Законы поместья Джостар

      Дела шли неважно, но, как знал Цезарь Цеппели, его друг так и не нашёл в себе силы рассказать жене и дочери те скудные, но такие ошеломляющие факты о пропаже Джотаро. Недели поисков ничем не закончились, разве что Джозеф изучил детальнее тех, с кем сейчас находится его внук. И им по-прежнему не было ничего известно о местонахождении ни разыскиваемых преступников, ни Куджо и мистера Брандо. Дни утекали, как песок сквозь пальцы, а настенные часы своим тиканьем теперь лишь раздражали.       — Инспектор уже в пути, — Цеппели, находясь подле друга на диване, погладил того по морщинистой и крепко сжатой руке, стараясь приободрить. Они всё утро провели в молчании, к счастью, жена Джозефа всё ещё странствовала и не имела возможности наблюдать этот крах и падение. И это, бесспорно, упрощало задачу Джостара — лгать. Лгать взахлеб, лгать настолько, что впору уже самому и уверовать.       — Думаешь, у него есть новости?! — взвизгнул внезапно Джозеф и резким движением опрокинул со стола их нетронутые бокалы. Багровая жидкость разлилась, напоминая кровавые пятна на стильном махровом ковре. — Да чёрт! — разъярённо выдохнул мужчина, теперь раздосадованно жмурясь и прикасаясь к пульсирующим вискам дрожащими пальцами. Он уже даже не пытался скрыть от Цезаря своё состояние, обвиняя себя в том, что в самом начале ещё следовало всё прознать про место, куда отправил внука.       После глубокого вздоха Цеппели спокойно позвал мужчину так, как звал его ещё с их мальчишеских времен, проведенных бок о бок:       — ДжоДжо, — то была почти ласка, такая плавно переходящая в напутствие. — Послушай… — в этом взгляде тусклых зеленоватых глаз смешалось много невысказанного.              «Так пусть оно таким и остаётся!» — жестко подумал Джозеф, испытывая страх перед тем, что мог бы сказать друг.              Поэтому он резко поднялся с места, встал к нему спиной и грубым голосом прерывал его речь:              — Не нужно, перестань.       — Что? — сощурил внимательные глаза Цеппели.       — Быть сейчас здесь со мной и жалеть меня, — взъерошенно пояснил Джозеф, дотрагиваясь ладонью до своей шеи. Разминая её, ему вдруг пришла непрошенная мысль. — Знаешь что? Я прямо сейчас позвоню Сьюзи.       — И расскажешь всё ей? Чтобы жалела тебя ещё и она? Умно, — выгнул светлую бровь ЦеЦе, как-то недобро ухмыльнувшись сухими губами. Он бы вальяжно потянулся к бокалу, будь тот не разбит россыпью осколков сейчас где-то под подошвой его дорогих ботинок.       — Нет, — повернулся оскорбленно на него Джозеф, ущемляясь от такой вопиющей недогадливости друга. — Я позвоню ей, чтобы она приехала и была здесь. Возле меня, где ей и место. Мы семья, как-никак.       — Позвони, — равнодушно изрёк Цезарь и сложил ногу на ногу, изучающим взглядом смотря на растерянного Джостара. — Она ведь твоя жена, ты прав, именно она сейчас должна быть с тобой.       — Я тебя просил перестать, — чуть ли не топнул ногой ДжоДжо, почему-то раздражаясь. Цезарь не сказал ничего такого, даже согласился с ним, однако Джозеф хотел явно услышать что-то другое.       — Перестать что? — невинно хлопнул почти белыми ресницами мужчина, после неверяще усмехнувшись: — ДжоДжо, я всё это время находился здесь около тебя, чтобы потом ты меня прогнал, поддавшись истерии? Как похоже на тебя, — процедил Цезарь, смиряя друга таким взглядом, что у того заиграли желваки под кожей.       — Я уж думал, ты обо всём забыл, а вон оно как. Как же! Даже под старость лет будешь мне всё припоминать, — отвернувшись, ответил ещё более негодующе Джозеф. — При этом приезжаешь как ни в чём не бывало. И мы пьём и курим, становимся так мелочны! — мужчина неверяще усмехнулся. — Зачем ты здесь на самом деле? Соскучился? Или хочешь, чтобы я напился и извинился?       — Ты хочешь начать выяснять отношения? — брови Цезаря поползли вверх, выражая удивление, смешанное с иронией. — Это просто ужасно, ДжоДжо. Есть ещё что-то более уморительное, чем два старых деда, вспоминающих юношество? Может, обсудим ещё то, кто у кого что воровал в песочнице?       — А может, и нужно это обсудить, — с вызовом произнёс Джозеф, теперь смотря прямо в непоколебимые глаза давнему знакомому. Точнее, другу, некогда возлюбленному, некогда пылкому любовнику и некогда партнеру в работе. И правда, как уморительны они и смешны сейчас. Хорошо, что нет свидетелей у этой перепалки, иначе ДжоДжо стало бы стыдно. Хотя перед кем было бы стыдиться? Сьюзи, при всей своей легкомысленности, наверняка и так обо всём догадывалась. Но он выбрал её, а значит, беспокоиться женщине не о чем. Стало быть, глупа тут не она?       — Вы, Джостары, умеете очаровывать, но по-настоящему вы мастера в разочаровании, — со смехом сказал Цезарь, словно сдаваясь. — И я уже давно не жду извинений. Это была просто интрижка, а ты так ничего и не понял.       — Ещё скажи, что уехал тогда и не звонил мне несколько лет, потому что тебя не задела моя помолвка. Нашлись дела поважнее? — громко спросил Джозеф, будто бы боясь, что друг его не расслышит. Повторить снова он бы не смог. — Так чем ты, бесы тебя дери, был занят? — если бы Джостар слышал сам себя в этот момент, то понял, с каким сожалением был задан последний вопрос. И с обвинением, с давней обидой. Словно его выбросили когда-то, как ненужного щенка. Вот только он забыл, как сам же и кусался.       — Да, это ведь не на меня свалилось наследство, — отпираясь от этих внезапных нападок, ЦеЦе ненадолго отвернулся. Лишь затем, чтобы через пару секунд уже более собранно поставить на место возомнившего невесть что ДжоДжо: — Некоторые люди поднимают себя сами, особенно оставленные без гроша после общих совместных проектов. Дела, Джозеф. Ты всегда жадничал, до чего тебя довела эта жадность? — ответил Цезарь, и в его словах прозвучала неприкрытая ничем эмоция: не сочувствие, а откровенная и жестокая в своей искренности жалость.       Ничто не могло ущемить самомнение Джостара ещё больше.       — Зачем ты приехал, если так на меня злишься? — о, ДжоДжо всегда знал, когда наступал момент выпить. Он подошёл к своему мини-бару и достал виски, небрежно налил его в граненый стакан. Вот так следовало начать день с самого начала. И никогда, никогда не заканчивать.       — Но я совсем не злюсь на тебя, ДжоДжо, — губы изогнулись в усмешке. А после Цезарь помрачнел, подытоживая: — Ладно, надо заканчивать этот фарс. Чего ты сейчас добился? Мы оба.       — Ты скучал по мне, — почти что перебил Джозеф, выглядя при этом ещё более незавидно, чем до. — Вот почему ты приехал. И вот почему решил сыграть в этот мой спектакль. Я попросил проучить Джотаро и приехать, а ты никогда не мог мне отказать, поэтому приехал издали и подсобил. Ты всё ещё меня любишь.       Цеппели рассмеялся — искренне, заливисто и с чувством.              — Что смешного? — недоуменно вырвалось у Джозефа.       — Джостары, — лишь сказал мужчина, будто это всё объясняло.       — Цеппели, — отмахнулся ДжоДжо. — Слушай, да, ты приехал помочь ради меня и оказался втянут в трагедию. Но знай, это моя вина и только моя, что Джотаро оказался там. Ты можешь уехать туда, откуда приехал. Тебе необязательно здесь оставаться ради меня, — наверное, Джозеф ожидал увидеть на лице друга как минимум уважение после такого внушающего набора слов.       — Звучит, как всегда, благородно, — без всякого сомнения фыркнул Цезарь. — Но да, это так. Ты виноват.       — Что? — переспросил неловко Джостар, начав багроветь от злости. Он вспыльчивый человек.       — Я говорю, что это так, — Цезарь, как и всегда, был элегантен, держался гордо и самодостаточно, может быть, он был сегодня менее сдержан, однако его слова резали без ножа. Как и всегда. — Ведь, насколько я знаю, ты мог поехать сам, но…       Ещё одна фраза из этих поджатых уст, которые когда-то он сминал в настойчивом страстном поцелуе, и Джозеф готов был заткнуть этот ныне поганый рот собственными силами. Он устроит мордобой. Мышцы напряглись, напоминая о былой мощи. Ещё лишь слово…       — Извините, я прервал важный диалог? — идеальная улыбка инспектора и его загадочный голос действительно что-то прервали.       Мужчины, переглянувшись, пришли к общему мнению этот неприличный разговор отложить на потом. Может, на никогда.       — Что вы, мистер Штрохайм, проходите. Извините за ковёр, руки уже старые, совсем не держат. Есть известия о ДжоДжо? — Джостар приблизился к высокому блондину и, пожав его руку, облаченную в перчатку, почему-то почувствовал себя глупцом.       

