Обрывки

Миф

Говорят, десятки, сотни лет назад наследник Императора встретил лесного бога и предложил ему свою душу взамен на победу в войне против тирана-отца. - Съешь сердце красавицы рода Амидала, - велел дух, - и ты станешь сильным и смертоносным, верным и благородным, красивым и честным. Юноша послушался бога, прокрался сквозь кордоны и гарнизоны охраны красивого поместья и убил младшую дочь семьи. Война была выиграна, и молодой принц победил, став следующим Императором. Он купался в золоте и богатстве, в славе и почете, и не было ни одной, кто не хотела бы стать Императрицей. Тогда дух пришел снова. - Отдай мне свою душу, окунись во тьму и будь верен ей. - Дух склонил голову. - Сойди с ума и убей все, что тебе дорого – это и будет твой платой. Голодай так сильно, как никогда, молодой вендиго. Император обезумел, и его молодая жена едва успела спрятаться, прежде чем он успел бы сожрать и ее. Императора убили, собрали самых сильных воинов и с трудом одолели монстра, государство успокоилось. Но внутри Императрицы цвела новая жизнь. Следующий Император, благородный, красивый и умный, сошел с ума, едва ему перевалил третий десяток, и поклялся снять проклятие, после убив своего старшего сына. Вереница смертей росла, и семья Амидала вечно холодно и беспристрастно наблюдала за тем, как отцы убивают детей, а дети - отцов, пока однажды в жены не попросили их дочь. Вооруженные пушками, ружьями, стрелами, копьями, мечами и кинжалами, зубами и кулаками, каждый член семьи был готов стоять до последнего, защищая старшую дочь. Они умирали и воевали, проливали слезы и кровь, пока последний член Императорской семьи не умер. Покой снова начал распространяться в Империи.

***

- Падме, - бабушка мягко потянула ее за волосы расческой, а потом погладила своей теплой рукой, заплетая косы, - не стоит, - мягко заметила она. - Но он красив! - Девушка мгновенно обернулась. - Богат и статен, и он любит меня! Бабушка мягко покачала головой, уложила жемчуг внучке на шею, мягко забирая пряди назад, и тут же бросила ледяной взгляд на служанок, которые опустили головы. Женщина достала из шкатулки серьги с рубинами и начала аккуратно примерять их внучке – наконец утвердительно кивнув, защелкнула застежки. Тяжелые камни тут же оттянули мочки, и Падме поморщилась. Бабушка окинула ее холодным взглядом. - Крепись, - наказала она, - раз так хочешь встретить своего возлюбленного. Рубины - кровь камней, кровь детей, кровь жен, кровь мужей, кровь каждого члена нашей семьи, отдавшего жизнь за наши. - Герцогиня нахмурилась. - Проклятые потомки Императора, чудовища, - сплюнула она. - Хорошо, что мы их всех истребили. Падме подняла взгляд и посмотрела на разозлившуюся бабушку, наклонила голову, и длинные серьги тихо и глухо ударились о жемчуг бус. - Ты редко говоришь об этом, - заметила девушка. - Ты выходишь замуж. - Женщина возложила руки на плечи внучки. - Его родословная сомнительна, пусть он тоже и герцогской семьи, но, - она воздела палец, - мы должны быть уверены, что гнилая кровь этих людоедов пропала, что проклятия больше нет, что все кончено! Девушка звонко рассмеялась, приобнимая бабушку за руки и улыбаясь ей счастливой улыбкой. Белая фата, украшенная бриллиантами, стекала по ее спине, мерцая в теплом сиянии свеч. - Энакин не людоед, - она улыбнулась еще ярче, - и не проклят. - Посмотрим, - прохрипела женщина, - рубины покажут. Они медленно вышли из комнаты - слуги несли шлейф, а сама невеста опустила голову в букет полевых цветов, душистый-душистый и, кажется, совсем не предназначенный для герцогской свадебной церемонии, но она так хотела. Двери перед ней распахнулись, и невеста подняла голову, улыбнувшись своему жениху. Он счастливо улыбнулся ей в ответ, и они оба стояли в нетерпении, ожидая своего часа, ожидая последнего слова священника. Рубины молчали, свисали темными каплями крови в золотых формах, закованные цепи, почти черные и безмолвные. Но сквозь них, сквозь из темную, почти черную поверхность на мир смотрело и скалилось чудовище бледной кожи и золота в глазах, огромных окровавленных рогов и ненависти во взоре, странно волшебно очарованное своей теперь уже женой.

