Обрывки

— Выпустите! Она бросается вправо, но охранник, кажется, ничуть не запыхался и также следует за ее движением, продолжая улыбаться. — Выпустите! — кричит Падме. — Клянусь, Сенат узнает об этом! Действия Палпатина неправомерны! — Госпожа, — охранник мягко качает головой, — действия Императора тут ни при чем. — Она задыхается. — Это приказ вашего мужа. — Мой муж — джедай! — Она яростно смотрит на него, примеряясь, как бы обойти преграду, но наконец замечает рукоять светового меча на его поясе и пораженно останавливается. — Неужели? — Адепт Силы улыбается и, кажется, готов рассмеяться. — А мне он показался скорее ситхом. — Ложь! — восклицает она. — Мои люди!.. — Думают, что вы мертвы, — прерывает ее мужчина. — Приказ вашего супруга. Вам не сбежать и никак больше не воспользоваться своим влиянием. Падме задыхается и отступает на шаг, опираясь рукой об угол тумбочки. — Лорд Вейдер был весьма конкретен в своих распоряжениях, — добивают ее слова мужчины. Падме сжимает губы, яростно хочет возразить, но только непроизвольно всхлипывает — чудовище в маске, убившее всех детей Храма, никак не может быть ее обожаемым Энни.

***

Она знает, за что он полюбил ее — за этот твердый стержень, за королевскую гордость, за железную волю и мнимую неприступность. Она хочет вырвать их с мясом, бросить к его ногам и закричать: «Забирай!» А потом и упасть самой без капли самоуважения и умолять: «Но оставь меня в покое».

***

— Знаешь… Я убил их всех. Даже женщин и детей. Она судорожно выдыхает и молчит, не зная, что сказать. Они вдвоём на маленькой песчаной планете с рабовладельческой системой и абсолютным правительственным произволом. Здесь правят хатты… Какое вообще к Бейну правительство? И что она должна ему сейчас сказать? — Так ты выйдешь за меня? — наконец заканчивает он. И Падме, шокированно моргнув, полузадушенно выдыхает тихое «да». Он улыбается и всё-таки заводит корабль. Почему-то ей кажется, что теперь вся Республика для нее мало чем будет отличаться от полузаброшенного Татуина.

***

Муж мягко улыбается и, словно сквозь силу, выдыхает: — Любимая, иди спать. Падме чуть приподнимает уголки губ в деревянной полуулыбке и кивает, забираясь под одеяло. В такие дни она его боится. Утром он только смеётся, и она чувствует привычное тепло, забывая обо всем на свете — но ночью она заворачивается в третий слой одеял и дрожит от холода, идущего от него. От чистой, практически кристальной ауры смерти и намерения убить. Она лежит под тремя слоями одеял, проклинает свой ум, давно просчитавший все возможные варианты и пришедший к одному верному, шепчет молитвы забытым богам и засыпает только под утро. Опаздывает днем на сессию Сената и неловко, сонно, улыбается мужу за ужином, зная, что на все ее вопросы он ответит только одно: — Сила едина для всех. Но он никогда не уточняет, какая ее сторона.

***

Черный цвет ему не к лицу. Ему вообще не к лицу этот черный огромный шлем, тяжелый плащ на цепи и встроенная в доспех система жизнеобеспечения. Но ее мнения не спрашивают. Больше нет. Она смотрит на него, а он — на нее (по крайней мере, она так думает). — Сенатор, — скрипит его железный голос, и Падме хочется вскинуть голову и спросить: «Больше не «дорогая», Энни?» — Больше нет, — скрипит снова железный голос. Она с ужасом отшатывается, натыкаясь спиной на клонов, стоящих у дверей. Она хочет дернуть хотя бы одного, оттолкнуть, но не может из-за тяжелых магнитных наручников на ее запястьях. «Он читает мои мысли», — понимает она. — Сенатор, — скрежещет Вейдер. — Где мои дети? «Не наши», — с отчаяньем осознает Падме. — Именно, — качает в согласии головой чудовище, — мои.

