Обрывки

Она — целый мир для него. Крупица солнца, песчинка счастья в огромном море ужаса и войны. Она — звезда, она — восхищение, она — непоколебимость. Она умирает. Каждый раз, ночью — во сне, днем — в видениях. Сотни и тысячи раз, дни и годы, она задыхается, он не знает, от чего, шепчет его имя и умирает, затихая, тихо качнув головой, прикрывает глаза, будто собирается уснуть, и умирает. На самом деле, ему больше не страшно. Он гладит ее мягкие локоны, улыбается ее умиротворенному выражению лица во сне, клянется, что положит мир к ее ногам, и больше ни капли не боится. Он привык. *** Он просыпается с криком, царапает горло, валится с кровати и начинает хрипеть не в силах сделать вдох. В глазах темнеет, он отчаянно царапает ковер незнакомой ему комнаты, кто-то подхватывает его, переворачивает на спину, кажется, он рвет на себе одежду, пытаясь убрать то, что его душит, но на деле рвать уже нечего и его горло открыто. — Энакин! — слышит он отчаянный крик. С трудом фокусирует взгляд и наконец делает первый осознанный вдох. Кислород обжигает легкие, и он снова с хрипом вдыхает новую порцию воздуха. Сердце замедляет свой темп, его руки свободно падают на пол и, прежде чем сознание ускользает от него, он наконец выдавливает из себя: — Оби-Ван, — учитель замирает, смотря на него широко раскрытыми глазами, — ненавижу. *** Жена аккуратно перебирает пряди, перекручивает их, закалывает шпильками выбившиеся пучки волосы и наконец успокаивается, пока Дорме толстым слоем наносит ей на щеки круги румян. Он стоит, прислонившись к косяку, и хмурится, глядя на нее. Она поворачивает голову, жестом останавливая Дорме, и тихо спрашивает: — Милый? — Не думаю, что люблю тебя, — выплевывает он, любуясь ее шокированный взором. Пудреница падает из ее ладони, он видит, как разбивается зеркало, отражение комнаты в нем искажается, а пудра тонким облачком оседает на дорогом ковре, купленном на каком-то аукционе еще года три назад. — Милый? — все, что она может сказать. — Нам стоит развестись, — холодно заканчивает он. Она вскакивает, следуя за ним до выхода из ее апартаментов. — Все было ошибкой, — он замолкает. Она не может проронить ни слова. Он входит в лифт, двери за ним медленно закрываются, но он все еще может видеть слезы на ее щеках, он мягко улыбается ей, и она отшатывается наконец, скрываясь в своих покоях. Он хмурится. Бьет кулаком по двери лифтовой кабины, и Сила вспыхивает золотом перед ним. На нижних этажах вылетают окна, стены угрожающе скрипят, и сам мир, кажется, готов погибнуть в ту же секунду. — Живи, — тихо шепчет он, — не умирай. *** Она просыпается, хватает ртом воздух и смотрит справа от себя, на лежащего мужа. Перед ней расцветают тысячей вспышек брызги лавы, гремят выстрелы, доносящиеся из горящего храма. Ей слышится крик детей. — Милая, — тихо спрашивает муж, — спи, милая, — невнятно бормочет он, — клоническая война, — неразборчиво продолжает он, — нескоро увидимся. — Нет, — трясет головой она, в панике смотря на уснувшего мужа, — нет, — шепчет она, глядя на его изможденное лицо. Слезы продолжают капать, и она почти мертва внутри. Хватает ключи от спидера и сбегает. *** Он медленно встает, взгляд проясняется, но ему до сих пор кажется, что потолок комнаты падает на него, пол ускользает из-под ног, а стены сжимаются все сильнее. — Энакин, — тихо зовет его Оби-Ван. Он вздрагивает. — Что тебе снилось, Энакин? — отводит взгляд Кеноби. Он смотрят прямо, пристально, не отводит взгляда и хрипит: — Мертвецы, учитель. — Спи, — уговаривает его Кеноби, и он послушно ложится снова. Отворачиваясь к стенке, он включает датапад, и смотрит на выступление своей живой жены в сенате, на одобрительные кивки канцлера, и тихо плачет, прижимая планшет к себе сильнее. На нем застывшее изображение его жены, которая протягивает руку, уговаривая членов сената, его мертвая жена просит их проголосовать за скорейшее прекращение войны, жена, умершая двадцать три года назад. — Что мне делать, — шепчет он, — что мне делать, Люк? *** Это его внук. Точнее, его труп. Он садится перед ним на колени и мягко спрашивает: — Зачем, ребенок? Ради чего, милый? Никто ему не отвечает. Сила кружит ураганом во вселенной, сотрясаются межмировые барьеры, и, кажется, она готова уничтожить все и вся. Сила ласково, будто обеспокоенный родитель, обнимает его за плечи и открывает перед ним все горизонты, но его внук мертв. Окончательно и бесповоротно. Ни призрака, ни далекого эха, даже отголоска его существования. — Ты должен был жить, — шепчет он. Его полупрозрачная фигура мерцает. Он больше не видит ни в чем смысла, смысла на деле никогда и не было. Эфемерная рана от лезвия под сердцем будто горит, и он клонит голову вниз. — Хорошо, что ты мертв, — наконец произносит он, — больше не будет боли, — молчит, — спи. *** Это все ошибка. Одна большая чудовищная ошибка. Его разрывает на несколько частей. Он молча смотрит на разглагольствующую жену, которая энергично взмахивает