Демон. Ангел. Замок.

Ей пять, и она осторожно перелистывает старинную книгу. Настоящую книгу - бумажную, сделанную сотни лет назад древними умелыми мастерами, которые макали кисти в маленькие бутылочки с водой, плавным движением руки мешали краски и создавали чудеса, раскрашивая яркими оттенками ныне потертые иллюстрации. - Мама, - спрашивает Падме, - что это? Девочка осторожно указывает на темную фигуру, черную как смоль, усыпанную золотом, льющимся с нарисованного бледно-голубого неба. Фигура - человек, а может, монстр или даже чудовище. Держит в руках раскаленный до бела шар солнца, лучи которого, кажется, вот-вот проткнут его, но так и не касаются силуэта чудовища – то улыбается темной, едва заметной улыбкой, и его глаза горят холодными и бездушными лунами, взирая на Падме со страницы. - Демон, - мрачно отвечает ее мать, проводя с опаской по странице книги и отдергивая пальцы. - Говорят, их не видели давно, - она с шумом вздыхает, - говорят, что они не появлялись сотни лет, говорят, что они правда были. Мать вздрагивает, делает шаг назад, а потом еще и еще один, останавливается у окна и замечает будто невзначай, но сцепляет руки и губы ее плотно поджаты - женщина боится. - Они похищали самых красивых, - ее лицо искажается горем, - самых благородных. - Она внезапно смеется: - Ангелы - так они их называли, - мать резко поворачивается к дочери и глаза ее горят огнем страха, - похищали и запирали в черных комнатах своих замков, украшенных всеми сокровищами мира. И не отпускали никогда, - ее голос становится громче, - никогда! - почти кричит мать. Замок на Мустафаре - произведение искусства. Черная прямая стрела, он возвышается к багровым небесам и омывается потоками красной лавы. Замок - огромен, замок - прекрасен, замок - построен для нее. Этот замок - принадлежит ему. Она одета в белое. Он всегда оставляет ей только белые наряды, и она каждый раз с ужасом смотрит на них, смотрит на белоснежные, будто сотканные из зимних облаков струи ткани, на золотые нити, вплетенные в ее волосы, и на тиару на ее голове. - Ты ангел? - спрашивает маленький Эни, когда он впервые встречает ее. И только спустя десятки лет после прочтения той старой, древней, по-настоящему древней книги Падме узнает, что картина называлась "Демон, похищающий для ангела звезду". Ей хочется горько рассмеяться, как мать поджать губы и разрыдаться. Она не роняет ни слезинки. Она знает, как выглядят молодые демоны, без темных одеяний, без бездушного сияния лунного света в глазах и без той ужасной улыбки. Демоны - маленькие мальчики с золотыми волосами, голубыми, как самое чистое и прекрасное летнее небо, глазами, и они сияют улыбкой, озаряя каждый уголок темной вселенной. Но потом, девушка вздрагивает, они накидывают черные мантии, счастье искажает гнев и мальчики превращаются в чудовищ. Теперь она знает, когда служанка, которую иногда начинает трясти, зашнуровывает сложные банты на спине ее белоснежного летящего платья. Замок, ослепителен, как в сказках, в нем - все сокровища мира, а она – самое главное. Она здесь одна. Теперь она понимает. Теперь она хочет выбраться. Теперь она не может.

