Законы поместья Джостар

      Это утро отличалось от других.              Распахнув тяжелые веки, Нориаки обнаруживает себя лежащим в кровати. Он приподнимается на ослабленных локтях, тяжело дыша и обливаясь холодным потом, звон в ушах остаётся, и перед глазами расплываются предметы. Взгляд слегка расфокусирован, но советник не назвал бы это критичным. Он не назвал бы это даже пугающим или тревожащим.              Неуверенно вставая на ноги и покачиваясь, он не может отделаться от ощущения, что за ним кто-то наблюдает. Возможно ли это? Щеколда на двери говорила, что нет.              Надев смятую рубашку с брюками дрожащими пальцами, Нориаки поворачивается на спящего Куджо, словно заподозрив его. Что-то заставляет нагнуться к нему, поймать чужое умиротворенное дыхание своим. Всматриваясь в спокойное смуглое лицо не дольше пары секунд, Какёин дёргается в сторону, как от пощёчины.              Ему нужно больше воздуха, больше свободы. Кто-то спит, кто-то вечно бежит.              Не обуваясь и не оглядываясь, он, словно сумасшедший, стремительно вышел на улицу, считая, что свежий утренний воздух, как и всегда, вернёт ему удовлетворительное состояние.       

***

      — Куда ты? — Хол Хорс, протирая заспанные глаза, с изумлением посмотрел на Жан-Пьера, стоящего у самой двери. На нем были лишь сапоги, потрепанная дырявая майка и старые штаны. Пепельные волосы, растрёпанные и распущенные, шелком падали на мускулистую спину.       На самом деле Хорс знал, что сейчас это не то чтобы в привычном понимании Жан-Пьер.       Дворецкий дотронулся рукой до двери.              Хорс, вспоминая события прошлого дня, невольно подумал, что, возможно, это из-за него? После того как он изворотливо решил поиграть во влюбленного, Жан просто отпустил его, в его взгляде было сложно что-то прочесть. Однако, зная Жан-Пьера уже некоторое время, Хол посчитал, что тот не представлял больше опасности. Ну, конкретно в тот самый момент. Конечно, конюх подумывал о том, что скажет Польнареффу утром. Наверняка был бы разговор, когда тот придёт в себя. Как минимум оскорбления. Но чтобы уходить из дома в такую рань?.. Либо же тот в себя так и не приходил.              — Жан, куда ты? — догоняя и хватая за плечо, спросил снова Хорс. Что-то определенно его беспокоило. А кого сейчас ничего не волнует?..       — Я не подстриг газон, — стальным голосом всё же ответил Польнарефф, повернувшись. Его лицо, как и прежде, не выражало эмоций.       — А, — понимающе кивнул конюх с облегчением. — Если ты пойдешь сейчас, то ещё успеешь, конечно.              В этом состоянии, безусловно, дворецкий не мог распознать иронии или насмешки.              — Цветы могли засохнуть, — наверное, ему стоило нахмуриться в этот момент, однако лицо Жан-Пьера по-прежнему было непроницаемым. — Шерри нравились те розы. За ними так сложно ухаживать, — было непонятно, мужчина гневается на несчастные цветы или всё же больше на сестру.       — Шипы мешают? — отзывчиво поинтересовался Хорс, вполне осознавая тщетность этой беседы. Стоило отпустить уже Польнареффа. Он всё равно уйдет. Удерживать его как-то нецелесообразно — кроме бреда, тот ничего ему не скажет.       — Всё дело в земле, — запнулся пепельноволосый, ему будто и правда хотелось объяснить. — Постоянные дожди. Кому может это понравиться? Почему только я думаю о том, чтобы держать дом в должном виде? — дрогнувшим голосом спросил Жан, при этом оставаясь безучастным.       — Жан, дома больше нет, — снисходительно улыбаясь, констатировал факт Хорс. — Он сгорел, помнишь? — и чего он добивался?..              Поджав губы и посмотрев крайне недоверчиво и недовольно в лицо Хорса, дворецкий молча осадил его таким взглядом, что тому захотелось оправдаться.              — Больше не нужно ухаживать за таким огромным особняком, — попытался исправить ситуацию Хол и показательно зевнул, чтобы не показаться слишком серьезным в этом пустяковом диалоге.              Польнарефф неверяще уставился на него, будто услышав что-то неприемлемое.              — Дом — это не место. Для тебя это всё шутка? Ты шутишь со мной? — грозно выплюнул вдруг Жан-Пьер. Даже его дыхание сбилось. — Не действуй мне на нервы. Иначе закончишь так же, как она. Грязное ты животное.              Угрозы угрозами, но Хорса именно эта не очень-то впечатлила, учитывая, что дворецкий всё же свою сестру не убивал. И почему это именно он грязное животное?.. Хол почувствовал себя обиженным.              Он знал: в каких бы ситуациях и состояниях ни находилась их небольшая компания, состоящая из шарлатанов и убийц, они всегда умудрялись существовать во лжи. Только под её покровом каждый из них чувствовал себя уютно и на своём месте. Искренность для них была слишком заурядной эмоцией, достойная лишь пренебрежения и насмешек.       Хорс считал себя самым безнадежным, потому что именно он искал защиты и поддержки, причем как раз искренне. Он понимал, что опыт альфонса меркнет на фоне остальных. В конце концов, разводя старушек и прочих милых леди на деньги, был ли он взаправду опасен? Вот и Хол считал, что нет. Ему опять нужен был кто-то, за чьей спиной он бы стоял. Привычнее, конечно, было бы стоять за женской, но Шерри, предательница, бросила его, вышла из игры, а Мэрайя предпочитала в последнее время почему-то избегать их всех. Может, стоило напомнить ей, что они всё-таки команда?.. Сказать ей какие-нибудь слова про ответственность.       Он лишь хотел пережить это время. Ему нужна помощь, пока он не выберется отсюда и не будет снова сверкать своим обаянием и обольщением на потеху публике. Пока его снова не заберёт под своё крыло какая-нибудь знатная дама. Где он бы мог спрятаться. Другой жизни он не представлял и не хотел.              