руками. Он устал. Его все боятся. Его опасаются. Его боготворят. Его любят. Его ненавидят. Он хочет умереть. Он хочет, чтобы увидели настоящего его, человека, мужчину, уставшего адепта силы, который даже не знает, на какой он стороне. Он хочет, чтобы она увидела в нем мужа, а не политическую фигуру. — Энакин, мой мальчик, ты достоин большего — Энакин, ты войдешь в совет, но не как магистр — Следи за канцлером — Совет ничего не понимает — Отпусти ее — Я знаю, как спасти ее — Энакин, ты же согласен, что это неправильно — Энакин, я продолжу свою политическую карьеру — Ты мне как брат, Энакин — Ты еще не готов, Энакин — За Дуку отправится Оби-Ван — Мы убьем канцлера — Энакин, что происходит, к чему было объявление об Империи? — Что с Советом Джедаев, Энакин? — Что с Храмом, Энакин — Что происходит, Энакин Он смотрит на тела джедаев у его ног. Смотрит на канцлера. Он мертв. Его не существует. Он не знает, что он делает. Не знает, почему и зачем. Не знает, почему он заботится о ней. Ему уже все равно. — Вы спасете ее? Они оба знают, что в этом вопросе нет никакого смысла. Он безумно устал. Он уничтожен ими всеми. Стерт с лица земли и, кажется, даже сила больше не может понять, существует ли он. — Да. Он падает на колени. — Встань, Дарт Вейдер. Это конец. Так пусть же будет страх. Энакин Скайуокер мертв. *** — Мастер Скайукер! К нему подбегает маленький ребенок и приветственно кивает. Он чувствует, что сейчас умрет. Чувствует, как ноги начинают подводить его, и он вот-вот рухнет перед этим радостным ребенком. — Энакин? — спрашивает Оби-Ван, придерживая его под локоть. По виску катится капля пота, и он монотонно, почти как дроид, спрашивает: — Да? — Я хочу пожелать вам хорошего дня, Мастер Скайуокер! — Спасибо — почти неслышно выдыхает он, вырывает локоть из хватки Оби-Вана, и быстрым шагом пересекает тренировочную площадку для юнлингов. «Магистр Скайуокер!» — гремит крик ребенка в его голове, — «Их слишком много! Что нам делать?» *** На самом деле, странно было бы, останься он. Энакин пожимает плечами, мягко улыбается, чего не делал уже лет двадцать, и откладывает световой меч. — Удачи Вам, Мастер Йода, — ласковым голосом желает он. И смеётся, тихо, почти нежно, прикрывает глаза, сбрасывает мантию и уходит из Храма. Наверное, его ждёт жена, он не идёт к ней, он печально смотрит на её апартаменты и пролетает мимо. Он мертв. Он жив. Он джедай. Но больше он ситх. Его душит это место, он задыхается в нем — лжецы и лицемеры правят им. В Империи все было кристально ясно. Она — зло в чистом виде, и он упивался этой определённостью. Он откидывается на спинку сидения пилота, вводит координаты и готов засмеяться от иронии. Снова и снова. — Система Мустафар, — отдаёт он приказ дроиду. Пожалуй, избавление от сепаратистов будет прощальным подарком. *** — Мы не знаем, чего он хочет, — Оби-Ван привычным жестом потер подбородок и снова принялся пересекать комнату взволнованным быстрым шагом, — хотя, конечно, логично предположить, что власти, как и все они. Энакин согласно кивнул и сделал первый глоток кафа, продолжая пролистывать файлы, на которых были изображены места сражений и битв. — Он ситх, — начал юноша, — это мы знаем точно, — он выдохнул, — ситх, который подмял под себя Дуку и сепаратистов, и он точно не работает на Сидиуса. Скайуокер рассеянно провел ладонью по волосам и пожал плечами: — Вы правы, учитель, мы действительно почти ничего не знаем. Встревоженный Оби-Ван замер у окна и грустно качнул головой: — Их всегда двое: учитель и ученик, — он замолк, — но тогда, кто такой, Сила побери, этот Дарт Вейдер? — Кто знает, — Энакин откинулся на спинку кресла, внимательно смотря на Кеноби. Оби-Ван замер и медленно сел напротив своего ученика, тяжело вздохнув, закрыл лицо руками и поджав губы наконец произнес: — Враг, — Энакин заинтересованно посмотрел на него, — не больше, не меньше, то, как он безжалостно убил тех рыцарей-джедаев, которые столкнулись с ним, подтверждает это. — Я могу только снова согласиться с вами, — юноша почтительно склонил голову, — Мастер. *** — Вейдер! — крикнул мужчина, зажигая световой меч. Фигура, закутанная в темные одежды, замерла у ступеней Храма Ситхов и, кажется, разочарованно вздохнула. — Тебе не уйти, — веско обронил второй Рыцарь, тоже зажигая клинок. Фигура, кажется, покачала головой, оборачиваясь к ним. Мужчины отшатнулись, на секунду эмоции овладели молодым юношей, стоящим рядом со своим учителем, но выражения лица его мгновенно стало нейтральным. — Вы обвиняетесь в предательстве, — мрачно начал он, — Рыцарь Скайуокер. — Может быть, мы сделаем вид, что ничего здесь не происходило? — мягко предложил ситх, так и не достав меча. — Даже не надейся. Резко произнес Рыцарь, и Скайуокер раздраженно прошипел сквозь зубы: — Я слишком стар для всего этого дерьма. Прежде чем старший мужчина кинулся в атаку, его ученик захрипел, царапая себе горло, медленно оседая на землю. — Как жаль, Оби-Ван снова будет расстроен.