Гадалка

За день до коронации ее не тревожат, мягко обнимают ее руки матери, ласково ерошит и портит тщательно завитые в сложной прическе локоны ладонь отца и с тихим криком счастья ее обнимает кузина. Они лежат на одном из пляжей, подставляя солнцу мокрые волосы и едва видные веснушки, плещутся в воде и строят замки из песка. Сестра нежно заправляет ее торчащие во все стороны волосы, и Падме не выдерживает, улыбается и поправляет волосы кузины: - Ты ласковая как солнце, - замечает четырнадцатилетняя Падме. Кузина звонко смеется в ответ, крепко сжимает юную пока еще не Королеву в объятиях и мягко поправляет: - Солнце не ласковое. - Она со смешком дразнит сестру легким щелчком по носу. - Глупышка, оно опасное и жестокое, того и гляди сожжет, если пробудешь под ним слишком долго. Падме дуется и спустя мгновение валит сестру на песок, прямо на построенный ими замок, та возмущенно вскрикивает и кидает горсть золотого песка прямо в Падме – она мгновенно жмурится, пока искрящиеся на солнце песчинки пролетают мимо ее лица. Не выдерживая, они снова громко смеются и опять идут купаться в теплой воде озера. Ни одна из них не может забыть о том, что будет вечером. Когда ночь темной вуалью окутывает сады поместья, окрашивает розовые лепестки роз в багрово-красный, небо в пурпурный, а землю в черную мглу, Падме ведут в сопровождении королевской охраны в дворцовый комплекс, подводят к воротам маленького ветхого дворца и сенатор Палпатин чуть толкает ее в спину. - Иди, - шелестом опавших листьев звучит его всегда бодрый голос, - это - традиция. Падме глубоко и смело вздыхает, делает робкий шаг вперед. А за ним еще один. И еще один. Следующий. Девушка, еще девочка, с трудом открывает большую и почти иссохшую дверь, которых не делают уже веками, смотрит с удивлением на старый, обветшалый интерьер, и наконец в середине входной залы за маленьким столом она замечает миниатюрную, кажется, совсем еще молодую женщину. Темноволосая, зеленоглазая, она медленно курит сигарету и раздраженно оглядывает этот маленький дворец, жалуется только вошедшей Падме: - Они всегда приводят меня сюда, сетуют на традицию, но все равно позволяют проводить это в таком убогом месте! - Я могу это изменить! - вздергивает подбородок Падме. Женщина искренне смеется, тушит сигару о стол и отбрасывает ее в сторону. - Не можешь, - доверительно шепчет будущей королеве она, - да и не будешь! - Женщина разочаровано фыркает. Падме нахмурившись смотрит на нее, но потом все же подходит к столу и отодвигает стул, садясь напротив гадалки, говорит: - Ну так скажите, вы же должны предсказать мое будущее! Указать мне на процветание! Даже если это простая формальность. - Глупышка, - гадалка ласково улыбается, берет ее ладонь в свои руки, нежно заглядывает в глаза, – благословленная, одаренная глупышка. - Женщина грустно улыбается. - У тебя есть все и у тебя будет все, - она гладит девочку по голове, - но, знаешь, тебе придется выбирать. - Выбирать? - Младшая из Набери чуть наклоняет голову. - Конечно, но твой выбор сложен и даже опасен. Знаешь, - гадалка садится чуть ближе, - когда у человека много силы и власти, когда он могущественен, тогда сила и власть априори перестают быть силой и властью - они становятся слабостью. - И я буду слаба? - угрюмо спрашивает Падме. - Нет же, глупышка, - та снова ласково улыбается, - у тебя будет выбор: приблизиться к такой силе или отдалиться от нее, от этого зависит все. - Женщина снова заглядывает ей в глаза. – Бедняжка. Падме снова хмурится, как-то обиженно смотрит на нее и стискивает упрямо маленькие кулачки, впиваясь взглядом в аккуратно подстриженные ногти: - Тогда я просто должна решить, куда направить ее, верно? - О милая, - гадалка гладит ее по голове, - это не тебе решать. Просто думай о том, будто ты приближаешься к солнцу. - Солнце ласковое, - бормочет тихо девушка, и гадалка прикрывает глаза. - О да, - тихо шепчет она. - Он будет ласков к тебе. Лишь стоя среди горящей лавы Мустафара, раскаляющей воздух и иссушающей ее кожу, пугающей ее, она вспоминает эти слова, с силой сжимает живот и просит его остановиться. - "О милая, это не тебе решать", - проносятся слова гадалки в ее угасающем сознании, когда она падает оземь. Энакин - словно солнце, и он сжигает ее дотла. Перед смертью, смотря на своих детей, она все еще думает: был ли этот выбор правильным?