Проблема в том, что, будучи садовником и даже, наверное, дворецким, Польнарефф был беззащитен. Это значило только то, что он также был не способен защитить и Хорса. Нужно что-то с этим делать. Не дай бог с Жаном что-то произойдёт, и тогда пенять можно будет только на себя. Лучше уж… повеситься. Место он уже присмотрел, живописное и подходящее для трагической смерти молодого мужчины, красота которого в местных кругах была недооцененной. Теперь каждый раз проходя мимо этого места, вздрагивая и представляя себя по-мученически висящим в петле, он почти не мог сдержать слёз.              — Давай сходим, — вздохнул удрученно Хорс. Он, прикрыв ненадолго глаза, заправил локон светлых волос за ухо и надел свою ковбойскую шляпу. Честно говоря, эта бесовщина с Шерри ему уже по горло. Лучше бы Жан-Пьер его задушил своими руками, чем беседами о сестре. В общем, мысли о собственной кончине то и дело посещали его бедную голову.       — Куда? — с небольшой долей раздражения переспросил Жан-Пьер.       — Подстричь твой сраный газон, — накидывая куртку, решительно ответил Хорс. Он тоже, между прочим, раздражен! Кому бы было до этого дело… Почему только он высокоразвитый эмпат?       — Я не подстриг газон, — ужаснулся пепельноволосый, сразу же распахивая дверь и выходя наружу. Он повернул голову на выходящего следом конюха, с какой-то странной воодушевленной улыбкой проговорив: — Цветы могли засохнуть.       — Не дай бог, — Хорс, ловя пальцами длинную травинку и прикусывая её с блаженным видом, только тогда понял, что та была уже пожелтевшей и совсем невкусной, кислой. Не показывая вида, он продолжил её жевать.       Раздражение медленно копилось в нём.              Смотря на лучезарное и преисполненное лицо Жан-Пьера, сейчас выражающее откровенное слабоумие и оттого радость, Хорс поймал себя на занимательной мысли, что при этом всём никогда не считал его глупым. Пожалуй, он считал его даже умнее их всех.       Примерить на себя столько шкур и в каждой из них чувствовать себя уверенно — довольно впечатляюще. Польнарефф был и дворецким, и садовником, и преступником, и живодером, и глубоко верующим, и скептически настроенным атеистом, и блаженным фанатиком, а также ещё любящим заботливым братом. И даже эта любовь была в нём разной: от теплой братской до страстной и жестокой. Жан хотел любить Шерри, хотел убить её, ненавидеть её, хотел её тела, её тепла, однако ему ровно столько же доставляло удовольствия смотреть на её остывшие останки. Все его мучения несли больше сценический характер. И что же? Хорс ухмыльнулся. Получается, Жан-Пьер ещё и актёр?       Всё это могло быть любопытным.       Спустя полчаса блужданий с Жан-Пьером по лесу блондин понял — эта прогулка больше напоминала выгул неуёмной собаки. Польнарефф, словно вынюхивающая что-то ищейка, шёл явно не к сгоревшему поместью. Скорее всего, они вообще ходили кругами.              Хорс вдруг резко встал на месте, сосредоточенно всматриваясь в спину удаляющегося коллеги.       Шерри редко и неохотно говорила о брате и их детстве, однако, похоже, Жан-Пьер был с маньяческими наклонностями всегда. Он уже родился таким. Но вот насколько он при этом был душевнобольным, не отдающим себе отчета — неизвестно. Шерри считала его таким, это было её видение происходящего. Они смотрели изначально на него так, как на него смотрела опечаленная сестра: с толикой снисходительности, с долей понимания и с полным убеждением, что Жан-Пьер абсолютно слетевший с катушек изувер. Ходящий по лесу в беспамятстве, порой захватив с собой лишь крестик. Даже шайка Д’Арби обходила его стороной, предпочитая никаких дел с ним не иметь. Вряд ли они были набожными.       Мог ли Пьер врать, но не самому себе? Или врать себе ровно настолько, насколько позволительно? Кому, кроме него, дозволено без всяких вопросов уходить среди ночи или дня, когда угодно и куда угодно? Прикрываясь безумием. Никто никогда не проверял подлинность сумасшествия Польнареффа, ведь, как говорится, то было налицо. Никто также не спрашивал о его мотивах, разве что он, Хол, так как находил безумие Жан-Пьера увлекательным и привлекательным, присматривался к его поступкам и даже чувствам. И что он получал, когда интересовался о планах дворецкого? Такую чушь, что даже Шерри иной раз не могла поверить и понять, шутит он или нет.       И он ведь никогда… Никогда свои миссии не проваливал. По крайней мере, из-за своего безумия, которое часто возникало в спорных ситуациях. Порой будто навеянных специально: кто угодно спятит, если будет подолгу находиться под пекущим солнцем. Может, Жан-Пьер ещё и весёлые пилюли глотает? И, как же не вспомнить, в хижине пастуха тот напивался до чёртиков. А в сезон грибов первым шёл в лес, пропадая там целыми днями. Чтобы что? Заглушить какие-то чувства или, наоборот, вызвать новые, куда более яркие? Галлюцинации.       В общем, Хорс готов был приписать Польнареффу ещё и личность наркомана. Однако откуда брался столь ясный ум у больного человека? Взять тот же пример, когда Жан доставил впервые в поместье Джотаро Куджо и его несносного спутника. Всё было сделано чётко и без единой ошибки, даже идеально. Неужели за их достаточно долгую дорогу в нём не возникло ничего ненормального? Откуда Хозяин был уверен в том, что Жан-Пьер справится с поставленной задачей?       Хорс также мимолетно подумал, что успел заподозрить каждого в поместье. Как Хозяину удается знать обо всем без глаз и ушей? Если, что очевидно, Какёин совсем не его доверенное лицо, то кто? Этим вопросом, скорее всего, задавался не один он.       Ну и если Польнарефф хотя бы вполовину такой сумасшедший, каким хотел казаться, то это всё равно человек крайне опасный и непредсказуемый. И даже если тот мог как-то контролировать свои состояния, это мало что меняло. По крайней мере, для него, Хол Хорса.              Заметно отстав от подопечного, он ускорил шаг.              Хорс так и встал, наблюдая, как откуда-то сбоку разлетаются навстречу ему птицы. В глубине, в самой чаще, раздался громкий звук, напоминающий выстрел.       