***

Он душит ее. Она царапает горло руками, пытаясь вырваться из невидимой хватки своего мужа. Он душит ее. Даже думать о таком страшно. Он душит ее. Его глаза совершенно лишены эмоций по отношению к ней, но тем не менее горят яростью, обращенной к другим. Он душит ее. Она больше не нужна ему. Она больше не принадлежит ему. Она потеряла ценность для него. Он душит ее. Наконец, она с болезненным хрипом умирает. Вырвавшийся из корабля Оби-Ван не успевает буквально на пару секунд.

***

На самом деле ей очень-очень страшно. Перед ней мальчик лет восьми, и он уверенно спорит на хаттском с какими-то старьевщиком. Тот замахивается на него кулаком, но мальчик стоит прямо и даже не дергается. Что-то в ней замирает, и Падме думает, что так не должно быть. Наконец, мальчик недовольно качает головой и идет по направлению к какой-то лачуге — по-другому это строение не назвать. А Падме, чуть отстав, все же нагоняет джедая, который недовольно косится в ее сторону. Спустя пару минут они в итоге решают заглянуть в ту лачугу, и она снова встречает мальчика. — Ангел, — ослабевшими губами почти благоговейно шепчет он, и Падме теряется от тона его голоса. С трудом она отрывает смущенный взгляд от приборов, спрашивая его, кто он. Мягкое сияние нечеловечески голубых глаз леденеет, и мальчик цедит: — Энакин. И я человек. Запоздало она думает: «Как будто может быть иначе». Сейчас, стоя у алтаря и трясущейся рукой неловко надевая кольцо ему на механический палец протеза, она осознает: «Может. Еще как может». Мягкий свет голубых глаз оценивает ее расчетливо и довольно — пусть спустя и десять лет, но он получил то, что хотел. Всегда получал и будет. Энакин уверенно надевает тонкий обруч кольца из драгоценного металла на ее палец и мягко целует свою жену. Она закрывает глаза и дрожит — его губы холодные. Она поднимает взгляд и успевает заметить золотой блеск в его глазах и светлеющий вокруг него воздух. «Я убил их всех», — будто мягко напоминает он. Падме хочет отвернуться, но не может. Больше нет.

***

— Энакин! — окликает его Оби-Ван, и мальчик чуть наклоняет голову, интересуясь, что произошло. — Да, мастер? — почтительно спрашивает он, а спустя пару минут рядостно улыбается, благодаря: — Вы лучший, мастер! — Энакин! — зовет его устало Оби-Ван, и юноша нетерпеливо оборачивается. — Мастер? — спрашивает он и так же устало кивает: — Да, мастер. — Энакин, — произносит Оби-Ван, смотря на своего ученика, стоящего впереди. — Мастер, — приветствует он своего учителя, даже не обернувшись. — Энакин… — шепчет Оби-Ван заживо горящему бывшему ученику. — Ненавижу! — выплевывает в ответ ситх. — Ненавижу тебя, Кеноби!

***

— Даже не будешь притворяться? — удивленно спрашивает Лея, опираясь спиной об обшивку корабля. — Нет смысла, — лениво тянет мужчина, не отрывая внимательного взгляда янтарных глаз от нее. — А Люк так восхищался тобой, — приподнимает она бровь, — гордился, что спас тебя. — Пусть, — он пожимает плечами, — мне не жаль. — А уничтоженные тобой планеты тебе не жаль? — А должно? — Ты! — шипит она. — Твой отец, — наклоняет голову Вейдер. — Что, все сложнее, чем казалось? Лея молчит в гневе, смотря на него. — Что же, — он пожимает плечами, — смирись, тебе не сбежать. Она хмурится. — От крови в своих венах ты никуда не денешься, — он довольно улыбается. — И, может, мой внук… — Пошел прочь! — Она кричит. — О, нет, — улыбается ей отец, — так просто тебе меня не прогнать, милая. Он пытается вытереть слезы, собравшиеся в уголках ее глаз, кончиками пальцев, но его рука проходит сквозь нее. Призрак с сожалением криво усмехается.