17

Чудовища... всегда остаются чудовищами. Они примеряют маски, пытаются изгнать из себя то, что так пугает их, пытаются избавиться от этого тревожащего чувства ужаса, когда их накрывает белоснежной пеленой истины осознание свершенного. Они проживают мирно остаток своей жизни, но всегда прекрасно осознают, на что они способны, что они могут совершить, и никогда не знают, когда будет рецидив, когда здравомыслие покинет их и когда на этот мир взглянет нечто иное: хладнокровное, гордое, сильное, уверенное, безумное, такое бесчеловечное. Но всегда, всегда в конце концов остается нечто настолько опустошенное, бездушное и потерянное, что невозможно понять, кто перед тобой, осталось ли еще хоть что-то или есть только бесконечная меланхолия и равнодушие. Дремлет ли еще внутри тот монстр?

***

Семнадцать. Он хочет верить, что это пятнадцать, возможно шестнадцать, но, если честно, он немного сбился со счета, так что, наверное, номера больше не имеют значения. Тем не менее, он продолжает гадать, сидя на раскаленном песке, пропуская крупицу за крупицей тонкой струей меж пальцев. Песчинки сверкают частицами золота на солнце, и невольно, но так хочется расплавить их и посмотреть, получатся ли золотые слитки. Конечно, слитки золота не выйдут из песка, Энакин уже это пробовал, но вот если тонну такого песка просеять, тщательно проверить, то сотня килограммов золота там точно найдется. Татуин - золотая жила, и никто, кроме него, на этой Силой забытой планете не знает об этом. Энакин пропускает новую струю песка сквозь пальцы, смотрит на золотой, будто солнечный, свет, струящийся меж его пальцев, и хочет просто сжать кулак и не видеть его. Забыть. Избегать так долго проклятого золотого, как может. Хочет никогда больше не замечать красного, темного багрового оттенка и алого света. В этом столько напоминаний, и он рад, что на Татуине среди гор мусора их не так много. От черного не сбежать. Черная, почти матовая ночь наступает, накрывает чудовищным и таким знакомым холодом, приносящим еще больше воспоминаний – тех, которые он хотел бы не помнить, хотел бы забыть. Когда ты сгораешь дотла, говорят, что тебе никогда не будет холодно, потому что отныне ты и искра того пламени едины. Но, на самом деле, ты никогда не сможешь больше согреться. Холод протезов вечно с тобой, космос - холоден, обширен и одинок. С того момента, когда сгораешь, космос не мечта - космос ледяное чудовище, готовое убить тебя в любой момент. Это больше не водоворот звезд, радостно приветствующих тебя. Космос - твоя могила. И у тебя нет дома, чтобы спокойно умереть там в окружении своей семьи в старости. А Сила - ее холод и бездна вязкой темноты - вечное напоминание о твоем бессилии. Энакин грустно качает головой, пропуская еще одну горсть песка сквозь пальцы. На самом деле он уже научился отпускать весь этот ужас. В конце концов, уже пора, пора остановиться и признать, что у всего в этом мире есть закономерный исход, что сбежать невозможно, сражаться вечно тоже, и остается только сидеть и ждать, когда волна накроет тебя с головой. Нужно просто постараться выжить в ней. - Энакин! - кричит Шми, выходя из дома. - Милый! Тебе пора к Уотто! Он торопится к ней, он всегда торопиться к ней, и кажется, что еще секунда, и мать миражем пустыни ускользнет от него. Когда он добегает до нее, то крепко обнимает, утыкается головой ей в солнечное сплетение и тихо говорит: - Хорошо, мама. - Мальчик поднимает грустное лицо, вглядывается ей в глаза и мягко улыбается. - Я люблю тебя, мама. Она тоже крепко обнимает его, кладет свою голову на его, темные кудри к светлым, и целует в макушку: - Ты сегодня весь день сам не свой, - она крепче сжимает его, - не волнуйся, я всегда буду с тобой, мама всегда будет на твоей стороне. Он прячет свой взгляд: - Я знаю, - тихо говорит он, потому что это правда, истина. Он ее ребенок, и она никогда не оставит его, что бы ни случилось. Он медленно плетется к Уотто, оглядывает знакомые улицы городка и нерешительно останавливается у магазина. Сегодня тот самый день. Он больше не может бежать. - У вас есть двигатель для Нубиана?