***

      Поняв, что его конкретно мутит, Нориаки, не простояв у двери дома и двух минут, двинулся в сторону недалеко располагающего леса. Он шёл и шёл, не разбирая дороги. Мысли были переменчивы и сбивчивы. Но ни в одной из них не было мысли позвать кого-нибудь на помощь. Ветки и камни царапали босые ноги, но Какёин не ощущал дискомфорта. Он всегда в минуты сильной тревоги или непростых размышлений касался голыми стопами травы, вымокшей в утренней росе. Для его успокоения этого достаточно. Было когда-то.       Остановившись у массивного дуба, Какёин оперся о него обессиленными пальцами. Он запрокинул голову, борясь с ознобом и пытаясь привести себя в чувство. Когда ему показалось, что стало лучше, то он закашлялся и спустя несколько секунд его вырвало. Потом ещё раз и ещё, окончательно выведя из равновесия. Он приник спиной о ствол дерева и, опираясь теперь ладонями о свои колени, стеклянными глазами смотрел на примятую траву и рвоту в ней.              Будто находясь в каком-то забвении, Нориаки больше не мог отрицать то, что что-то его убивает изнутри. И убьет раньше, чем вся эта история с Джостарами закончится.              Мысли так и ползли, сплетались меж собой, словно змеи в брачный период.              Борьба за себя прежнего истощила его изнутри. Он был опозорен, почти сломлен. И ему нужна была медицинская помощь, настоящая, а не та, которую ему оказывали здесь. Он мог бы попросить для себя лучшего доктора или чтобы его отправили на какое-то время в ближайшую больницу, однако Штрохайм и все остальные прекрасно видели, в каком он состоянии и что держится на ногах только каким-то чудом. Но чудеса не могут длиться вечность. Похоже, на то и был расчет местных, в ином случае, если бы он представлял ценность, то он бы уже не был больным и бессильным. Он был бы здоровым, и о нём бы позаботились надлежащим образом.       Это нисколько не удивляло. Он сам выбрал мир, в который его хоть и привели не по собственной воле, однако именно его решением было смиренно остаться в нём жить. Стены преступного мира оказались слишком высокими, они росли ввысь с каждым годом, уплотняясь и затаптывая последствиями одинокую фигуру наёмника, чья жизнь обязательно означала чью-то смерть. У него не могло быть хорошего будущего, которое всерьёз или в шутку предлагал Куджо.       Странное болезненное чувство, которое он в себе подавлял, росло вопреки, словно опухоль, которую не хочется вырезать. Можно ли упиваться собственной роковой историей? Какой ужас, но да. В итоге забавы с наследником имели ту цену, которую он не мог заплатить. И что теперь делать?       Его кидало то в холод, то в жар, и причина крылась не только в его шатающемся здоровье: у них с ДжоДжо было всё, чего у него, Какёина, не было раньше — страсть, ненависть, желание навредить, но не убить. Защитить. Целый спектр того, что шло в новинку. Что-то было в том, чтобы подчиняться такому, каким стал Куджо, что-то было в том, чтобы доламывать подростка и заодно ломаться самому. В Джотаро много неопределенности, на нём груз первого совершенного убийства, груз предательства от близкого человека, его нежное сердце было таким же воспаленным и кровоточащим, а голова забита абсолютно не тем. Мог ли он заплатить по своим счетам? Возможно, им обоим не расплатиться за эти отношения никогда.       Всё, что между ними происходило, — не более чем потеря всякого рассудка и сопутствующие извращения. Однако без них Какёин уже слабо представлял своё существование. Его желания возросли, вкус жизни приобрел новые оттенки, мир перестал казаться серым. Наверное, потеряв Куджо, он будет стремиться почувствовать нечто такое вновь, что-то, что можно было бы назвать сладострастием, что-то, что не заставит его скучать, — это будет пыткой, которую он не посмеет избежать. Конечно, если эта искра, превратившаяся уже в пожар между ними, не сожжет их обоих раньше.              Времени и правда оставалось всё меньше.              Когда ноги окончательно врастут в землю, когда их Хозяин, усмехаясь над ним, решит, что пришло время, то его сотрут с лица земли. Он будет где-то там, на самом дне, там, где будут и все остальные. Так что же остаётся делать, если всё, скорее всего, уже предрешено? Сгореть с ДжоДжо или утонуть с тем, кому он хранил до сих пор верность? Без всякого поощрения. Не зная имени — только статус. Подлый никчёмный манекен, шестёрка Дьявола. Одна из наименее важных фигур.       