***

      Как выглядит угасающее влияние? Как отсутствие страха?..              Какёин, почти ровно идя к дому и неся пакет с продуктами, задавался этими вопросами всё чаще и чаще. Сегодня он обсуждал с Мэрайей дальнейшие закупки, какие-то мелочи, не касаясь опасных тем. Казалось, что всё было как и всегда, даже более спокойно, но советник, как и любой здравомыслящий человек, знал, что это обман.       Мэрайя за время беседы смотрела на него недовольно, но по-прежнему не возникала. Ей, как единственной оставшейся женщине в их пресловутом отряде, надо сказать, было нелегко. Она старалась выглядеть невозмутимой и отважной, готовой за себя постоять в любой момент, но Нориаки видел, как вздрагивают её плечи и как нервно закусывается губа, стоило ему остаться с ней наедине. Скорее всего, ей не хотелось находиться тет-а-тет ни с кем, кто остался в живых. Может быть, за свою жизнь она переживала даже не так, как за сохранность своей чести. Смешно, что кто-то здесь ещё цепляется за это слово.       Отсутствие Шерри сильно пошатнуло её, потому что теперь она являлась самым слабым звеном, по крайней мере, Мэрайя и правда так думала. Как бы она ни относилась к почившей местной скромнице, но факт был фактом: если насилие существовало в сторону Шерри, то теперь, хоть и не сразу, оно пройдётся по кому-то ещё. Это вопрос времени и ничего более.       И Какёин знал, что Мэрайя права: не случись с ним определенных изменений, он бы сегодня не только обсуждал дела, но и сбросил весь накопившийся стресс, использовав её тело. Как, собственно, и Хол Хорс, но внимание блондина теперь было приковано к некогда дворецкому. Если так рассуждать, то он в некотором смысле даже спас женщину, сместив общие похотливые интересы, развратив их до крайности.              Нориаки, задумавшись, находился уже дома и неспешно раскладывал продукты. Что-то им дали фермеры, а что-то привезла Мэрайя из сегодняшней недолгой и небольшой поездки до местного магазинчика.       Положив на пол пакет с овощами, а в небольшую старую морозилку несколько разделанных куриных тушек, десяток яиц и захлопнув её, он вздохнул, сам не замечая. Даже такие ничтожные дела выматывали его.       Джотаро, находящийся всё это время в другом углу комнаты и безразлично играя в карты, молча поднялся. Он подошёл сзади и, откинув прядь рыжих волос с шеи, прикоснулся губами к ней: настойчиво, но вместе с тем непривычно нежно.       Нахмурившись, Нориаки упер ослабевшие руки в стол, чувствуя, как проворные грубые руки обхватывают его за талию. Орехового цвета глаза кидают взгляд через плечо, в раздраженном прищуре встречаясь с лазурными. Ну не семейная ли идиллия? Обман пробрался даже сюда, обман жил и процветал. В конце концов, останется только ложь.       Насмешливо фыркнув, советник отвернулся, всматриваясь теперь в собственные напряжённые бледные пальцы. Брыкаться и кидаться нелестными фразами, какими-то обвинениями сейчас было бы, по крайней мере, глупо. Хотя бы потому, что произошедшее несколько недель назад было не единичным случаем: секс между ними случился и после той болезненно-сладострастной ночи, а потом ещё и на следующую тоже. Ещё и ещё, словно он мог приблизить их к какому-то решению. Какёин понимал, что это происходит не по большой любви и даже не из-за каких-то физических порывов, потому как с его стороны никакого возбуждения не было и быть не могло по разным причинам. Кроме как психического, такого, что весь мир помещался в узкую полоску — почти сомкнувшихся век глаз, жадно смотрящих, как сильное тело вколачивается в собственное.       Однако теперь, будто насытившись, Куджо вёл себя странно, позволяя себе поведение влюблённого подростка. В общем, советник ему особенно не доверял, даже находился в ожидании подлянки.              — Слушай, мои слова тогда, — наследник, взяв невзрачный пакет с семечками, отошёл и присел обратно, но карты в руки пока не брал, — я был не прав, мне не стоило их говорить. Я про Теленса.       ДжоДжо, раскрыв пакет и вдохнув маслянистый запах, продолжил, потому что рыжеволосый и не собирался ничего говорить.       — Каким бы моральным уродом ты ни был, никто не заслуживает такой участи. Всё-таки ты человек, хоть тебе и ближе облик животного.       Какёин, облизнув обветрившиеся губы, тихо усмехается. Для каких бы целей Джотаро не озвучивал свои извинения, они достигли его рану, едва покрывшуюся тонкой коркой. Каждый раз так или иначе напоминая о произошедшем, он будто затаптывал его в грязь, может быть, сам этого не понимая. Либо прекрасно всё осознавая и нагло пользуясь. Каждый их половой акт больше напоминал насилие, хоть таким, по сути, и не являлся.       Как бы то ни было, Нориаки не ощущал за собой злости или ненависти к наследнику. Всё шло теперь своим чередом, а он не испытывал потребности устанавливать свои правила. Даже для ДжоДжо.              Влияние и самого Какёина, и его Хозяина было угасающим. Отсутствие должного страха перед ним — было именно тем звеном, которое могло толкать на необдуманные поступки.       

