демоны осенью плачут

      Тацухико просит - не люби меня, Ацуши. Забудь адрес и социальные сети, прекрати объятия и эти взгляды побитой псины, плюнь через плечо, перекрестись и иди дальше с Богом, перешагнув очередной бесполезный этап жизни. Потуши огонь в камине, оставь прощальную записку, хоть с крыши шагни, но уйди скорее - не смотри, не смотри взглядом, полным сожаления. В конце концов, кто из нас двоих взрослее, кто ведет в наших отношениях?       Раньше бы он ответил - Тацухико.       Но сейчас Шибусава потерян в рецептах лекарств, среди кабинетов больниц, в слащавых улыбках докторов, разводящих руками. Потерян и не найден, абонент недоступен - прекратите стучаться тщетно, не ответит уже никто никогда, да и отвечал будто раньше. Тацухико улыбается покровительственно и никак не меняет ни один аспект своей реальности, но запястья его становятся все тоньше, а огонь в глазах пропадает с каждой секундой, видит Накаджима. Топливо в нем сгорает, механизмы останавливаются постепенно - отжил свой срок, пора на покой, пора на свалку, в землю гнить. Тацухико знает.       Он рад бы сказать, что смирился, но умирать всегда страшно, сколько бы ты не прожил. Что ждет его там - пронзительные северные ветра и ледяная кромка, зияющая пустота и белизна отсутствия всего, провал в темноту, пылающая пламенем и жаром геенна? Пожалуй, его бы устроил лишь один вариант ответа - что исчезнет все. Тревоги, волнения, эмоции, проблемы, жизнь. Испарятся в один миг и никогда больше не заставят чувствовать.       Но Накаджима, чертов безмятежный юнец, бередит края раны, просит - дай дотронуться до тебя, запомнить тебя, не забыть чтобы спустя вечность времен. Значения слова вряд-ли теперь имеют, но тактильность еще в почете? Ацуши тянется к Тацухико, обхватывает его в объятиях, в мыслях у него, уверен Шибусава, только лишь просьбы, чтобы ничего не кончалось. Не менялось, застыло в снежном шару идиллической картинкой из детских журналов, чтобы были они вместе и до скончания мира. Раньше в отношениях у них царил штиль с правилом безразличия, но стоило Тацухико получить на руки бумагу с диагнозом, все переменилось. Накаджима один остался провожать его в дальний путь, из которого мужчине уже не вернуться. Письма туда не дойдут, дозвониться не получится, вот Ацуши и пытается облечь во что-то более важное все предыдущие года. Схватить эфемерное руками - есть ли что глупее, но Шибусава тактично молчит, помня о разнице в почти десять лет.       Тацухико, может, желал бы, чтобы Ацуши запомнил его таким - вечно улыбчивым, вечно вежливым, с идеальной гримасой и отполированными репликами, любимым публикой и здоровым. В их холодной квартире, на проспектах, в свете неона, под желтой лампой в баре, с претензией на идеальность - сценами из кинематографа, на который Шибусава потратил половину своей жизни. Ему ли не знать, как облечь в красивую обертку самый невзрачный товар.       На рассвете они говорят. Ацуши улыбается бескровными губами, снимает с шеи шарф, зябко поводит плечами и смотрит вокруг - узнает и не узнает одновременно квартиру, в которой прожил предыдущие несколько лет. Превращенная в хладный склеп, хоспис, квартира не видит прошлого хозяина. Шибусава целует мимолетно в щеку, будто не менялось ничего, будто Ацуши отлучился на пять часов в университет и вот пришел домой, к Тацухико, но оба знают, что все это одна большая фальшь. Дороги в городе затеряны, не отыскать уже путь обратно в уютное прошлое, где была любовь-нелюбовь, были границы, понимание и молчаливое согласие. Дороги стерты, разрушены, кранами подъемными разобраны плиты, и тропинки худой теперь не осталось, остались только эти последние утренние часы, в которые вмещены самые официальные и самые чувственные минуты. Или должны быть вмещены по плану - откуда же знать, как все пройдет.       Накаджима греет ладони о горячие бока кружки, когда-то принадлежавшей ему, и впитывает все вокруг. Темные круги под глазами Тацухико, его изможденный вид, тело с очертаниями выступающих костей, которое раньше сам Ацуши так часто целовал с нежностью, переходящей в особый вид насилия. В белую косу вплетал васильки, их в городе уже почти не найдешь, губами прижимался к костяшкам пальцев, брал ладони в свои и держал так секундами, минутами, часами, безмолвно любуясь и любя, не говоря ни слова, все молча, оставляя при себе бессмысленные слова, ведь что есть признания - пустое сотрясение воздуха и ничего боле. Не трать время на это, Ацуши, говорил ему Тацухико в первые дни, любовь в наши дни утратила доверие, ее найти можно везде - на красных улицах купив за деньги, у девчонки, которой ты помогал через силу, у парня, что заметил тебя случайно в кофейне в забытом всеми квартале, о котором воспоминаний не осталось давно. Любовь подешевела, акции упали, курс изменился, производство превышает спрос, так что, пожалуйста, Ацуши, молчи.       Слов не осталось. Хотя казалось часом раньше - ведь столько всего нужно сказать, тайны раскрыть, все карты на стол выложить, в грехах признаться и уйти потом с чистой душой. Однако здесь, на белой кухне, они глядят друг на друга и думают - зачем. Эта фикция, постановка, будто сценка, которую им нужно отыграть по приказу преподавателя. Нечего уже говорить, все рассказано.       Не уходи, не оставляй меня одного - лелеять прошлое и разбитое на осколки сердце, вспоминать горько об упущенных возможностях, слезы проливать над могильным камнем, чтобы в один момент все отпустить и возненавидеть себя за острое безразличие. Не рань меня этой смертью, отмени ее, к Богу воззови, ведь чем ты заслужил все это - боль, одиночество, холод? И чем я заслужил твою смерть переживать? Я смотрел, как ты угасал со временем, как пламя потухало, угли оставляя, а угли те прахом становились и по ветру разлетались - и вот ты сидишь передо мною, но я тебя уже не узнаю. Дай мне поцеловать твои губы, обнять твое тело, коснуться рукой и узнать родное тепло, прижаться лбом к плечу, уснуть в одной постели с тобой, чтобы проснуться - и все как прежде.       Ацуши глотает все эти слова вместе с отвратительным кофе и встает со стула, разделяя свою жизнь, отрывая от нее половину. Шибусава молчит, смотрит на него - и в глазах у него одно понимание.       Накаджима целует его напоследок в висок и все же говорит то, что ему запрещали всегда - Я люблю тебя, Тацухико.       И догорать на той кухне Тацухико Шибусава остается один.