Нориаки сжал плотно челюсть. Что ему оставалось? Рискнуть всем и поддаться на уговоры Джотаро? Это измена. Но какое дело до неё, если она спасёт ему жизнь. Это не его война, чтобы он тут пал. Он так верил, что всё уже скоро завершится, и его отпустят, что он обретет свободу. Но ведь какой дурак отпустит какого-то наёмника после такого громкого дела? А оно не может уже быть другим. Где-то что-то обязательно всплывет рано или поздно. Какёин знал, что его обещание молчать — ложь и ничего кроме. Если случится так, что его жизни снова будет что-то угрожать и спасением будет выкладка всех карт на стол — он это сделает. Как и любой из их скромной банды. Собственная шкура всегда была важнее. Даже для Шерри, чей образ мученицы, как считал Нориаки, был сильно преувеличен.              Какёин лихорадочно облизал губы, изогнувшиеся в ожесточённой усмешке. Он не из благородства и благодарности согласился начать вырезать целое семейство на протяжении нескольких лет. Ему не оставили выбора, он просто, как и всегда, должен был выжить. Ради себя.              Оставаться здесь — безумие. Плыть по течению — смерть.              И с ним… С ним очень плохо поступили здесь, даже не с чем сравнить всё то, что ему удалось пережить в поместье. Нориаки сам не замечал, что мысленно смягчает слова для себя же, чтобы факты казались не такими болезненными. Он сам — это всё, что у него есть. Какёин снова и снова убеждал себя в этом. Джотаро — такая себе альтернатива. Тот бросит его, выдаст властям, как только появится возможность, или даже задушит самолично, имея достаточно причин. Теперь он способен на это. Предаст предателя. Такой ведь план? Нелепость. Ведь на самом деле, как только появится возможность, это он снова обдурит ДжоДжо. Как тот не понимает? Главное — выжить, существует здесь и сейчас. И конкретно в этот промежуток времени они нужны друг другу. Стало быть, гореть им всё-таки вдвоем, а не топиться раздельно?       Вздохнув, Какёин подумал, что ему безразлично, что будет дальше, как только они выберутся. Если они разойдутся и не станут ломать жизни друг другу, то пусть щенок живёт. Это он враг того, кто их нанял. Пусть Хозяин положит все силы на поиски и убийство оставшихся Джостаров. Это куда важнее, чем поимка сбежавшего наёмника. А он скроется, уедет далеко-далеко и будет снова дышать полной грудью. Слабость уйдёт, прошлое покинет его.              Почти мечтательно улыбнувшись, Нориаки замер. Улыбка медленно сошла с его лица.              Это всё неправда.              Забыть обо всем ведь не получится. Прошлое останется с ним навсегда, пусть и не радикально, но уже изменив его. Он не выйдет отсюда тем же человеком.       И он хотел теперь не свободы, искал совсем не её призрачного ветра и палящего солнца над головой. Гнилое чувство оказалось опаснее и сильнее, чем он мог предполагать. Месть. Удушающая и обязывающая. Какёин стал от неё зависимым, ему хотелось потакать ей. И чтобы платил уже не он, это ему должны заплатить. За всё это. Он никому не должен. Это ему должны.              Нориаки плавно выпрямился. В его легких будто появилось больше кислорода, а с плеч упал невидимый груз. Пора возвращаться. Не хватало только, чтобы кто-то вроде Н’Доула застал его в таком состоянии.       Пребывая всё ещё в своих мыслях, Какёин, повернувшись, чуть не вскрикнул, но вовремя прикусил язык, увидев перед собой высокую фигуру Дио Брандо.       Блондин стоял от него в метрах пяти, смотря при этом сосредоточенно и как-то… Советник не смог бы описать эту сложную эмоцию, но она была похожа на легкое замешательство с толикой решительности. Глаза, горящие огнём, сильно выделялись на бледном, почти белом, лице. Эта встреча не была из разряда приятных. Да и, судя по настроению Брандо, она также не была из числа случайных. Ничего хорошего ждать не стоило — Нориаки это понял достаточно быстро. Рука медленно потянулась в карман, чтобы не обнаружить там своего ножа.       Он впервые ушёл, оставив его Куджо.       

