Люди с обочины — namjin
4 октября 2020 г., 18:00
Дождь размеренно тарабанит по стеклу, глухим звуком ударяясь об окно придорожного кафе и стекая к обетованной земле. Высокий фонарь на территории заправки, свет которого широкими мазками вливается в небольшое помещение, буквально на пять цубо, подсвечивает разводы пыли и обтягивает автоматы и тёмно-коричневые диваны, по качеству отделки похожие на кресла в самолёте на короткие дистанции. Мигает приплюснутый терминал.
В спёртом воздухе витает пыль; тишину, что кажется отчасти хрупкой, прерывает частый звук перелистывающихся страниц, пожелтевших от времени и качества, и приглушённое постукивание ложки о стакан, доносившееся с другого угла кафе. За стеклом висит пожелтевшая луна, похожая на фонарь и рожу с картины Пауля Клея — «Ошибка на зелёном фоне». Абэ Кобо пишет, что бессмысленно желать идеальное лицо, прогресс современного искусства складывается из хаоса, как и пропадающая гармоничность и красота лица в восьмиугольных лицах Пикассо. Да что это такое — красота?
Можно ли сказать, что в темноте все люди боятся, подозревают друг друга, враждуют между собой? Анализируя каждое высказывание из книги Кобаяси Хидэо, Намджун, гладко выбритый и пахнущий смесью одеколона и пота от продолжительного времени за рулём, думает, что превращается в ребёнка, бегущего сквозь темноту, заткнув уши. Углубляясь в мир, возникший из литературы и старого кино (по типу «Кабаре») Намджун отвлекается на прекратившийся перестук ложки и оглядывается, скользя уставшими глазами по сплошному тексту, и не замечает, как к нему неспешно подходят две фигуры, а людей становится всё больше.
Он торопливо поднимает растерянный взгляд, замечает усилившуюся пургу в окне противоположного угла и понимает, почему люди волной вталкиваются в кафе, из-за чего это похоже на давку на британском футбольном поле. Бегло окинув толпу взглядом, Намджун рассматривает подошедшего парня с кассы в красной куртке поверх чёрного фартука и какие-то знакомые (потому что той же расы) правильные и немного округлённые черты привлекательного парня рядом с ним, у которого слезятся глаза от холода и подрагивают руки.
— Простите, — окликает Намджуна парень с кассы, в лице которого видна нервозность, а голос становится твёрже, — все места заняты, Вы не против, если мы подсадим его, — он кивает на рядом стоящего парня, сжимающего жёсткие на вид лямки сумки в покрасневшей ладони, — к Вам?
— Пускай садится, — отвечает Намджун каким-то расслабленным и спокойным голосом, и в его тоне слышится что-то неживое.
Он хочет улыбнуться, но считает это лишним, потому что боится отпугнуть этого парня с сумкой и испортить первое впечатление.
— Спасибо, — вдруг бодро роняет тот и аккуратно садится напротив, перед этим слегка качнув головой и наклонившись, как бы из привычки и вежливости.
Сейчас Намджун жалеет, что люди сделаны не из металла, потому что, находясь рядом с парнем, возможно, той же национальности, он чувствует какое-то лёгкое волнение и неловко сглатывает, рассматривая «соседа». Округлённая, даже мягкая физиономия выглядит сглажено, и искрящиеся из-за пелены слёз глаза становятся больше, как пухлые губы от ветра и холода, точно у девчонки. Но через некоторое время, проведенное в отопленном помещении, такие детали утрачивают себя, и лицо парня становится более вытянутым, а сам он — старше.
Он заказывает рис с карри и горячий чай, разминая пальцы и запястья, и Намджун, всё это время отвлечённый от книги, снова смотрит в окно, в этот раз повернув голову в ту сторону, где стоит его Вольво XC60.
— Суровая погода, правда? — проговаривает парень на стандартном корейском и сжимает брови к переносице, из-за чего особенно отчётливо проявляется ложбина между ними. — Монтана… Или ты, ну или Вы, местный?
Он не знает, обратиться ли к Намджуну как к хёну, поэтому слегка прищуривает глаза и подтягивает уголок рта вверх, изнутри выражая острое, как либидо, сомнение. Намджун, кажется, улавливает каждую его мысль, проносящуюся в голове или на лице этого парня.
— В командировке, — сухо поясняет он и поправляет объёмную куртку, под которой надета утеплённая водолазка и тёмно-синий пиджак, — непривычно здесь слышать кого-то, говорящего на корейском. Очень необычно.
— Японец? Говоришь, как… — останавливается парень и тоже переводит стеклянный взгляд в окно, и Намджун готов поклясться, что даже так видит поблёскивающий огонёк в самой глубине его глаз, и прямо сознаётся себе, что этот парень интересен ему, и он хочет распробовать его, — не знаю… Могу предположить Киото и Асахикаву. Сокджин. Ким, — протягивает он промёрзшую ладонь и слабо улыбается, когда её пожимает довольно тёплая и большая рука с тонкими пальцами.
— Ким Намджун, — роняет он перед тем, как Сокджину приносят его заказ.
Тот с тёплой улыбкой благодарит девушку с длинной светлой косой и чувствует некоторое облегчение от того, что может оставить чаевые. Намджун прячет ухмылку в рукаве куртки и возвращается к книге, и не может не признать, что начинает уважать Сокджина.
— А я сюда, можно сказать, случайно попал.
— В каком смысле?
Пурга заметает лобовое стекло «Вольво», и Намджун поджимает губы, надеясь, что он сможет выехать.