***

      Жан-Пьер, почти весь день проторчав в церкви, облизав при этом бесноватым взглядом кресты и иногда беседуя с Энрико абсолютно спокойным голосом, под вечер начал всерьез раздражать Дио.              Как только дворецкий наконец-то ушёл, то Брандо, до этого прячась, подошёл к Пуччи и, облокотившись об алтарь, без всякого интереса произнёс расслабленным тоном:       — Он в порядке?       Падре на него выразительно посмотрел из-подо лба.       — Некоторые думают, что это я убил его сестру, — Дио изучающе прошёлся по смуглому лицу священника, подмечая его равнодушие к этой теме. — Её звали Шерри, — напомнил ласково блондин, словно она была его лучшей подругой. — Почему не было похорон?       — А вы видели кладбище в поместье? — уже косо взглянул Энрико, не скрывая, что даже общение с Жан-Пьером для него было куда более приятным.       Такое отношение малость обижало Дио. Кололо самолюбие.       — Моя экскурсия закончилась на вашей прелестной церкви, падре, — обычно столь невозмутимый Дио говорил это с необычайной серьёзностью. — И выходить не хочется из-под вашего теплого крыла. Знаете, тут недавно целый дом сгорел. Да и друга моего чуть не убили. А до этого предали изощренной смерти ребёнка, — разводя снисходительно руками, пояснил он. А после сквозь зубы процедил: — Понимаете, прогулки в вашем славном поместье обычно заканчиваются чьей-то гибелью.       — Инспектор должен выяснить обстоятельства её смерти, мистер Брандо. Если ваше сердце чисто перед Богом, — подумав, Энрико не смог не добавить: — Чисто конкретно в вопросе с мисс Шерри, то и инспектор обойдёт вас стороной.       — Вы говорите то, что должны. А если мы будем говорить не как прихожанин и священник? — Брандо приблизился к бывшему любовнику на шаг.       Он будто видел со стороны собственное превосходство, несомненно, блондин часто представлял себя и всегда думал о том, как выглядит в обществе: статно, соблазнительно, идеально. Даже сейчас, в этих дикарских условиях, это оставалось неизменным. Он был самым прекрасным дикарём. И ему хотелось увидеть то, что Энрико раньше не особо и скрывал — жар вожделения на рассеянном в такие моменты лице или, как минимум, тщетное и бесполезное желание его скрыть. Почему-то Дио подумал, что это было бы сейчас забавно. Может, ещё одна ночь с Пуччи не такая уж и плохая идея, чтобы напомнить ему? Напомнить, что точка невозврата между ними была достигнута и пути для отступления назад просто нет.       — Тогда нам будет не о чем разговаривать, — падре улыбнулся, сосредоточившись на священном писании и даже не посмотрев на Дио. Очевидно, Энрико не разделял его стремлений. — Знаете, а это хорошая идея. Проводить дни с вами в молчании — едва ли не первая моя молитва Господу с утра.       — Не представляю вашу обиду, ведь получается, ваш Бог вас не слышит. Но это нестрашно. Ведь с вами я, — гордо подчеркнул Дио, возвращая внимание священника на себя. — Это намного лучше, ведь меня можно пощупать и даже больше, — внутри что-то приятно шевельнулось, Брандо нравилось подтрунивать над таким серьезным падре.       Их редкие перепалки странным образом радовали Дио. С тех пор, как произошёл пожар и как он увидел Джотаро с Нориаки, прошла, кажется, вечность. Но только сейчас он смог снова смотреть и видеть: в том числе и Энрико, который, может, и не был красавцем, но мог стать отдушиной в этом пагубном месте. По крайней мере, Пуччи никогда не делал ему вреда из плохих намерений. И не был убийцей. Это, как минимум, делало его не таким плохим человеком.       Дио, теперь странновато улыбаясь и загадочно смотря в карие глаза священника с непонятными, но будто явно нехорошими намерениями, мог сойти только за маньяка, который обнаружил для себя заманчивую и привлекательную жертву. И, что самое главное сейчас, доступную и давно влюбленную в него. Весьма удобно было бы для них обоих, если бы Энрико заметил сейчас все эти негласные пошловатые и наивные намёки.       Однако Энрико не придал никакого значения пресловутым переглядываниям, так как давно в отношении Брандо перестал испытывать даже задатки надежды на какой-либо исход, кроме плачевного. И это к своему счастью, ведь если бы блондин взял и сказал, что в каком-то месте неравнодушен к нему, то это бы пошатнуло бедного падре в очередной раз. Он уже однажды искупался сполна во грехе и вряд ли, к своему ужасу, смог бы отказаться от этого вновь. Ему, как и всем жутко грешным, но весьма верующим в Бога людям, нравилось думать, что это он отвергает соблазны, это он разрушает червоточину в себе, это он принял решение прервать неправильную связь, это он покаялся и излечил свою душу после всей этой содомии. Ведь раскаяние не может погубить, в искреннем покаянии и кроется путь к Господу, который видит эти нелегкие труды личности над собой и дарует прощение.       Пуччи нуждался в прощении свыше, но его нужды на этом, увы, не заканчивались.       Если бы Дио пришёл к Энрико как мужчина, как человек, который его, может, не любит, но принимает и обнимает… Стало бы ясно, что соблазн слишком велик, чтобы от него отказываться. И тогда получается, что все соблазны до этого были просто недостаточно сильными, чтобы им всерьез противостоять. Борьбы, выходит, и не было. Как и искренности. Как и прощения. Героя нет. Спесь спадёт, и останется только грешник с большим самомнением. Энрико старался отгонять мысли о таком исходе, но, к сожалению, он был не слишком глуп, чтобы об этом не думать вовсе. И лучше бы он был беспощадно недалёким, ведь Бог таких, как правило, прощает и даже любит. Дураки ведь не осознают весь ужас своего греха, поэтому к ним такое снисхождение? К несчастью, Энрико осознавал всё и от этого только больше мучился.       Однако это было раньше, теперь падре жилось намного спокойнее, ведь мистер Брандо уже вот какое-то время не досаждает ему своим гомосексуальным вниманием, уйдя куда-то от себя в себя же.       И, собственно, именно поэтому Пуччи часто думал совершенно о другом, о чем и поделился в момент, когда Дио намеревался услышать, как минимум, не это:       — Я часто задаюсь одним вопросом, мистер Брандо, — вдумчиво и неспешно проговорил Энрико, сосредоточив глаза на слегка озадаченном лице Дио. В этот момент темнокожий даже не думал о красоте человека напротив, а она, несомненно, была. Но к любой красоте привыкаешь, особенно когда она недосягаема и маячит перед глазами денно и нощно. — Как вам до сих пор удается выживать? Это же не просто удача. Может ли вас Бог беречь для чего-то? У каждого ведь своя миссия на этой земле.       Брандо прокашлялся, не сразу находясь, как отреагировать.       — Да, мы с ним давние друзья. Почти любовники. Ему со мной тяжело расстаться, — его губы растянулись в улыбке. Дио в последнее время улыбался не так часто, поэтому, как ему показалось, падре должен заметить его хорошее расположение духа и порадоваться этому вместе с ним.       Этого не случилось.       — И тем не менее он привёл вас сюда, — продолжал подозрительный разговор Пуччи.       — К вам? — уточнил блондин, насмехаясь, но в глубине души начиная раздражаться.       — В это поместье, — нахмурил белые брови священник. — Что, если это не ваша миссия, а моя? Что, если я должен спасти вас? — такой расклад в какой-то мере устроил бы грешную душу Энрико. Так он смог бы успокоить свою совесть.       Он ненавидел Дио за его атеистическое видение мира, за то, что тот не искал успокоения, за то, что у него не было совести и всякой чести, и он может делать всё, что ему вздумается, не думая ни о каких последствиях. И Энрико обожал его, потому что сам позволить себе подобное не мог. Его покоряла из раза в раз сама натура Брандо, он цеплялся своими тощими кривыми пальцами за эти белые широкие мускулистые плечи, ещё больше видя и осознавая собственную уродливость. Но если бы он спас этого ужасного человека, то дышать стало бы легче. Он хотел смерти всем в поместье, может быть, кроме Джостара, который, по сути, ничего не сделал. Но спасти Энрико при этом хотел лишь одного. Похоже, так было с самого начала.       — Скорее всего, это действительно так, падре, — выдохнул светловолосый и перевёл взгляд на стену. Там не было ничего примечательного, но это было лучше, чем смотреть на Энрико, который сегодня никак не реагировал на его манипуляции, будучи поглощенным какой-то своей сверхидеей.       — Вы насмехаетесь, — поразился вдруг Пуччи, с осуждением вглядываясь в неудовлетворенную фигуру гостя.       Дио, чуть подумав, сверху вниз взглянул на священника, собираясь предпринять последнюю уловку. Раньше было куда интереснее дразнить падре, а теперь он стал скучен и… не так доступен.       — Или я просто хочу скрыть своё смущение за этими дурацкими шутками? — он произнёс это с лёгкой иронией, как бы сомневаясь, и тем самым хотел посеять сомнения в голове собеседника. Кто знает, может, это действительно так?       Энрико неловко усмехнулся. На секунду он и правда поверил, потому что хотел. Лишь на секунду, чтобы потом помучиться ещё несколько часов наедине от послевкусия лживых, но таких приятных слов.       — Мистер Брандо, ваш флирт направлен не на того человека. Я уже дал вам то, что вы хотели. И я точно знаю, что вы пришли сюда не за добавкой, — падре, похожий сейчас на уставшего учителя, снова отчитывающего вечного двоечника, выглядел изумительно: его непривлекательное лицо было точно рассержено.       Это устроило Брандо больше, чем скупость, равнодушие и презрение, коим сквозило их общение в последнее время.       — Лишь сегодня, — озорно сверкнул янтарными глазами блондин. — И с кем я должен флиртовать, по-вашему? С Библией?       Падре мог выдержать гнусные слова в свой адрес, но только не в сторону своей веры. С другой стороны, он обязан быть снисходителен к тому, кто настолько глуп и наивен, веруя только в себя самого.       — Вы любите своего друга и донимаете меня уже который день подряд, потому что боитесь себя и своей реакции на него. Я человек немногословный, а вы заставляете меня разбавлять беседами вашу скуку. Не стоит, — предупреждающе осадил его Энрико, точно зная, что упоминание Джостара поставит Брандо на место. Это была неоспоримая слабость Дио, но тот, даже зная о ней, совсем не собирался ничего предпринимать, чтобы сепарироваться от Джотаро.       Дио вмиг перестал улыбаться. Его взгляд стал острым, враждебным. Почти убийственным.       — Сходите к нему, пока не стало слишком темно, — совет от падре был, кажется, не от всего сердца. Но какое дело было Дио до органов Энрико, особенно после таких громких слов? — И пусть вас не беспокоит, что он что-то поймёт или узнает. Поверьте, он в любом случае будет рад вашему присутствию больше, чем я.       — Так вы влюбились в меня? — самоуверенно сорвалось с языка. Дио крайне проницательно смерил холодным взглядом застывшую фигуру священника. Застывшую в нерешительности.       — Я только что попросил вас уйти навстречу кому-то, кто стал больше, чем друг. Где вы видите признание в любви? — почти обиженно поджал темные губы Энрико, избегая янтаря глаз. Его собственные так некстати уставились на грудь Брандо, где можно было рассмотреть крестик, болтающийся на цепи. Это был его крестик, он разрешил это воровство, и, даже поймав когда-то Дио на этом, ему захотелось, чтобы эта важная вещь оставалась у него. Поэтому они не обсуждали этот спорный момент. Энрико не хотел ничего менять, а у Брандо не нашлось бы нужных слов. Действительно, зачем он когда-то присвоил чужое себе? На память о сексе со священником? Был ли смысл в этой вещице сейчас? Если бы Дио знал сам, то не ответил падре тем более.       — Разве знаменитая фраза «если любишь — отпусти», не применяется к священникам? — Дио подошёл совсем близко. Он хотел наказать. Но как можно наказать ещё больше существо, которое мучается ежедневно из-за ошибок перед своим божеством?              В ответ была только тишина, Энрико стремительно ушёл вглубь церкви, не оборачиваясь и практически не дыша.       

***

      — Где ты был весь день? Бегал? — Хорс выглядел, как ни странно, испуганным, встречая у двери Жан-Пьера в их общей лачуге. Будто бы его устроило, если бы пепельноволосый пропал ещё и на ночь куда-нибудь. А там, гляди, и насовсем.              Польнарефф промолчал, толкнул его небрежно плечом и прошёл внутрь ветхого домика. Половицы заскрипели под подошвой его черных сапог, а вместе с ними и сердечко Хол Хорса, обдумывающего своё незавидное положение. Он, наблюдая, как Жан-Пьер садится и снимает обувь, не мог не заметить, что все действия дворецкого-садовника и Бог только знает кого ещё были вымерены, собранны, точны и совсем не напоминали человека, который едва не опечалил их всех своей кончиной, а после накатывающем безумии. На нём всё заживало, как на собаке, а новые шрамы, оставшиеся после бойни, вполне себе уже сливались со старыми.       Вопрос оставался в том, насколько его психика покатилась в поднебесную. Ведь Хорс мог самолично слышать тихий неразборчивый шёпот по ночам, похоже, то были молитвы. Но обращенные не к Богу, а к умершей сестре. О Шерри, той самой миловидной молодой черноволосой девушке, которую не трахал только ленивый, никто не говорил, все предпочитали забыть о ней, даже падре в своих нравоучениях был далёк от сочувствия к ней. Её судьба была закономерна… Так думал Хол, жуя травинку в поле или выгуливая Императора, когда оставался наедине с мыслями. И если жуткая мучительная смерть Шерри была вопросом небольшого временного промежутка, то что будет с ними?       Польнарефф вдруг слегка дёрнулся и, рвано вздохнув, притронулся к горизонтальному шраму на шее, оставленному Шерри ему в подарок. Довольно быстро он отнял пальцы от этого места, задумавшись о чём-то своём. Длинные пепельные волосы упали ему на лицо, когда он чуть склонил голову, и теперь оставалось загадкой, какая эмоция в нём появилась.       Хорс знал одно. Хоть Шерри и была давно мертва, она была во всём, что касалось Жан-Пьера, а значит, она была и в их доме, и всё ещё в этом проклятом поместье. Хорс также знал, что она продолжала жить в каждом вздохе своего брата и она имела все шансы посмертно свести счеты с каждым из них, потому что безумие дворецкого, казалось, было заразным. Это могло закончиться только трагедией, а Хол должен был самолично приложить к этому свою руку.              — Ладно, можешь оставить свои грязные секретики при себе, я всё равно как всегда их узнаю, — нервно пошёл на компромисс конюх, но при этом не планируя отставать от брата своей мёртвой любовницы. Наставление от Какёина всё ещё не выходило у него из головы, но за эти недели он так и не приблизился к цели. Поэтому он предпочитал избегать Нориаки всеми силами, которые были направлены явно не на то.       Хол испытывал страх. Потому что он вор и трус — подлый и без чести, но с волей к жизни. Нориаки ошибся, захотев ему вручить поводок от Жан-Пьера. Потому что Хорс готов сам заползти в ошейник и быть покорным Польнареффу, если это гарантирует ему относительную безопасность. С каких пор он начал думать, что с дворецким безопаснее?.. Хол закусил нервно губу. И почему такое ощущение, что при попытке изнасилования Жан-Пьера, изнасилованным в итоге окажется совсем не он? Хорс сглотнул вязкую слюну, наблюдая за тем, сколько грубости во всех движениях пепельноволосого, который вновь принялся разуваться. Когда он остался в одних штанах и рубахе, то снова завис где-то в своей голове.       Хол Хорс никогда не убивал. Рука бы дрогнула даже в случае полной необходимости, но, похоже, большинство коллег думали о нём иначе, судя исключительно по себе.       И это стало для блондина главной слабостью, откровенным недостатком в условиях, в которых они оказались.       Он не мог себя защитить.              — Не хочешь выпить ссаного пойла? — предложил вдруг Хол, между тем раздумывая, где бы это самое ссанное пойло взять. Наверняка найдётся. И, как он слышал, имелось спиртное как раз для тех бедолаг, кому требовалось что-то зашить — например, огромную рану. Рана на сердце Польнареффа была неоспорима, на мозге — ещё очевиднее. Небось, для бедного дворецкого, оставшегося без любимой сестрёнки, нашлась бы бутылочка, хоть и не просекко.       Жан-Пьер, сидевший до этого на каком-то потрепанном пуфике, медленно встал и, оказавшись на одном уровне с глазами конюха, посмотрел на него самым что ни на есть ненавидящим взглядом. Желваки на его бледных скулах заиграли так, как нажравшиеся черви под кожей трупа.       — Моя сестра мертва, а ты предлагаешь мне выпить? — ткнул пальцем в грудь ему Польнарефф, да так, что Хорс покачнулся и оказался пригвожденным к стене. В то же мгновение рука дворецкого прижалась к горлу Хола, нещадно давя и мешая тому дышать.       — Жан… — плаксиво позвал Хорс дворецкого, сам не зная, что сейчас нужно сказать, чтобы спасти свою шкуру.       Как ни странно, Польнарефф на него внимательно посмотрел, ожидая, что он скажет что-то ещё. Но слов не было, было рвение к жизни, пусть и такой бесчестной и бессмысленной.       Он, крепко зажмурившись, поцеловал Польнареффа, соприкосновение этих губ — как побег из самого жуткого кошмара, как рывок в неизвестность, как прыжок с обрыва. Как что-то такое, что неимоверно приведёт к смерти. Путь к ней никогда ещё не был так лжив и романтичен.       