***

      Мэрайя, проследив из окна за удаляющимися Хол Хорсом и Жан-Пьером, вдохнув-выдохнув, зашторила край занавески обратно и достала свой рюкзак, ещё раз всё проверяя. Надо действовать быстро. Время не железное.       Она знала, как отсюда уехать, однако садиться в машину было категорически нельзя. Теперь ей было известно, почему. И куда сложнее её выследить, если передвигаться по лесу. Его она тоже уже успела изучить как свои пять пальцев. Она и раньше подумывала о побеге, но снующие Д`Арби не дали бы ей там скрыться. А сейчас, казалось, самое время улизнуть. Мэрайя знала, что это сделано специально, и всё же не могла не воспользоваться шансом.       Сунув украденный заряженный пистолет в карман, она закрыла глаза и прислонилась головой к стене.       Ей стало многое известно с момента, как она оказалась здесь. Старое здание было изучено Мэрайей лучше, чем кем-либо. Имена, картины, лица на них, каждая трещина на полу. Даты, хронология. Приезд гостей. Очередная смерть, очередное преступление. Бесконечная волокита бумаг, указания, порой доходящие до абсурда, законы. Они были писаны, чтобы их нарушать, — это ей стало понятно гораздо позже. И тому, кто нарушит их более изощренным способом, полагалась соответствующая награда. По крайней мере, Мэрайя это представляла именно так.       Она сидела над ними, над всеми этими документами, перечитывая. Видела также пометки местного дока. Заползла даже в сумку приехавшему Штрохайму.       Мэрайя рыла, как землеройка, в поисках того, как бы выбраться, а не в поисках правды. Она нарыла себе глубокую вместительную могилу — туда влезут все её несбывшиеся мечты и надежды. Крышка гроба обещала вот-вот захлопнуться.       Сожжение дома, полного доказательств, конечно же, было тоже запланировано. Уже давно, с самого начала. То, что это свершилось, значило только то, что зачинщик достиг своей цели, скорее всего, сейчас с ней играясь или даже уже прикончив. Спектакль окончен, сюда он больше не сунется. Всё, что было ему здесь дорого, теперь уничтожено. Игроки должны подтянуться к нему сами. Некоторые из них. Она вряд ли из их числа, ведь ей не удалось выделиться за всё отведенное время.       Так, может, ей дали эти зёрна правды специально? Как очередной социальный эксперимент от человека, любящего наблюдать и карать. В нём не было милосердия.       Примерно понимая, зачем всё это было нужно, она не могла не думать и про это.       Логичнее было бы рассказать всем, предупредить и спланировать план побега вместе. Но она, мелкая прозорливая мышь, спрятала эти зёрна поглубже, не захотев ими делиться с хищниками или, что ещё хуже, после рисковать стать их добычей.       Все они одиночки без доверия к окружающему миру, идеально подобранные на свои роли. Те, кто о своих настоящих догадках ничего не скажут, те, кто, надумав убежать, об этом никому не сообщат. Она не могла перешагнуть через себя, сообщить свои домыслы, так как знала, что находится среди отборных предателей — на то и был расчет. И даже понимая это, Мэрайя не могла поступить иначе.       От страха и горя они тут собрались, от страха и горя разбегутся. Конечно, не все. Здесь обитала самая настоящая крыса, а не просто какая-нибудь мышка вроде неё.       Кто-то был заперт с ними добровольно, и об этом, кажется, знали уже все.       Лично она думала, что это Н’Доул. Подстрекатель и наблюдатель, тихая неброская тень. Якобы без власти и права голоса. У Хозяина отменный вкус на шутки — кто как невидящий калека лучше поймёт ситуацию в поместье? И это же его собаку зарезали Д’Арби перед тем, как уже позже зарезали их самих? Если всё построено на лжи и мести, то можно ли этот факт наивно отнести к простому совпадению?       Она также не исключала, что у крысы мог быть сообщник. Крыса поменьше, но всё ещё не мышь. Кто-то, кто мог бы обитать в доме большую часть времени, кто-то, кто вызывал доверие, однако меньше, чем сам пастух.       Возможно, это Хол Хорс? Строит из себя слабака и труса, прикрываясь вопиющими недостатками, а сам тихонечко сливает всю полученную информацию? Бдит денно и нощно, вон даже Польнареффа не отпустил этим утром одного из дома. Хитрый мудак, когда спать только успевает? Ещё и пытается вечно увязаться за ней, наверняка заподозрив в чём-то. А ведь было в чём. Также он мог в любой момент ускакать на Императоре, причем далеко, ему даже не потребовалась бы машина. Уж больно много тузов в рукаве как для чмошника.       Или она ошибается, и это всё-таки Жан-Пьер? Куда там он намыливался сегодня, странно приодевшись? Снова на свидание с головой Шерри? От него кровь стыла в жилах. Как вообще можно положиться на настолько психически нездорового человека? И он потерял свою сестру здесь. Либо это было зрелищное жертвоприношение от него же, лично Мэрайя не видела, откуда тельце мёртвой Шерри вообще к ним прибилось. Верить словам Какёина? Никогда. Этот уже изолгался настолько, что сам потерялся. Ох, нет, действительно, от Польнареффа можно было ждать чего угодно, но вряд ли рабочего союза с Н’Доулом.       Что, если это вообще подкупленный мистер Брандо, изначально сюда прибывший с целью избавиться от наследника? Он мог быть в доле. Пропадает со священником неделями, к которому все они ходят и нет-нет да рассказывают что-то. Он мог бы подслушивать и делать свои выводы, отличающиеся от порядочного Энрико. Хотя, учитывая последние указания… Маловероятно, что мистер Брандо представлял ценность.       А вот заподозрить Энрико Пуччи было совсем не в чем. Он и так сливал почти всё Хозяину с самого начала, это его главная здесь миссия, причем совсем не тайная. Его нехитрое дело — направлять их и сдавать отчеты о своих милых грешниках. Парочку таких она прочитала, отвозя в пункт. Скучно и попахивает старческой набожностью. Ум падре отличается, он… недостаточно проницателен и испорчен, чтобы понять их. А если он их не понимает, то и выводы, сделанные им, ложные. Нет, Хозяину на самом деле от него было толку меньше, чем от своих запущенных крыс. Как минимум одной.       