— Ну, ты когда-нибудь спал с близняшками? Лежим, значит, в постели, взмокшие и уставшие, — он вскидывает брови, искренне удивлённый от того, что Сокджин считает уместным рассказывать о своём сексуальном опыте, прожёвывая рис, — и говорит мне Запад… Ну, это я их так обозначил: эта — Восток, та — Запад. Ну и говорит мне Запад, мол в моей квартире так же холодно, как в Монтане. Посмеялись и спать легли, и вот, — я покупаю билет и сажусь в самолёт в Монтану в декабре. Круто? Да ничего подобного. Ты, наверное, уже привыкаешь мёрзнуть даже в салоне первое время, да? Представляешь солнце… Майами, там, Сан-Франциско…
— Как загорелые парни покоряют волны, а их татуированные девушки в бикини обсуждают музыку на песке, — в его совершенно безмятежном тоне голоса Сокджин находит что-то прекрасное, и ему нравится эта глубокая необоснованная хрипотца, будто Намджун только проснулся.
Размеренно помешивая небольшую горку сахара, Намджун поглядывает на утихающую пургу, сравнивая её со страстным танцем и пеной, уходящей в слив, подкрашенная в ржавой воде, и старается не ударять ложкой по чашке в то время, как Сокджин с заметным удовольствием уплетает рис и пачкает уголки рта. «Café Molinari» — читает где-то над музыкальным автоматом Намджун, слушая лёгкую джазовую музыку и отпивая горький американо, терпкий запах которого бьёт ему в нос. И состояние такое, когда пристально смотришь в одну точку, не моргая, и кажется, будто весь мир проплывает мимо тебя.
Шумит сирена проезжающей «скорой помощи»; Сокджин кладёт последнюю часть риса в рот и, прожёвывая каким-то круговым движением, как альпака, вытирает рот столовой салфеткой. От него веет какой-то беспочвенной открытостью и расположенностью к себе. Пахнет выпечкой и только что сваренным кофе. Намджун начинает ненавидеть себя, автора, которого он в то же время уважает за более раскрытые темы (потому что находит в главном герое себя, когда-то оторванного от «нормального» общества своей распущенностью и легкомысленностью), и этот запах, заглядывающий во все уголки памяти.
Сравнивая себя настоящего и того, кем он боялся стать в средней школе, он неожиданно понимает, что его высказывание «а потом проснулся нормальным» не имеет никакого смысла и вообще полностью ложное, и ему пришлось встать на скользкую дорожку, чтобы видеть себя в зеркале таким, какой он есть сейчас.
Сокджин похож на какого-то актёра, абсолютно уверенного, что вся его игра сосредоточена на его лице, но Намджун не может вспомнить ни имени этого актёра, ни название фильма, ни студию, снявшую, как ему кажется, «Нарковойну» Джонни То или «Трон» Ли Джун-ика. Мягкий рыжий свет подчёркивает морщинку у его рта, жирный блеск на губах и в глазах, как у белки, и мягкий круг лица. Его голос бодрый, будто он видит в пурге и своих словах нечто прекрасное, и заинтересованный, полной жизни взгляд неожиданно удивляет Намджуна.
— Впервые вижу, чтобы кто-то сидел с солнцезащитными очками зимой, — вдруг озвучивает Сокджин, и Намджун, расправляя достаточно широкие плечи, чешет складку у глаза, что плавно идёт к виску. — Водительские, наверное, я не прав?
Но даже спустя такое время, ловит себя на мысли Намджун, его пренебрежительный страх и неудовлетворение собственными глазами берут над ним верх, и он думает солгать.
— Да, конечно, — так и поступает он, перелистывая страницу, из-за чего чувствует какую-то пыль на пальце, — днём белый свет глаза режет. Как стемнело — снял, а убрать забыл. Кину в бардачок…
Он понимает, что мог и не лгать, потому что легенда (на самом деле сущая правда) могла оправдать и не специальность очков.
Сокджин подносит ко рту кружку горячего неразбавленного чёрного чая, и обжигает нижнюю губу, мгновенно и почти рефлекторно поджав и смяв её верхней. Намджун называет это зрелище красивым.
— Не знаю, зря ли рванул сюда, — снова говорит Сокджин, рассматривая бледность и заострённые черты Намджуна, подмечая, насколько гармонирует форма губ и разрез глаз, но бросаются в глаза незначительные недостатки — нос и большой рот, — прилетел — в аэропорту пусто, даже к губернатору штата пустили и на бизонов посмотреть позвали. В гостинице на всём этаже заняты только два номера, а здесь — толпа народа. Хотя дороги почти безлюдны.
— Люди, как растения, к теплу тянутся, — добавляет Намджун, чем оправдывает ожидания Сокджина. — И ненасытные, как саранча. Климат тот же, что и в Хоккайдо. А знаешь, что? Вот ты в какой гостинице остановился? Давай подброшу.
— «Brandin Iron Inn», — с ярко выраженным акцентом произносит Сокджин всё так же бодро и уверенно, и девушки, севшие позади Намджуна, оборачиваются на него, прикрывая рот пальцами.
— В принципе, нам по пути, — выдаёт Намджун и закрывает книгу, взяв её вместе с очками, удерживая их безымянным пальцем и мизинцем, — подвезу в тепле. Тебе какая музыка нравится?
И запоминает этот красивый момент, наблюдая, как под пластинку медленного и сладостно тянувшегося джаза Диззи Гиллепси Сокджин направляется к выходу, повернувшись головой к Намджуну только потому, что тот отстаёт на два шага. В Сокджине преобладает живой блеск в глазах и хорошо сложенное тело, скрывающееся за утеплённой одеждой, из которой Намджун подмечает объёмный чёрный свитер, как с папиного плеча, рассматривая нежную, полугустую пелену, в которую уверенно и как-то торопливо входит Сокджин, и чувствует лёгкий трепет в груди.