***

— Энакин, — она с тревогой зовет его во сне. — Энакин! — вскрикивает она. — Тшш, — он успокаивает ее, крепко обнимая. — Я здесь, дорогая, я с тобой, я защищу тебя. Падме рыдает, сжимается в его объятиях, прижимается сильнее к нему и дрожит. Он гладит ее по спине, умоляет успокоиться и мягко целует в лоб, обещая сберечь от всего. Она икает от слез, пытается улыбнуться и говорит, что верит ему. Энакин действительно может защитить ее от всего. Кроме самого себя. Она прикрывает глаза, стараясь не смотреть на до сих пор идущий от Храма дым. Три часа назад ей звонил Бейл и сказал, что юнлинги мертвы. Два часа назад вернулся домой ее муж, и на его одежде было слишком много крови. Оби-Ван так и не вышел на связь. Энни прижал ее сильнее к себе и пообещал, что теперь все точно будет хорошо. Тело Падме сотрясли новые рыдания. Он ничуть не изменился.

***

— Чудовище, — выдыхает Лея уже без сил, пока призрак отца пытается погладить ее по спине, но руки проходят сквозь тело. — Кто? — мягко спрашивает он. — Ты! — яростно вскрикивает она. — Во что ты превратил его? Моего сына?! — Моего внука, — мягко поправляет он ее, но взгляд янтарных глаз абсолютно безразличен. — Ты заставил его убить своего отца, — шепчет она. — Он сам так решил, — качает головой он. — Ненавижу, — сипит Лея. — Прекрасная эмоция, — соглашается Вейдер. Она роняет голову в ладони и плачет от отчаянья. — Ты должна гордиться им, — произносит он довольно, — наша кровь сильна, и наследие наше живо. — Он усмехается. — Девчонка, на которую вы поставили, скоро умрет. Не будь глупой, иди к сыну, Лея. — Нет! — она яростно качает головой. — Жаль. — Вейдер встает, медленно исчезая. — Я думал, что в тебе моя кровь сильнее, чем в твоем брате, — она цепенеет, — ведь он пошел в мать, а вот ты… Он исчезает, а она наконец остается один на один с пустым гробом — всем, что осталось от ее Хана.

***

Падме беременна. В ней его кровь и плоть. В ней цвет жизнь. В ней растет сила. Он носит жену на руках, нежно ее целует и тепло улыбается. Его глаза сверкают, а она аккуратно гладит живот. Пока в ней их дети, пока они еще маленькие, пока они нуждаются в ней, он ее не убьет. Падме реалистка, а ее муж чудовище. Для мира она мертва де-юри, а через пару лет — и де-факто. Она не строит надежд и не питает иллюзий. Он. Ее. Убьет. И она сама в этом виновата. Она ласково прикасается к пока еще плоскому животу и прикрывает глаза. Реван побери, как же она ненавидит его. Кольцо на пальце цепляется за ткань платья, и она осторожно нить за нитью распутывает узел. Как же сильно.

***

Наверное, она невнимательна. — Падме, — восхищенно выдыхает он. Точно. Невнимательна. Она улыбается юноше одной из своих лучших улыбок и осторожно обнимает в ответ. Они не виделись больше десяти лет. Как же он вырос. Кажется, будто ни капли не изменился, наверное. Может, стал мягче? Да, верно, его глаза сияют, так же как сияли в детстве, верно. Или же… Нет. Почти забытое чувство страха поднимается в груди, и Падме тяжело оседает в кресло. — Мы защитим тебя, — обещает Энакин. Она слабо улыбается и обнимает себя. Ей кажется, что ее ничто не спасет. Все верно. Ничего не изменилось. И почему магистр не чувствует? Самое страшное, что уже случилось — он сам. Холодный, темный и глубокий, будто звездная ночь, океан силы накрывает ее с головой. Она хочет закричать.