Всё шло своим чередом. Единственное, что поменялось за всё время, причем резко и кардинально, — это указания насчет Нориаки. Сам не зная, он занял в теперешних распоряжениях чужое место. И, поскольку это произошло, Какёин автоматически был вычеркнут из списка возможных сообщников Хозяина.       Мэрайя уже какое-то время недоуменно и совершенно без зависти размышляла, чем же Нориаки заслужил такое снисхождение и даже, можно сказать, повышение. Ответ, как всегда, находился на поверхности: он был самым плохим и непослушным мальчиком. Уж так исковеркать все правила под себя нужно было постараться.       И только благодаря тому, что Нориаки наследил от души, нарушив почти все их законы, он оставался жив и даже более. Чаша весов с его оригинальными грехами перевесила, вытеснив из планов Хозяина прелестного мистера Дио Брандо. Лучшего друга Джостара посчитали более слабой фигурой, не такой нужной и важной, как изначально. На его место, как думала Мэрайя, встал как раз Нориаки. Роль сменилась, но Какёин, похоже, сам проявил нужный набор качеств для неё. Его в последнее время опасающийся и мечущийся взгляд был откровенно нелеп. Потому что именно ему-то ничего здесь и не угрожало, его негласно защищали. У него в поместье не было врагов, его главный враг там, в большом мире, — ждёт его, но вряд ли, чтобы похвалить. Если бы Какёин знал это, то, конечно, всё бы пошло совсем не по намеченному пути.       Её сюда ведь тоже запустили не так просто. Может, как раз для этого? Вся правда была все эти годы на виду, но кому до неё какое дело?       Ход истории мог измениться. Из-за неё, маленькой невзрачной мышки.       Но кто она такая, чтобы рушить планы их надзирателя? Никто. Ничтожная, бесполезная женщина в зелено-карих глазах, смотрящих на неё всё время, как на предмет мебели. Её слова проплывали мимо его ушей, пустой звук — всё, что он слышал. А то, как он пренебрежительно и отвратительно поступал с Шерри, не прибавляло ему хороших сторон. И мисс Польнарефф, правда, тоже, поскольку молодой девушке нравилось, когда об неё вытирали ноги.       Мэрайя себя к таким дешевкам, конечно же, не относила. Да даже Хорс был деликатнее и человечнее Нориаки, хоть он, как и Какёин, получается, на самом деле лишь прикрывался девкой, поглядывая тем временем вообще на мужчину.       Очевидно, никто из присутствующих никогда женщин не уважал, про любовь к ним речи даже не шло. Все собравшиеся неосознанно испытывали к ним тихую неприязнь. Стало быть, и их Хозяин такой же? Чем его так обидели женщины? Так или иначе…       Мэрайя улыбнулась, но совсем не радостно и даже не зловеще. Это была горькая улыбка обреченного человека. Она ведь даже не из страха предпочтет молчать, а из такой же тихой ненависти и неприязни. Пусть отыгрывают свои роли, невоспитанные высокомерные обезьяны.       Печальная правда была в том, что уже слишком поздно для злорадства. Её прозорливость и догадливость оказались хуже, чем она думала. Ей с её знаниями оставалось только бежать. Даже если это очередной план человека свыше.       И время вовсе не тянулось, никакого сигнала не могло быть. Время ползло туда, куда было велено, намеренно создавая напряжение. Нориаки поставили в такое положение, что ему тоже ничего не оставалось, кроме как покинуть это место. Доктор, который придёт к нему сегодня, только подтолкнёт к необходимому решению. Один страх вытеснит другой. Потому что так кому-то нужно.       Мэрайя, разомкнув веки и смахнув упавшие на лоб серебряные прядки, решительно поднялась.       Надо было успеть до того, как Н’Доул выведет своих собак на прогулку. Ей казалось, что он вездесущ. Самыми опасными фигурами для неё сейчас были он и всё-таки Польнарефф, который, словно прознав обо всех её планах, именно сегодня решил прогуляться, причем уж больно ранним утром. Сраный придурковатый урод с отменным чутьем на разного рода интриги. Ещё и Хорса захватил. Либо Хорс сам прилип, и дворецкий не посмел перечить — тут смотря какой версии придерживаться. В любом случае, конюх не был так физически заточен на убийства, как Жан-Пьер. Поэтому, унося отсюда ноги, ей бы не хотелось пересечься именно с последним.       Этот лес ещё никого не спас. Но она и есть никто. Так, может, лес сделает исключение?

***

      — Мистер Брандо? — Нориаки приподнял бровь, однако его заострившееся лицо вряд ли можно было назвать приветливым.       Блондин приоткрыл рот, но тот так снова и сомкнулся, как у рыбы. Он смотрел прямо на советника, не спуская своих янтарных глаз с рук последнего. Тот, заметив этот недоверчивый жест, понимающе улыбнулся.       — Вы заплутали? — но никакая улыбка не смогла бы скрыть жестокость человека, чьи губы так искусно манипулировали как минимум одним наследником на протяжении всего этого времени. — И как же так вышло, что наш падре позволил вам такую раннюю прогулку? Не шатались же вы здесь всю ночь?.. — хмыкнул Нориаки, похоже, вполне всерьез теперь задаваясь последним вопросом.       Дио фыркнул. Он не собака, чтобы сидеть на цепи. И он здесь не для глупых реплик. В бездушных глазах напротив даже сейчас он был никем и ничем. Дио ненавидел чувство, которое Какёин ему дарил. Он ненавидел также то, кем стал Джотаро из-за подобных подарков.              Не дождавшись ответа, Нориаки будто с неохотой подчеркнул:              — Ужасно выглядите, — он прошёлся с ног до головы по Брандо, придирчиво оценивая. Выглядел тот и правда помятым, будто провёл ночь где-то на сеновале или того хуже. Сложно представить место, которое настолько может обезобразить красивого человека. — Надеюсь, я не оскорбил ваши нежные чувства этим замечанием.       — Ничуть, — тихо произнёс Дио, а после неожиданно улыбнулся в ответ. Этот оскал не выглядел угрожающим, в противовес пляшущим огонькам в его глазах. В них точно была идея, неотступная и яркая.              Однако вовсе не из-за каких-то эфемерных чертей в глазах Какёин задал неожиданный вопрос:              — Уж не убить ли вы меня решили, а, мистер Брандо? — прямота обезоруживала, а прищуренные прозорливые глазки хотелось просто вырвать из глазниц. Нориаки, кожей ощущая неладное, продолжал беседу так, шутя. Невсерьез.       — Да с чего бы? — плавной саркастичной интонацией поинтересовался Дио.       — Мне почему-то кажется, что причин у Вас может быть предостаточно, — высокий голос стал тише, таинственнее, может, даже интимнее. Будто это доверительная беседа двух старых друзей, вспоминающих былые времена.       — Если кажется… — светлые брови приподнялись, собираясь сказать что-то очевидное и неприятное.       — Предлагаете пройтись до нашего славного священника? И покреститься? — рыжеволосый только на секунду прикрыл веки, после с тем же хитроватым прищуром окинув Брандо презрительным взглядом. Он остановил свои глаза на едва виднеющемся крестике падре.              Дио, проследив за этим выразительным взглядом, только шире улыбнулся. Следующие слова советника могли быть только такими:              — Ведь именно этим вы двое занимаетесь у алтаря? — со знанием дела протянул колко Нориаки. Он был как змея, которая, в очередной раз изворачиваясь и плюясь ядом, знает, что напротив неё тоже хищник. Вероятно, в данный момент более сильный, чем она. Отползать бессмысленно.       — Не припомню, чтобы ты был со мной так разговорчив раньше, — подметил блондин, не чувствуя за собой стыда от того факта, что его постельная жизнь оказалась не такой уж приватной, как он считал. На его статус смутьяна это никак не влияло, может, ему даже льстило такое внимание. Однако всего на секунду в нём отозвалось какое-то потерянное чувство. Всё ли будет с его падре в порядке, если об их интрижке знает не только Нориаки?              Какёин, точно прочитав в янтарных глазах самодовольство, сквозь зубы процедил:              — Ну и мерзость, — он, больше не желая продолжать эту тему, зацепился за старую, отвечая на слова блондина: — Может, я всегда хотел пообщаться, но не было оснований, — почти заигрывающе сорвалось с тонких бледных губ.       Если Нориаки и пленил чем-то Джотаро с первой встречи, то, пожалуй, вот этим. Какой подарок — смешать в себе всё самое раздражающее и добавить в эту смесь немного… совсем неуместного флирта, граничащего с угрозой. Дио всё больше понимал чувства друга. Это чистая химия. Но чтобы любовь?..              — Значит, нас таких двое, — Дио уверенно сделал шаг вперёд, Какёин — медленный шаг назад. — Так что там за причины у меня? Самому интересно, чем может обернуться моя утренняя прогулка.       Дио выглядел вполне расслабленным, сытым от осознавания своих реальных шансов. Чтобы там не говорил Какёин своим грязным ртом, выглядел он плохо, слишком плохо для того, кто мог бы дать отпор. И всё же… Попытаться дать его, наверное, он мог. Таких, как Какёин, следовало убивать ночью в постели, однако это лишило бы Дио всякого удовольствия.       — Это Вы мне скажите, — зелёно-карие глаза на пару секунд проскользили куда-то за спину собеседника, после вернувшись на его вопрошающее лицо. — Не у меня нож зажат в руке. Мой же нож, кстати, — подчеркнув это, губы изогнулись в хитрой, но беззлобной улыбке. — Отобрали у спящего человека, чтобы с ним накинуться на больного? Да вы храбрец.              Дио, тоже ухмыльнувшись, с чувством сплюнул на землю. Он приблизился ещё на шаг. Нориаки отступил на два. Слегка нахмурил брови, будто предупреждая: приближаться к нему не стоит.              — Мои поступки и правда выглядят удивительными? Джотаро не рассказывал, как мы познакомились? — Брандо выждал немного времени, с некоторым удивлением заметив, что советник всерьез задумался. И, когда тот начал говорить, Дио жадно вслушивался, намереваясь услышать что-то действительно интересное и важное.       — Зачем мне наводить тоску с самого утра? — с сочувствием, которое можно было бы счесть за искреннее, взглянул на него украдкой рыжеволосый.       — Ну? — нетерпеливо шикнул Брандо, дав понять, что юлить не получится.       — Я, конечно, много раз спрашивал, но… — Нориаки, заметив плохо скрываемую разъярённость собеседника, любезно добавил: — Наверное, он предпочитал беседам о тебе что-то другое.       Если бы Дио не знал пикантных подробностей постельных отношений друга, то фраза могла бы сойти за безобидную. Однако теперь она вызывала огромное множество эмоций и ощущений. И симпатичная до безобразия мерзопакостная рыжая рожа выражала сейчас будто удивление от собственной провокации. Ждал ли Какёин наказания или сразу смерть? Похоже, ничего из этого. Довольно скоро взгляд зеленоватых глаз стал испытующим.              — Да на что ты, блять, надеешься после такого? — смеясь, Дио перехватил нож в руке и, не раздумывая ни секунды больше, с силой ударил Нориаки по лицу тупой стороной.       Заточенная сталь холодила горячие пальцы, возможно, он и сам поранился о лезвие, того не ощутив. Для него существовало только дивное чувство власти.       Упавший в сторону Нориаки, кажется, даже не успел зажмуриться перед ударом. Он, опираясь ладонями о землю, не предпринимал попыток встать. Его взгляд был невидящим, туманным, как у новорожденного котёнка, — это понял Дио, когда концом ботинка подпёр подбородок Какёина, заставляя того приподнять голову.       Струйка крови, стекая с веснушчатой щеки, попала ему на обувь.

