демоны осенью плачут

      Солнце, искристое и яркое, солнце полудня, встающее ранним утром и не сводящее взгляда до самой ночной мглы, миллионами лучей освещает мир, но найдется хоть толика тепла в этом безразличном свете? Осеннее солнце, жестокое солнце - светит, но не греет, должно даровать радость и надежду, но глядя на изжелтый круг в вышине чувствуешь один холод, оплетающий постепенно всю кровеносную систему.       В середине осени на чувства сил хватать перестает, начинаешь жить одним прошлым, предаваться не меланхолии, а натуральной тоске - иссиня-черной, глубокой, той, что доводит людей до надрыва и заставляет их делать ужасные вещи, пока они сами того не осознают. В контраст к ослепительной природе - янтарные оттенки, багрянец листьев, нежная голубизна неба, чередующаяся с молочными облаками, подсвеченными золотом - душа все сильнее погружается в тоску, не позволяя жить в полной мере.       Поздней осенью просыпаются демоны.       Накахаре приходится ощущать это на себе. С демонами приходит озноб, с демонами приходят неподобающие мысли, с демонами приходит боль. Навязчивые создания шепчут ему на ухо - сделай это, откажи ему, завяжи драку, вернись в свою прошлую жизнь, наполненную социальными конструктами, заставляющими чувствовать себя грешником. Грех - социальный конструкт, ад - социальный конструкт, кара, возмездие, справедливость - все это лишь образы, которые необходимы для подчинения, Накахара знает, прекрасно знает, не сомневайтесь, да только осенью приходят демоны. И верить собственным мыслям Чуя перестает.       Тоска переливается первым инеем, ледяной кромкой на лужах, ломается она также легко, но и воскресает ведь тоже - пару градусов ниже и попробуй отыщи хоть след прежнего в нынешнем состоянии. Накахара ощущает удушающее, непонятное чувство где-то в груди, рядом с бесполезной сердечной мышцей, заставляющей его тело продолжать жить. Чувство это давит, разрастается опухолью, показывает себя все явственнее, пока в один момент не лопнет. И тогда - что произойдет тогда? Найти бы ответ, рассеянно думает мужчина.       В один из тоскливых дней, когда природа коронует себя в последние минуты, Чуя приходит в давно знакомую квартиру. Адрес ее высечен у него где-то в разуме, как нечто несоизмеримо важное, что ни потерять, ни забыть нельзя, да и невозможно, если уж начистоту. Взгляд шарит по обстановке - ничего не меняется, все один минимализм, возведенный до абсолюта, до идеала, лишь самое нужное - все бесполезное выбрасывается без какой-либо жалости. Иногда, может быть, Накахара желает, чтобы и он для этого человека стал бесполезным. И оковы бы спали, и дышать стало бы хоть немного легче, но это ведь одни пустые мечтания, не так ли?       - Как ты, mon amour? - роняет беспечно Чуя. Слова - в пространство, пальто - на первое попавшееся кресло, себя - на колени Акутагавы. По Рюноскэ не видно ясно, но Накахара понимает, что с его приходом юноша расслабляется, чувствует себя лучше. Он же знает, он для Акутагавы - свежий воздух, солнечный свет, необязательный, но полезный в определенных случаях. У Накахары удивительная способность ощущать моменты, когда юноша нуждается в нем. Вот и сейчас так.       - Я рад, что ты здесь.       Чуя глядит на чужое лицо сощуренными глазами, с нежностью, сам того не хотя, и не находит ни оттенка фальши в нем. Однако у Акутагавы, верно, и сил играть в ложь не хватает теперь - тело его, разум увядают все с большей силой. Но в смерти своей постепенной юноша становится лишь прекраснее. Рука тянется к лицу, накрывает линию челюсти, проводит едва ощутимо пальцами по губам - Рюноскэ застывает статуей, не позволяя себе движений, смотрит безразлично-затравленно своими черными пугающими глазами. В прикосновениях этих ощущается острая, щемящая нежность, и пугают они больше, чем неожиданная агрессия, свойственная Накахаре.       - Это так по-декадентски, да, моя любовь? - улыбается неожиданно просто Накахара. Сейчас, в данной обстановке, и правда что-то взыграли чувства. Или же это излишняя драматичность, присущая им обоим? - Находить красоту в упадке. В этом заключаемся мы, наши личности. Мы умираем, осознаем прекрасно, конечно, трагичность ситуации, но как взор оторвать? Трагедии ведь так... восхитительны.       Рюноскэ взгляда не отводит, но прикрывает глаза. Непривычно видеть мужчину таким - открытым, показывающим свои слабости, от которых становишься лишь сильнее. Слова задевают что-то внутри, будто внезапно говорят то, что утаиваешь в себе годами, не позволяя неведомому нечто пробиться сквозь оболочку сдержанности, то, в чем не смеешь признаться даже собственному разуму. Они сейчас и к лучшему, думает Акутагава, когда же еще выпадет шанс подобного признания, если жизнь подходит к своему безобразному, нелогичному концу?       Под конец жизни можно позволить себе и глупые сантименты.       - Смерть ужасна. Величественна. Низка, прекрасна, естественна - сколько ликов у нее? Какой вид она примет, когда придет за тобой? - ладони вновь тянутся к бледной коже, подушечками пальцев вырисовывают что-то, то ли созвездия, то ли узоры бессмысленные. - Прости, грубо это было. Знаешь, расставаться с тобой не хочется совершенно. Совсем уж невыносимо тоскливо станет здесь без тебя.       - Мне тоже, - коротко отвечает Акутагава, но оба понимают, сколько всего скрывается за двумя простыми словами.       Будь у них слезы, они бы, несомненно, позволили бы себе и слезы в этот день.       Демоны ведь плачут осенью.