***

      — Есть кто дома? — приоткрыв незапертую дверь и воровато заглянув внутрь, он сразу понял, что отвечать некому. — Ну и славно.              Дио собирался было уйти, вместе с тем вздохнув с облегчением. Что странно, меньше всего он хотел наткнуться на Джотаро и ещё меньше на его псевдосоветника в их же доме. Однако что-то вынудило его не только остаться, но ещё и пройти в жилище, быстренько прикрыв дверь за собой. Это было странное, непонятное чувство, которое внезапно настигло его. Он дождётся. Ему как не хотелось, так и не терпелось посмотреть на Джотаро, услышать его недовольный прокуренный голос. Всё будет как и всегда. Он уже решил, что по приезду домой между ним и ДжоДжо снова воцарится прежняя атмосфера, а прошлое, как говорится, останется в прошлом. Как и Какёин.       Пройдя к плохо заправленной кровати друга, Дио вальяжно плюхнулся на неё. Мягкостью она не отличалась, как и сам её хозяин. О чём думает Джотаро, водясь с Нориаки? В какой момент он понял, что рыжеволосая тварь может греть койку? Как это вообще пришло ему в голову? И как случилось так, что Какёин пошёл на то, чтобы дать добро этой связи? Уж этот матерый деревенщина вряд ли падок на мужчин. Как и Джотаро. Или всё дело в любовных отношениях?       Брандо несильно ударил себя по лбу. Да какие ещё отношения между ними могли быть? Чёрт дери, самые настоящие, если ДжоДжо смотрит на своего прирученного рыжего таракана так. Однако, кажется, друг не забывает, что тот всё-таки вредитель.       Нужно ли препятствовать заведомо провальным узам? Те исчерпают сами себя, когда… Дио чуть ли не завыл, понимая, что хрена с два они отсюда уберутся так скоро, как ему хотелось бы. Может, стоило действительно подыграть Пуччи убедительнее? Чтобы тот спас их. Ну, или его одного, а он уж как-нибудь бы прихватил и ДжоДжо.              Вскоре его душевные метания прервала брань. Голоса за дверью было сложно разобрать, однако Дио распознал плохо прикрытую ссору. Судя по всему, спорили Куджо и Какёин.              Не придумав ничего лучше старого доброго шкафа, наполненного какими-то деревенскими манатками, Брандо заполз туда, подобно червю под камень. На самом деле, у него много в арсенале подобных сцен в шкафу, но в этот раз ему было действительно не по себе и даже страшно. И он не то чтобы хотел подслушать, просто… В общем, у него не было никаких адекватных оправданий, зато были, так сказать, свои причины.              — Тебе влом нормально поговорить со мной? — Джотаро с ноги открыл дверь, из-за чего существо в шкафу дёрнулось, и пару вешалок упало ему на голову.       — Ты правда не понимаешь? — голос Нориаки был приглушен. Он закрыл дверь и защелкнул замок изнутри.       — Я тебя трахаю почти каждый день, но на поговорить у нас никогда времени нет.              Дио перестал дышать, только сейчас он понял, какая же провальная и скверная была идея прийти сюда. Нет, было глупо оставаться здесь. Он может выйти и рассекретить себя прямо сейчас, это представлялось менее страшным, чем если бы он и дальше оставался безмолвным свидетелем. Брандо приоткрыл немного дверцу шкафа, оглядываясь.              — Тоже мне утешение, — мрачно сказал Какёин, проходя к столу и опираясь о него. Через пару мгновений он зажег свечу, поддел пальцами какой-то журнальчик и, как могло показаться, не собирался больше ничего говорить. Однако уже через пару секунд его тонкие бескровные губы в приказном тоне извергли: — Будь потише.              Джотаро, вздохнув, сел за стол и начал раскладывать карты.              — Когда придёт врач? — недовольно спросил он, откладывая свой головной убор на покоцанный подоконник.              Дио замер, против воли подмечая, что и не замечал раньше, насколько Джотаро возмужал за месяцы, проведенные в поместье. В нём было нечто ужасно притягательное, смуглая кожа и изумрудные глаза в вечернем освещении от свечи странным образом подчеркивали породу, его благородное происхождение. Из-за которого, собственно, пока они терпят лишь убытки.              — Завтра, — пролистывая страницу, Нориаки нахмурился. Однако вряд ли в журнале о скотоводстве было и правда что-то настолько грустное или обременительное.       — Сыграешь со мной? — зажав сигарету во рту, сердито пробурчал ДжоДжо. Словно его кто-то вынудил предложить то, что ему было не нужно.       Этот абсурдный вопрос вызывал улыбку.       Советник повернул голову на наследника, смотря на него сверху вниз, как на ничтожество. Брандо, если бы и хотел, не смог бы найти ни одной причины у Нориаки для такого рода связи с Куджо. Расчёт? В это верилось тоже с трудом. Вряд ли существовало основание для перепиха на «почти каждый день». Разве что им обоим это действительно в какой-то мере нравилось.       — Против тебя, ты хотел сказать? — усмехнулся бледными губами Нориаки, но, как ни странно, журнал отложил.       — Нет, я хотел сказать то, что сказал, а ты снова услышал какую-то глупость, — улыбнулся ему в ответ ДжоДжо и, выгнув бровь, закурил.       Какёин лишь слегка приподнял брови на этот предсказуемый ответ.       Это препирательство, эти переглядывания, вся эта сцена — всё напоминало женатую парочку в ссоре. Между всеми этими презрительными взглядами и колкими словами было что-то ещё. Что-то, что их удерживает подле друг друга до сих пор, несмотря на все обстоятельства. А они весьма тяжкие.              — Мы никогда не будем игроками одной команды, — крайне снисходительно пообещал Нориаки.       — А тебе бы не помешала хоть какая-нибудь, — уголком губ усмехнулся Джотаро, с каким-то странным наслаждением добавив: — Особенно теперь, когда ты один.       — Да я всегда таким и был, ДжоДжо, — фыркнул Какёин, едва ли обидевшись. — Хватит прикрываться заботой обо мне, когда речь заходит про спасение твоей задницы.       — Я совмещаю приятное с полезным, — самоуверенно присвистнул Куджо, то и дело скользя недобрым взглядом по советнику, но всегда после возвращая взгляд на карты.       — За кого ты меня принимаешь? За доверчивую школьницу из соседнего двора? — короткая улыбка быстро исчезла. Взгляд Нориаки, устремленный на вздыхающего Джотаро, был спокоен, как безветренная водная гладь. — Подергаешь за косички, а потом мы вместе побежим в столовку, как ни в чем не бывало?       — За не очень умного любовника — вот за кого, — Куджо отбросил карты — резко, но вместе с тем и как-то… игриво? Теперь он был увлечен только советником и только им. — И кто знает? Может, если прибежим в столовку вместе, то я куплю тебе пирожных. Ты же любишь сладкое? — то было почти обольщение, по крайней мере, наследник смотрел на Какёина весьма блудливо и вместе с тем абсолютно бессовестно, с явным намерением довести безобидную шутку до настоящей ссоры. Между ними так мало настоящего.       