***

      Джозеф Джостар, слушая офицера, окончательно поник. Новости были, наверное, даже хорошие, но мужчина, опрокидывая в горло очередную порцию крепкого алкоголя, только поморщился.              — В заложниках, говорите? Но вы примерно смогли вычислить местонахождение? — закряхтел Джостар почти беспомощно. — Я заплачу и заплачу прилично. Просто… найдите моего внука, — глаза его стали почти стеклянными. Сердце ощущалось как что-то неподъемно тяжелое.       — Возможно, следует передать это дело властям? Раз мы так близки, — с напутствием предложил Цеппели, с тревогой заглядывая в его напряженное лицо, на котором за эти дни добавилось морщин.       Джостар мог только позавидовать стальным нервам и выдержке старого друга. Казалось, никакое время не смогло изменить хватку этого человека. Он был как алмаз, крепкий и с блестящими навыками. Будь то бой, переговоры или отношения между ними. Он был тем, на кого всегда можно положиться. Их путешествия в годы молодости оставили яркий отпечаток.       Так почему же он выбрал тихую и спокойную семейную жизнь, оставив всё то, что когда-то было ему так дорого? С собой забрав только воспоминания, которые из счастливых с каждым годом превращались в болезненные.       Сейчас Джозеф знал ответ на этот вопрос, но он не был способен что-либо изменить. Тогда он банально испугался чего-то большего, был не готов, отсрочил важный и серьезный разговор с Цезарем — аж до собственной свадьбы. А после слова уже не имели никакого значения. Сьюзи — великолепная партия, все родственники были рады видеть её в роли его жены. Она, даже зная о редких изменах, всё равно любила его и прошла всю жизнь рука об руку с ним. Он не заслуживал её, как не заслуживал и Цезаря Цеппели. Он изменил ему с ней, а ей с другими женщинами. Кто он после этого?       Зная ответ и на этот вопрос, Джозеф всё равно испытывал чувство любви к ним обоим. Любовь к Сьюзи была теплой, нежной, уютной и совершенно беззаботной, умиротворяющей в своей простоте. Любовь же к Цезарю — сложная гамма эмоций, она была опьяняющая, горячая, безудержная, подчиняющая. От её силы душа содрогалась даже спустя время, даже сейчас. Так правильный ли он сделал выбор тогда, сбежав к Сьюзи? Он не стал к ней равнодушен, но его сердце никогда так не пылало и не билось взволнованно, как рядом с Цеппели.       — ДжоДжо?.. — аккуратно вернул его в реальность Цезарь, положив свою руку на дрогнувшие пальцы Джозефа и ожидая ответ.       И теперь, видя жалость в тускловатых, некогда ярко-изумрудных глазах, Джостар не мог в них смотреть. Ему было стыдно. Как десятки лет назад, так и сейчас. Ему оставалось лишь шутить и строить из себя беспечного человека, забывшего своё прошлое. Но сейчас он не мог даже этого.       — Нет, — откидывая пальцы Цезаря, твёрдо сказал Джозеф. Не из злости так поступая. Он не хотел, чтобы Цеппели утешал его из той же жалости, с какой смотрел.       Жалость — какое же это унизительное чувство. Не сочувствие, не сострадание. Жалость. Жестокая и холодная, скрывающая за маской добродетели пренебрежение. Простил ли его Цезарь на самом деле? Джозеф не мог его винить. Он винил себя и только себя, в том числе за то, что личная жизнь у Цезаря, судя по всему, не сложилась. Ему бы искренне хотелось, чтобы тот был счастлив. Так счастлив ли он? Было ли в его ЦеЦе, вернувшемся к нему спустя столько лет, что-то помимо неё, этой жалости? Джостар знал одно.       В нём никогда не было милосердия.       — Этим займутся дальше мои люди, — отрезал Джозеф, собираясь встать, но так и садясь обратно, вдруг не почувствовав ног. Возможно, он слишком пьян? — Нам не нужно лишнего шума. Учитывая, что… — его побледневшие губы еле передвигались, с усилием складывая буквы в слова. Следующая фраза далась ему особенно тяжело: — Учитывая, что почти все Джостары мертвы. Где Холли? Где моя дочь?..       Цезарь, сильно хмурясь, хотел что-то сказать, однако Джозеф его опередил.       — Что-то мне нехорошо, — обессилено выдохнул старик, резко осунувшись прямо в кресле.       — ДжоДжо, — почти скорбяще позвал тонким и слабым голосом Цезарь, а после судорожно выдохнул. Слёзы так застыли в его мечущихся по бледному лицу друга глазах, но у них не было и шанса, чтобы пролиться. — Как жаль, — закончил он абсолютно спокойным тоном.       Повисло недолгое молчание. Штрохайм, сделав пару вымеренных шагов, прислонил пальцы к шее Джозефа, проверяя. Пульс был. Тихий, робкий. Такой, какой должен быть у человека, которому подлили, кроме алкоголя, что-то ещё.       — Вам жаль? — вопрос от инспектора был неожиданным. Похоже, Штрохайм испытывал что-то сродни удивлению, увидев эту сцену. Её можно было бы назвать трогательной.       Цезарь, отвечая, даже не посмотрел на спросившего.       — Конечно, он же мой друг, — слабая печальная ухмылка посетила его светлое лицо. — Но успеет ли он застать возвращение своего внука? — слова стали едва различимы к концу.       — Вы, безусловно, уже знаете ответ, — улыбка вышла от самого сердца: жестокой, но покорной. Инспектор относился с большим уважением к этому человеку. Может, это был также и страх — почти животный.