***

Он - умирает. Костюм неприятной тяжелой массой давит на то, что осталось от тела, искусственные легкие почти перестали работать, но он умирает с улыбкой. Он - Энакин, а не Вейдер, увидел своего живого и прекрасного ребенка перед смертью, он спас своего ребенка, он принял правильное решение... он узнал, что у него есть дочь. Ему не о чем сожалеть... может, разве что взглянуть на них. В последний раз! А потом мир раскалывается, небо кричит в беззвучной агонии и падают звезды, Сила раздирает вселенную, и Энакин Скайуокер снова мальчик-раб, живущий на всеми забытой планете со своей матерью-рабыней. Он боится и дрожит, цепляется за мать и отказывается покидать постель в день прилета Падме; от ужаса у него настолько болит и кружится голова, что он буквально не может стоять на ногах. Он не хочет больше вмешиваться в ее жизнь, не хочет губить ее, не хочет убивать своего учителя. Он никого больше не хочет убивать. Перед своей смертью в тридцать лет на подпольной арене для рабов Татуина, он понимает, что может сделать больше, что он может спасти столько людей, что, возможно, он должен столько всего исправить, что он в принципе столько всего должен этому миру. По крайней мере, он обязан предотвратить снова смерть матери от тускенов. Энакин снова не успевает. Его смерть не должна быть настолько бессмысленной и... ничего не значащей.

И вселенная снова рвется.

В этот раз он сдержан, терпелив и покорен, он знает устав Ордена наизусть и он Рыцарь. Он спасает свою мать и та гордиться им. Он спасает людей, он убивает Владыку-Ситха. Сидиус мертв, и никогда Энакин в своей жизни не дышал так свободно, а смог Корусанта никогда не был так сладок и свеж. В тот день Оби-Ван с тревогой смотрит на него, но Энакин заверяет его, что все в порядке, что он просто чувствует покой. Он не говорит баланс, потому что никого баланса и в помине нет. На все воля Силы, и понятие баланса для нее смехотворно. Просто одна эра сменяет другую. Он обучает новое поколение, пополняет библиотеку собственными рукописями, его почитают, как гения, его назначают в совет, и он спокойно засыпает в своей постели, зная, что теперь у него нет сожалений, что теперь он поступил правильно. Он старается никогда не пересекаться с Падмой Набери - великим сенатором и королевой Набу.

Вселенная опять рассыпается.

Энакин - любящий муж. Он не джедай, но знает пару приемов, он не прочь спасти нескольких человек в беде, но прежде всего он муж, и ради своей семьи он свернет горы. Он бережет свою жену, нежно целует ее в алые губы и всегда тихо шепчет на ночь, что она самое драгоценное и прекрасное, что было в его жизни. Это же говорит он и детям, пока те, еще совсем крохи, цепляются за его штанину, настойчиво дергают и просят поднять на руки. Он счастливо смеется, обнимает их, ерошит светлые волосы Люка и темные Леи. Клянется, что сделает для них все. Его мать иногда с мягкой и грустной улыбкой наблюдает за ним, тихо говорит, что рада за него и гордится. Он умирает в своей постели от болезни, прихватывает сердце, и он так и не выживает, но вокруг его семья, так что все в порядке. Они живы. Они спасены. Они рядом. Все хорошо.

Вселенная разрывается.

Вселенная рассыпается.

Вселенная ломается.

Вселенная рушится, как песочный замок.

Он все еще с ними. Со своей семьей. Он все еще любит их и всегда будет любить. Нет в мире ничего драгоценнее.