Какое-то воспоминание сверкнуло в холодных глазах Нориаки, делая его лицо в этот момент нерешительным и в некоторой степени уязвленным. Будто Джотаро сказал что-то личное, почти интимное. Возможно, между ними существовали моменты чаепития или типа того, моменты, которые были ещё до раскрытия всей этой лжи. По крайней мере, так подумал Дио, не нашедший в себе сил и достаточно совести, чтобы выползти из своего убежища и попросить прощения за сталкерство. Зато теперь он мог наблюдать, а не только слушать из своего небольшого, но уютного уголка. Это многого стоило.       Джотаро, встав, медленно, даже вальяжно подошёл вплотную к Нориаки. Их разделяли жалкие, беспощадные сантиметры. Теперь брюнет смотрел сверху, а советнику пришлось чуть задрать голову. Он мог отодвинуться, найти повод уйти, однако Какёин с вызовом пялился прямо на Куджо, совсем не тревожась из-за такой близости.       И после всех гадостей, что они снова наговорили друг другу, Дио вдруг понял, что эти слова ничего не значат. Неужели в них обоих есть вера, что всё сказанное ими — ложь и притворство? Так легко закрывают на такие вещи глаза… Или, напротив, они уже понимают друг друга без слов? Эти буквы, из которых состоят их колючие, полные равнодушия фразы, — не более чем отвлекающий манёвр? Так что же происходит ночью? Брандо понял, что должен остаться во что бы то ни стало. Только тогда он сможет понять то, что понимать не хотел. Но что понять должен.              — Может быть, предложение уехать со мной всё ещё в силе, — Джотаро сделал затяжку и посмотрел на вытянувшееся лицо советника. Тому удалось удержать самообладание и легкую пренебрежительную улыбку.       А вот Дио нервно дернул щекой. Это точно блеф, но, глядя на спокойное лицо друга, он уже не был уверен на все сто. ДжоДжо — плохой игрок. До тех пор, пока не поверит в свою игру сам. Искренне и до конца. Но знает ли он, когда придет время остановиться и прекратить весь фарс? Место рыжего вонючего таракана — на тапке, который послужит могилой. Это же не только он, Дио, понимает? Ведь так?              Какёин сглотнул, его глубокое хрипловатое дыхание слышал даже Брандо. А Джотаро, отняв сигарету ото рта, нагнулся над губами советника, выдыхая прямо в них:              — Может быть, я даже не стал бы тебя сдавать и укрыл бы от правосудия, — шёпот, полный азарта и надежды, явно капал на мозги всем находящимся. Какёин всё ещё выдерживал взгляд, но в нём больше не было той раскрепощённости. Он был напряжён. — Может быть, я тебе сейчас вру, чтобы воспользоваться тобой, а может быть, и нет. Может быть, я дам тебе больше, чем тот, на кого ты сейчас работаешь. Может быть, тебе и терять уже нечего? — рассмеялся ему в лицо вдруг Куджо.       Это было ужасно высокомерно. Дио и подумать не мог, что друг на такое способен, однако он ощутил восторг. Нориаки сейчас был холодной статуей, такой же молчаливой и прекрасной — этого никогда Брандо не отрицал. И всё же статуя начинала рушиться. Джотаро сломает её всю. Губы Дио растянулись в довольном победном оскале.              Что-то изменилось. В самой атмосфере. Их сверкающие в полутьме глаза всё ещё смотрели точно друг на друга, а улыбки на лицах сквозили фальшью.              — Только не заплачь, — мягко изрёк Куджо и, переведя флегматичный взгляд на затухшую сигарету в своей ладони, разжал пальцы. Та покатилась по полу и исчезла во мраке.       Кажется, Дио начинал понимать, как поместье могло сгореть…              Нориаки не проследил за упавшей вещью, он всё ещё смотрел на наследника.       — Так что ты думаешь о моём предложении, Нори? — елейно нежным голосом спросил Джотаро и вновь посмотрел на советника: на этот раз его хитрые глаза выражали желание сделать больно.       Больно чем? Фразой? Но что в ней такого? Однако Дио готов был поклясться, что веснушчатое лицо исказилось на несколько секунд непередаваемой эмоцией: там было и удивление, и боль, и что-то ещё. Что-то, что так и умрёт, оставив всех в неведении. Возможно, даже самого Какёина.       — Думаю, мне пора спать, — можно было позавидовать тому, как быстро лицо советника снова стало ледяным и неприступным. Полным прежнего обмана, проявляющегося в лисьем прищуре ореховых глаз и улыбке: слишком натянутой, чтобы являться правдоподобной.       На этой впечатляющей ноте Какёин механическим движением повернулся к ДжоДжо спиной и, сделав несколько шагов, остановился у кровати.       Вообще-то Дио думал, что это кровать его друга. Но она была… их общей? Кошмар наяву.       — Неужели я чем-то обидел тебя? — не унимался Куджо. Он вскинул голову и, закусив в ожидании губу, добавил: — Тебя кто-то ещё так называл в последнее время?       Вряд ли советник собирался как-либо это комментировать, поэтому ДжоДжо нетерпеливо продолжил:       — Яре яре, да как я мог забыть? — он схватился театрально за голову. — Теленс тебя тогда так называл, да? Совсем вылетело из головы.       Нориаки на этот раз реагировал спокойно, даже слишком. Дио не знал, в чем истинная причина этой сцены, однако не было сомнений, что ДжоДжо знал нечто такое про Теленса и Какёина, что могло нанести урон по последнему.       — Не удивлён, туда к тебе вообще мало что залетает, — рыжеволосый полуобернулся к наследнику. — Говори что хочешь, только тише. Я правда хочу спать, — вся его расслабленная теперь поза и выражение на лице показывали абсолютное равнодушие к, очевидно, болезненной теме.              Брандо проигнорировал неприятные ощущения в мышцах из-за неудобного расположения, забыл напрочь о себе, думая только об одном. Если эти двое так кичатся друг перед другом и ведут неявную, но всё-таки игру и, может, даже борьбу, то что получает победитель? Как это должно работать?       Он бы обязательно подумал об этом ещё, однако теперь всё его внимание сосредоточилось на том, как не специально, но достаточно соблазнительно Нориаки снимает с себя рубашку. Было в этом что-то и неловкое, поскольку раны на теле советника не давали ему того пространства, чтобы раздевание прошло гладко и без заминки.       Какёин, оставшись лишь в нижнем белье, был ужасно тощим, но былое изящество и закаленные мышцы всё ещё присутствовали в нём. Бинты на его теле служили веским напоминанием всему, что осталось уже в прошлом. Брандо только сейчас понял, что все выжившие уже пошли на поправку, могли вести прежнюю жизнь, однако Нориаки… Видимо, не так просто к нему завтра придёт снова врач. Что-то было с ним не так, но всё же советник игнорировал напутствия лекаря, ведь вряд ли тот выписывал в качестве лечения секс на постоянной основе.       