положено ситху и набуанцу из аристократической семьи — потому что он холост, детей не имеет, но облечён властью и воспитывает ученика. Прочая же символика, как ситхская, так и родная, набуанская, имеется в достаточно умеренном количестве — не те нынче времена для рогатых шлемов и медальонов на массивных цепях — такое разве что урожденного ситха не обременяло бы, а он чистокровный человек, к тому же пожилой, хоть и в отличной форме…       Он как раз заканчивает с очередным отчётом СИБ, когда пространство Силы словно вскипает. Где-то далеко среди звёзд, подозрительно близко к тьме ученика, вспыхивает сверхновая. Тёмная, яркая, мощная, неожиданно сильно напоминающая Вейдера до Мустафара. Сила кричит о появлении нового одарённого. Хотя, скорее уж о пробуждении — новорождённый бы так не смог.       Истинное мастерство ситха-бейнита подразумевает полный контроль над собой как в силе, так и в физическом плане — иначе они бы не только не смогли воцариться в галактике, но и вовсе не выжили бы как вид. Поэтому Дарт Сидиус ничем не показал ударившей по чувствам вспышки — ученик в свое время еще и не так обжигал. Рука не дрожала, откладывая датапад, в неспешном движении, которым он откинулся на спинку кресла, читалась лишь усталость от долгого сидения в однообразной позе. Император поудобнее устроился в кресле, щелкнул кнопкой на подлокотнике, включая массажный режим, и прикрыл глаза — повелитель отдыхает, ничего особенного.       Точнее — отдыхает его тело, а разум стремительно несется через космос — туда, где его ученик излучает не гнев, не ярость схватки с вылупившимся под боком конкурентом, как это свойственно падшим, еще не обретшим должного контроля для звания настоящего ситха (да, поторопился с титулом, рано выдал аванс, не просчитал, не уследил — ошибся, его вина…). Нет. Дарт Вейдер фонит глубоким изумлением с оттенком восхищения, которое поддерживают и усиливают эмоции множества (миллиарды?) разумных. Еще в палитре эмоций читается чужой страх и… пожалуй, это спокойное ликование от выполненного дела, свойственное воинам, успешно завершившим самоубийственную миссию — не джедайское, нет… джедаи даже во время атаки на Храм и последующих зачисток не выдавали настолько сильного стремления защитить свое. А вот Дарт Вейдер, пока еще был Энакином Скайуокером (пока не перегорел, потеряв), ровно с такой же силой стремился защитить жену и детей.       И снова назойливой иглой досады — не уследил, понадеялся на то, что уж беременная женщина на последнем сроке никуда не денется. К тому же — набуанка, которой, несмотря на все демократические наросты последнего века, с детства вбивают: дети, это святое, а мать, это последняя линия обороны детей. Никакая республика, никакая демократия не должны стоять впереди этого долга…       Да что у них там случилось? Неизвестный одаренный (в потенциале — не слабее Вейдера, откуда такое чудо?) фонит усталостью — слишком много Силы пропустил через себя. И болью — ранен, но не критично, и еще готов показать врагам ситхову мать. А где-то рядом внезапно обозначилось грязно-серое пятно знакомого оттенка — павший джедай корусантского храма, спешно пытающийся натянуть на себя щиты, суетливый, как гизка, на которую внезапно направили прожектор. И еще что-то странное — аномалия какая-то, что ли?       Сидиус осторожно постучался в сознание ученика, получил рассеянное «да-да, мастер, я сейчас…», легким ментальным подзатыльником обратил внимание Вейдера на джедая с указанием «будь внимателен!» и приготовился ждать развития событий.