Вселенная разрывается.

Что-то идет не так. Что-то идет неправильно. Он где-то оступается, в этот раз он оступается, делает неправильный ход, шаг. Где? Где? Где? Почему она мертва? Почему они мертвы? Почему в особняк ворвались? Как, Сила побери, в особняк вообще пробрались? Почему они? Почему он снова один? Это его вина? Почему его жена? Почему его мать? Почему его дети? Почему его семья? Он сидит посреди руин особняка в Озерном Крае на Набу и что-то медленно замерзает в нем, что-то медленно крошится. Что-то медленно исчезает. Энакин Скайуокер умирает. Энакину Скайуокеру суждено исчезнуть здесь. Энакину Скайуокеру в принципе, кажется, не суждено существовать. Дарт Вейдер - Владыка Ситх, покидает особняк семьи Набери, он уверенным шагом идет вперед, сминая все на своем пути, выстраивая железную и проверенную, как часы, машину Империи, и на этот раз он правит один. Сидиус умирает, Оби-Ван умирает, Асока умирает. Все умирают. Чудовище террора. Бездушный монстр. Появившийся из неоткуда и принесший только смерть и боль, он будто хочет утопить мир в слезах и крови, и, когда он умирает в одиночестве от старости в своих покоях, мир вздыхает с облегчением.

А потом вселенная рвется.

И агония продолжается.

Снова трескается вселенная.

И агония затухает.

Вселенная рвется.

И он просто сбегает с Татуина. Освобождает свою мать почему-то, живет на краю мира, смотрит из окна на золотой цвет солнца и на черный неба и просто хочет забыть все. Он хочет забыть свою семью. Чтобы больше так не было больно. Потому что, даже если он начнет с начала, это все равно... будут не они. Его планета становится площадкой для испытания Звезды Смерти.

Вселенная сгорает.

Он все еще живет. Он все еще избегает. Он все еще умирает.

Вселенная замерзает.

Он все еще живет. Он ищет отвлечение.

Вселенная загнивает.

Он живет, он постепенно учится ценить моменты и мгновения.

Вселенная разрывается.

Он все еще живет. Может... может, стоит попытаться снова... может, него есть шанс? Может, не стоит убегать...

Отцовство

На самом деле, когда в его жизни появляется Люк, этот момент что-то ломает в нем. Маленький, едва дышащий младенец, чуть не умерший на Татуине. Если бы не сила в нем, его бы никогда и не заметили, он бы так и погиб в руках работорговцев, потому что дворцы хаттов - не место для младенца. Это просто уничтожает Вейдера изнутри - Люк, его сын, маленький осколок блестящей и прекрасной, совершенной Падме, так же невероятен, как и его мать, и так же принадлежит ему, как и ей. И он не может поверить, что Люк - такое чудо, действительно его ребенок. Вейдер аккуратно, почти нежно, если бы механические руки могли выразить это чувство, держит на руках сына, тот сонно зевает, немного потягивается и снова засыпает на руках отца, истощенный, но такой спокойный, довольный. Его Сила - свет сверхновой, тянется к черной туманности Вейдера, и кажется, ребенок чувствует себя дома, как никогда еще не чувствовал. Что-то давно потерянное возвращается в Вейдере на место, и он чуть крепче сжимает ребенка, стараясь вглядеться в каждую черточку и запомнить ее. Вокодер отключен, и тихий сиплый голос, почти хрип, сильно и уверенно произносит клятву: - Ты будешь жить. - Мужчина прерывается и кашляет. - Ты будешь счастлив, - новый приступ дерущего кашля, - ты будешь в безопасности. - Мужчина неуверенно молчит, собираясь с силами. - Я подарю тебе мир.