Нориаки, будто почувствовав что-то неладное, обернулся прямо в тёмный угол — туда, где шкерился самый любопытный из ныне живущих. На Какёина в ответ завороженно смотрели трое: Джотаро, Дио и его новая сторона, думающая, что всё-таки остаться на ночь с парнями — не такое уж проклятье. Он ведь даже не успел испугаться — Джотаро увесистой фигурой рвано двинулся на советника, сразу же разворачивая его снова к себе спиной, прижимая к своему разгоряченному торсу так крепко, что Какёин не смог сдержать стона — глубокого, громкого, призывающего к незамедлительным действиям. Он не сопротивлялся, даже не думал, точно зная, что будет дальше, и, наверное, даже предвкушая.       Связь, которой они противостоят и которой с таким рвением потакают, была сильна, и Дио испытал одновременно отчаяние и смирение перед ней. Между ним и Джотаро тоже была связь, но такая другая, такая… более правильная и обоснованная, чем эта.       Свеча на столе погасла, своим дымом ненадолго скрывая двух мужчин. Но поцелуи в шею и плечи — укусы, оставляемые Куджо, сразу же наливались багровым в лунном свете. Он пробовал бледную веснушчатую кожу на вкус, лизал её, словно пёс суку. Это было грубо, быстро, жадно, с такой зверской страстью, что та затмевала собой боль, потому что Какёин поддавался, подставляя шею под новый порыв терзающих губ. Их совсем не волновали последствия, всё было ничем, всё меркло, оставались только они, их тьма, их обоюдная ненависть и, как уже осознал Дио, безумная и непреодолимая страсть.       Брандо молился Богу, чтобы это всё прекратилось, и умолял Дьявола, чтобы оно продолжалось. В штанах стало совсем тесно, и, осознав это, блондин плотно прикрыл ладонью рот.       С Джотаро довольно быстро слетели вещи, он избавлялся от них с нетерпением и остервенением, чтобы потом сразу опрокинуть Нориаки на помятую кровать. Советник позволяет ему это, как и позволяет поставить себя на четвереньки, стащить нижнее белье, оголить бледные ягодицы. Брандо назвал бы их более чем аппетитными, наверняка его мысли разделял и Куджо, несдержанно доставший свой член и пальцем проведя по этим самым ягодицам, раздвигая. Они не разменивались на нежности, это просто не про них, они хотели одного — скорее почувствовать друг друга, ничто не могло препятствовать этому, даже самые изощренные ласки, прелюдии просто бессмысленны.       Из-под подушки Джотаро достал какой-то тюбик, похожий на крем для рук, который был использован почти полностью. Вряд ли у парней в обиходе был уход за кожей, так что Дио оставалось лишь недоуменно смотреть, как друг размазывает белую плотную консистенцию на свой член. Размеры поражали, к тому же Дио был уверен, что терпеть такое сумасшедшее возбуждение другу даже больно, по крайней мере, его собственная плоть ныла, но было бы просто кощунством воспользоваться моментом и начать себя удовлетворять. Это же его друг…       И Дио видел раньше Джотаро голым много раз, но никогда таким. Он никогда не видел, как друг занимается сексом, и даже как-то не представлял. Секс с женщиной был для него банален, к тому же в этом не было какого-то нонсенса. Но Брандо вдруг понял, что ему ужасно интересно, как ДжоДжо ведёт себя в постели с мужчиной. И у него теперь был шанс на это. И ладно был бы просто с мужчиной, но Какёин… Да, эту мерзкую тварь следовало давно поиметь, он бы гордился другом, возьми тот Нориаки силой, против воли, ломая и унижая. Однако Джотаро был влюблен в этого отвратительного человека, хоть и, безусловно, обижен и оскорблен его низменными поступками.       Поэтому Дио был ужасно зол, ужасно возбужден от яркого зрелища и ужасно потерян в этом поганом шкафу, среди вещей тех, кто, получается, разбил ему сегодня сердце окончательно, втоптав его светлые чувства к другу в грязь.       Между тем Джотаро уже вошёл в Нориаки, тот даже нисколько не дёрнулся, а расслабился, прогнулся развратно в пояснице, вполне умело пропуская член дальше. Это было абсолютно бесстыже! Нет, ему совсем не больно, секс между ними уже давно привычка, Нориаки спокойно и даже более чем охотно принимает в себя Джотаро, самолично насаживаясь на него. Тот сразу наращивает темп, совсем не жалея любовника. Куджо в движениях не нежен, но в меру сдержан, он не делает намеренно больно в постели, однако на словах, конечно, горазд. Страсть и ненависть в нём сплетались, но было ещё и третье чувство, которому подчинялись другие. И это было просто противно, как посчитал Дио.       Настолько противно, что нужно было выпустить весь гнев. Даже не думая, что его заметят, Брандо расстегнул шумно ремень, сразу же плотно себя обхватывая. Волна мурашек окатила всё тело. Он смотрел теперь только туда, где сплетаются чужие тела, мог эфемерно ощущать тугую влажную дырку, поэтому довольно скоро подстроился под нужный ритм, как бы издалека тоже принимая непосредственное участие.       Он представлял себя и на месте Какёина, и на месте друга, который, думая, что его не видят, запрокидывал голову от удовольствия. Дио хотел бы сейчас присоединиться, отыметь, черт возьми, их обоих. Он бы мог им ещё многое показать, но сейчас лишь сдерживал скулеж.       Хлюпающие звуки, тяжелые вздохи и полустоны — всего этого стало мало. Куджо, не выходя из горячего нутра, властным движением притянул к своей груди Нориаки за рыжие, растрепавшиеся волосы, заставив того вскрикнуть от смены положения. Наверняка старые раны ныли, но советник игнорировал это, сжав плотно зубы. ДжоДжо закрыл его рот своей ладонью, другой провёл по его телу, по вздымающейся груди, задевая намеренно соски, а после смещая пальцы на тазобедренную кость. Он сжал её и непременно бы впился зубами, будь на том же уровне его рот. Присваивание этого человека туманило разум Куджо.       Темп выражал голод, сытости не было — было только безумие. Теперь, сменив позу, Нориаки, наверное, ощущал член особенно остро, отчего его реакция на происходящее стала более интенсивна и интересна. Советник укусил ладонь, закрывающую его рот, причем достаточно сильно, отчего Куджо убрал её и сильнее вжался в Какёина бёдрами, вгоняя член до упора. Новый стон сделал брюнета счастливее, он, не прибедняясь на скорость, буквально выбивал новые стоны и полувсхлипы. Джотаро, явно находясь в приближении окончания, прижался грудью к покрытой испариной спине Нориаки, уткнулся в его рыжую влажную шевелюру, выдыхая воздух тому прямо на ухо, кусая и проводя языком по нему.       А Нориаки, будто только того и ожидая, слегка запрокинул свою голову на чужое плечо, с такой же жадностью вслушиваясь в рваное дыхание, как Джотаро в его.       Только сейчас Дио смог разглядеть это сумасшествие во всей красе: как алые и мокрые от пота щёки становятся ещё багровее, как зелёно-карие глаза закатываются, как ищущие поцелуя губы кусают сами себя — всё выражало истинное удовольствие от происходящего. Преимуществом Какёина, как посчитал Дио, было то, что Куджо не видел его истинных эмоций. И огромным упущением, что это видел он, Брандо.       