Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      По обычаю толкая массивную, отделанную резьбой и позолотой дверь, Хосок заходит в «Джей-бар», открывшийся с полгода назад, и играет роль загруженного и усталого, шагая вглубь просторного помещения, в котором веет теплом и играет «Proud Mary». Посторонние посетители кажутся чуждыми, их лица — масками, аж по три штуки, и на каждый случай своя, обращённая к определённому кругу.       Знаете, это лето было каким-то особенным: запах морской воды, далёкие теплоходные гудки, прикосновения девичьей кожи, лимонный аромат волос. Над доками мигали звёзды. Или самолёты? Последнюю неделю августа Хосок провёл в студии, рассматривая плавные мягкие черты собственного лица и тела через зеркало во весь рост и стену, и каждое неловкое движение, скованное, например, из-за одежды, приводили Хосока в бешенство.       Каждый раз он оглядывается назад, анализирует общество и его влияние и понимает, что здесь он — попутчик каждого потерянного и сломанного человека в неисправном самолёте. Он — хлеб иммигранта. Хосок, проходя глубже, к самой громоздкой стойке, у потолка которой горят белые лампы, как в каком-нибудь старом итальянском фильме, пристально наблюдает за парнем за столиком слева, у самой стены. В его выражении лица и скованной позе Хосок замечает и разглядывает нечто скорбное, даже забавное, и предполагает, что этот парень из тех, кто убивает свою жизнь и карьеру за две недели, начав колоться. Такие, как он, не набив опыта, теряют то, без чего не может состояться личность.       Пугающая обезображенная тень, преследующая Хосока и почти ставшая его вторым лицом, напоминает силуэт Исиду Аюми только потому, что ему говорили, мол, он так похож на неё. Да ничего подобного! Тот прекрасно понимает, что таким высказыванием собеседник хочет отвлечь себя от сравнения Хосока с лошадью. И вот, слушая пластинку Орнетта Коулмейна, его замечает харизматичный бармен с прозвищем «Джей» и достаточно меланхолическим видом, закатывая заново рукава чёрной рубашки, расстёгнутой на две пуговицы на груди и открывающей рукав тату, на одном из которых проскальзывает упоминание солнца. Таких называют брутальными парнями, и на запястьях у них — следы от потушенных бычков с острой коркой запёкшейся крови.       «Джей» с глухим шумом ставит наполненный пивной бокал перед упитанным якудзой, у которого нет одной фаланги мизинца, и ласково улыбается Хосоку: он чётко помнит его образ, каждую приветливую улыбку, морщинки возле глаз и жесты, и представляет, как бы подсел к нему и обнял, расслабляя руки и плечи.       — Эй, привет! Говорит радио «Хосоку как обычно», — с заученной фразой садится Хосок за стойку, сбросив увесистую спортивную сумку на гранитовый пол с редкими элементами чёрного мрамора.       Джей послушно отворачивается от посетителей в профиль, меняет подтаявший лёд, в котором лежат бутылки бренди, переливающиеся жирном блеском, как ртуть в градуснике. Буквально мгновение — и перед Хосоком стоит наполненный пивной бокал с полугустой пеной, и на закуску — снифтер виски, потому что ему обычно сложно уснуть.       — Потом расплатишься, — мимолётно бросает Джей и широко ставит руки на вычищенную стойку, опираясь на неё одними ладонями.       Его правильные европейские черты темпераментного, чувственного лица несколько меняют форму от угла наклона и приглушённого рыжего света; центр его лица смещён вверх. Сейчас он похож на восковую фигурку, бессильную перед жарой, но умело контролирует это и прячет под маской невозмутимости, хотя Хосок отчётливо видит, как импульсивно «бегают» глаза Джея по бару, и тот сглатывает.       — А почему «Джей»-то? — вдруг довольно громко спрашивает Хосок, после чего вливает в себя первые глотки охлаждённого пива.       Хорошо, очень хорошо… Тянущая боль в икрах и гудящая кровь в висках мутнеют от осознания того, что Хосоку комфортно находиться в баре Джея, в котором ужасно пахнет потом, маслом и выпивкой и сидят насупившиеся якудзы с выбритыми головами и деревянными бусами. Смакует.       — А потому что Чонгук, — между делом отвечает бармен, вычищая блюдце от жареной картошки. — Да и Чон к тому же… Видишь вывеску на английском? Вот и думай, недалеко уйдёшь.       — Вижу, понял, — и он слабо улыбается очередной тучной женщине с короткой стрижкой, держащую белую сумочку и жужжащую «Мотороллу».       — Вот веришь ты мне или нет, но я дверь сюда подставкой от микрофона открыл, — торопливо проговаривает Джей каким-то повеселевшим голосом в то время, как Хосок впитывает все его слова, как губка, и отпивает пиво. — Ключ провернул — заела. Вот, поменяю на неделе. Если вообще вспомню.       — А я в институте восстановился, — смотря в пустоту и удерживая зрительную точку на собственном отражении, Хосок находит странным излишнюю разговорчивость Джея, но не имеет мотива остановить того, потому что ему нравится это.       А затем в мгновение ока запивает виски, облокачиваясь вперёд и широко поставив локоть.       — Только не говори мне, что ты, сцепив волосы резинкой, сидишь в юката, украшенном цветочками, и бодренько поигрываешь «White Room» и «Мадам Баттерфляй» за органом.       Джей уверен, что Хосок из тех типов, которые находят успокоение в табаке, женщинах, музыке (преимущественно джазе) и выпивке, но при этом он не разбирается ни в чём, и что не дай ему — ему понравится. Конечно, понравится, потому что нет опыта и сравнивать не с чем. Но, говорят, опыт — это обычно сгусток заблуждений, поэтому Джей не уверен в этом парне и хочет распробовать его.       Ни о каких пряных нотках речи быть не может. Хосок не такой уж и тонкий любитель виски — скорее ревностный потребитель.       — Нет-нет, — пытается он успокоить скорее себя, чем Джея, чем оправдывает ожидания того, — сначала годичная стажировка в стране, а потом и послать могут.       Женщина с белой сумочкой возле него выглядит взволнованной, каждый раз проверяя телефон, и, не выдержав, поспешно удаляется в туалет, семеня ногами в белых балетках.       — Никаких особых планов у меня не было. Вот, тётушка умерла в Шанхае, и отец говорит мне: «Лучше бы вместо неё умер ты». Я аж обалдел, — сознаётся Хосок, наблюдая, как якудза промачивает вспотевшие виски и лоб и бросает смятую салфетку в пустой стакан, в котором поблёскивают остатки алкоголя. — Про Шанхай… Был тут недавно парень, — и Джей проводит ладонью чуть выше своей головы, — под сто восемьдесят, ну, рассказывает, дескать, станет первоклассным пилотом и будет бомбить Шанхай. Волосы выбеленные, плохо залаченные, на лице ни одного элемента косметики, пришёл в сером худи и спортивках. Говорит внятно. И с приколами, и интересный парень. Такой, как ты.       Он не до конца понимает, к чему заводит диалог о посетителях, чем отпугивает якудзу, торопливо расплатившегося и чуть не уронившего стул оттого, что резко одёрнул пиджак, висевший на нём.       «Интересный», — крутит в голове Хосок, пробуя слово на вкус и чувствуя какую-то недосказанность.       Сидя с разноцветными браслетами вместо часов, он неловко поправляет воротник белой рубашки с золотистым швом и пересчитывает застёгнутые пуговицы на тёмно-синем жилете, строгая линия которого обтягивает грудь и хорошо выглядит вместе с брюками-клёш под тон. «Зализанный», превосходно уложенный и сложенный, Хосок закусывает уголок рта и обдирает его зубами, крутив бокал в его руке по часовой стрелке. Мягкий свет аккуратно облегает каждую мышцу его лица, обводя ровной тенью места впадения глазниц, плавную линию подбородка и каймы небольших губ. Чуть улыбающееся, с полузакрытыми глазами лицо, как статуя Будды, — человек с таким лицом побеждает голыми руками.       Оплатив счёт, даже оставив чаевые в размере десяти процентов (хоть и не принято), Хосок хватает жёсткие лямки сумки в небольшую ладонь и почти выплывает из «Джей-бара», окутанный собственными опустошёнными мыслями и неясными грёзами.