***

На престол Вейдер восходит на удивление тихо, и единственное, чему все удивлены, так это смерти Палпатина, потому что собака не должна была кусать кормящую руку. Но она не только укусила, но и перегрызла горло хозяина. Пока в Империи царит напряженная тишина и все выжидают своего хода, времени, когда они могут двинуться вперед и сами занять столь желанную позицию правителя или советника того. Пара покушений и пара нетерпеливых чиновников, пытавшихся учить нового Императора власти, что умирают громко, показательно – и кажется, это наконец буря после затишья началась. Череда судов, которые волнуют всю общественность, и наконец спустя два года смена аппарата власти завершается. Все более-менее значимые места занимают люди, либо купленные Вейдером, либо запуганные им, либо же лояльные ему. Наступает тишина, редко подрываемая восстаниями тут и там по всей Империи, какие были и при Палпатине, но в этот раз жестоко подавляемые. Они тоже быстро затихают - знают, что пытаться бунтовать бесполезно. Вейдер - не Палпатин, и что бы в его жизни ни произошло, что заставило его убить прошлого Императора, изменило это его мало. Палпатин - паук, выжидающий, подстрекающий и хитрый. Вейдер - умный, но жесткий и похожий скорее не неизбежную силу природы, лавину, которая сметет и не заметит. Жесткая машина Империи продолжает работать, а ее механизмы слаженно взаимодействуют друг с другом. Не то чтобы у кого-то был выбор.

***

Люк носится по дворцу, заглядывает в каждый уголок, гуляет среди фонтанов и мраморных статуй, прячется среди череды высоких колонн и бегает по устланным гранитом коридорам, а потом после долгих утомительных игр и уроков бежит в кабинет отцу и тихо рисует там, иногда поглядывая на занятого отчетами и докладами, законами и другими документами отца; тот, всегда добрый и ласковый, терпеливо объясняет каждое свое решение. Люк лишь по вечерам видит настоящие глаза отца, не скрытые визорами маски, но знает, что они похожи на два раскаленных солнца, будто расплавленное золото, они мерцают и внимательно оглядывают сына, но, в отличие от всего, что слышал Люк на уроках, они не похожи на глаза ситха. Почему-то при взгляде на Люка в них нет ни жадности, ни ревности, ни гнева. Отец просто наблюдает за ним, будто не может насмотреться, будто боится, что Люк исчезнет. В такие моменты он вскакивает с кресла и крепко обнимает отца, потому что боится того же. У отца опасная работа, и пусть отец такой же опасный человек, он смертен. Иногда Люку снится ледяной, пронизывающий его душу холод и боль - он знает, что это то время, когда отца не было рядом. Раз в год они летают на Набу, идут средь пышных дворцов и замков, среди садов и озер и останавливаются перед могилой его матери. Они долго стоят, что-то говорят, абсолютно бессмысленное, но оба будто хотят излить и отдать всю душу. Люк не знал ее, но понимает, чувствует где-то глубоко внутри, что та любила его. Безоговорочно и бесконечно. Как любит его отец, когда иногда просто сидит и наблюдает за ним. Когда Люк становится старше и возвращается с уроков, ему становится искренне интересно: нужно ли отцу что-то от него? хочет ли он идеального наследника и будущего Императора? хочет ли он, чтобы Люк стал тоже ситхом? и когда он задает этот вопрос, отец лишь грустно, как-то надорванно печально качает головой и обнимает его. С тех пор он часто повторяет: - Делай, что хочешь - все в этом мире твое, - он тихо добавляет, - просто будь счастлив.

***

Принц появляется будто из неоткуда. Просто однажды на очередном собрании Сената Вейдер кладет руку на плечо молодому человеку, затянутому в парадную форму, и говорит: - Это мой сын, ваш следующий Император. - Повелитель делает паузу. - С этого момента он тоже участвует в управлении Империей. Принц начитан и разносторонне развит, он с искренним интересом слушает каждого сенатора и, кажется, совсем непохож своим мягким характером на своего отца. Он - дипломат, который предпочитает искать компромиссы, и Император прислушивается к его решениям, и это настолько непохоже на ребенка того самого Вейдера, что начинают ползти слухи: не приемный ли ребенок. Учитывая, как умирает заговорщик, ребенок - настоящий. Тогда внезапно все задаются вопросом, над ответом на который они предпочитают не думать: получается, Император любит своего сына, получается, он способен любить?