Ещё пару фрикций, и Дио, сильно зажмурившись, заканчивает — бурно, с похрипыванием и последующей отдышкой. Скрывать своё присутствие слишком сложно. Пот с его виска попал ему же на губы. Они довели его… Они оба. Вот только им на него всё равно.       Открыв измученные от подглядываний и прищуриваний глаза, Дио посчитал, что обнаружит долгожданный финал. Но эти двое… Джотаро уже сидел, а на нём слегка возвышался Какёин, плавно двигаясь его бедрам навстречу. Похоже, они сменили позу, пока Дио пытался привести мысли в порядок.       Лунный свет падал на лицо и грудь Какёина, делая его нечеловечески притягательным, невозможно симпатичным, что-то в нём было непередаваемо чарующее и манящее. Рыжие волосы, отросшие почти до ключиц, кудрявились, выглядя пышной шевелюрой, до которой хотелось дотронуться. Его покрасневшие и слезящиеся глаза были немного печальнее, чем до этого. О чём он сейчас думает?       Дио замер, неприятно признавая тот факт, что Нориаки в этот момент был раздражающе прекрасен, даже его болезнь и худоба были прекрасны, он был очаровательным, он был из-за этого губительным. Он всегда был тем, кто вызывал сильные эмоции в нём, в них двоих. Если бы только Какёин знал, каким в свете дьявольской луны был, то воспользовался бы, но он не знал, даже не подозревал. Смешно: когда все козыри находились в этих бледных жестоких пальцах, эти пальцы не знали, что с ними делать.       Нориаки не догадывался, с каким обожанием на него смотрят глаза Куджо, когда он отворачивается, не понимал, какую власть имеет над ним. Джотаро сопротивлялся, но ничего не мог поделать — ночью его неподдельные чувства были в каждом жесте, в каждом вздохе, в мимике, это было никак не скрыть. Но это, как ни странно, нестрашно, ведь Какёин однозначно ничего не знал о любви и о её проявлениях, поэтому Куджо мог и дальше быть уверенным, что некоторые его помыслы нераскрыты, как и глубина чувств. Нориаки был в этом вопросе глуп, беспощадно недальновиден, ведь он считал, что чувства Куджо к нему, если и есть, то поверхностны, он не мог сыграть на них снова, потому что не знал, что может. Только Какёин, лишенный ранее всяких романтических эмоций, мог действительно стать жертвой сложившихся обстоятельств.       Глаза Нориаки стали вмиг ищущими, с толикой печали, когда Джотаро в очередной раз слегка запрокинул голову от накатывающего удовольствия. Дио знал, что Какёин сейчас ищет на лице наследника проблески тепла, которым можно было бы впоследствии согреться. Даже секс между ними перестал быть развлечением и забавой — вот как далеко всё зашло. Они оба ищут в сексе что-то ещё. И им мало, они после такой насыщенной ночи так и останутся голодными и неудовлетворёнными, полные прежнего разочарования. Но Дио победно улыбался, видя, что эти двое не понимают. Они действительно не понимают. Им никто не скажет, а сами они не поймут никогда, либо поймут слишком поздно. Какёин никогда не сознается Куджо, не сознается даже сам себе, а тот не поймёт, не поверит сам после всего того дерьма, что Нориаки уже сделал. Они будут вариться в этой каше вместе, пока не погибнут.       Улыбка Брандо стерлась, когда Какёин, порывисто наклонившись при очередном толчке, почти коснулся губ Куджо. Это вышло случайно, Нориаки, перестав двигаться, как-то растерянно замер, будто собираясь разом всё прекратить. Джотаро, поймав глазами чужие, сократил расстояние между их лицами, притянул советника за тонкую шею. Столкновение их губ не было страстным, оно было неловким и неожиданным. Будто целовались они очень редко и обычно при каких-то других обстоятельствах.       Дио, вытерев свою ладонь от уже остывшей спермы о какую-то рядом висящую вещь, надеясь, что она принадлежала Нориаки, был под неприятным впечатлением от увиденного. Он не хотел смотреть больше, ему было слишком противно и даже… больно? Ему куда больше нравилось наблюдать за метаниями двух влюбленных и за их ни к чему не ведущему перепиху.       Он хотел не видеть, как их поцелуй углубился, а темп снизу вновь стал нарастать. Это было шоком, обманом, на который клюнул даже он, Дио. Джотаро и Какёин целовались — прямо в губы, сминая нежную кожу, кусая её с упоением, впиваясь в неё, смешивая слюну и выступившую кровь. Знают ли они, как это отвратительно и омерзительно выглядит со стороны?       Это было уже слишком.       С таким упоением не целуют тех, к кому безразличны, даже они должны были это осознавать. Глупые, бездарные натуралы, решившие поиграть в однополую любовь! Дио злился, потому что их поцелуи больше не были кусачими, они перестали быть и просто страстными тоже. Какёин обхватил ладонями лицо ДжоДжо, пальцами сильнее вжимаясь в смуглую кожу при каждом новом движении языка у себя во рту.       Чуть приподняв с себя любовника, Джотаро помог ему лечь спиной на простыни и устроился между стройных ног. Поцелуи, толчки — всё изменилось, атмосфера между ними в очередной раз сделала оборот. В какой-то момент Куджо запустил руку между ног советника, начав там какие-то движения. Дио не мог охватить взглядом всё, что происходило в этот момент, но Какёин, как ни странно, отреагировал на это каким-то смешком, полным отчаяния. Однако он не остановил Куджо, позволяя себя трогать и там.       Дио поймал себя на мысли, что всё это время у Нориаки даже не стоял, но у пассивов такое случается. Но, возможно, дело было в чём-то ещё. Может, в медикаментах, на которых плотно сидел рыжеволосый. Так или иначе, советник был полностью уверен в провальности идеи ДжоДжо, скорее всего, именно поэтому и не мешая ему. Похоже, наследник принял этот вызов всерьез и спустя несколько секунд припал вновь к истерзанным губам. Было видно, что Куджо уже на пределе, но он держался, явно собираясь сегодня выделиться, выпендриться, что-то доказать. Его упрямство лишь смешило Какёина и огорчало Брандо.       Вскоре, кроме стонов, появилось и что-то ещё, Нориаки вёл себя странно, словно сопротивляясь чему-то.       — Нет, — разорвал поцелуй и воспротивился Нориаки, пытаясь отпихнуть от себя Куджо, соскочить с него, однако тот удержал, не прекращая движений. — Нет, — уже более разозленно и растерянно, растерзанно сказал рыжеволосый, пытаясь всячески уйти от ощущений, которые, Дио готов был поклясться, были весьма приятными.       В чём его проблема? Брандо не мог понять, почему Нориаки мог позволить Куджо жаркий секс с собой, но кончить при этом сам себе запрещал. Или что-то вроде. Такое поведение было непонятным для блондина, но наверняка всему было своё объяснение. И Дио собирался докопаться до правды.       — Сегодня… — задыхаясь, улыбнулся обещающе Джотаро, — мы кончим вместе.       Неожиданно было обнаружить на лице советника подобие страха и неверия на такую обыденную фразу.       Сильно изогнувшись, больше инстинктивно, чем осознанно, Нориаки протяжно простонал через несколько секунд, а Куджо перестал двигаться, резко остановившись в нём. Пытаясь отдышаться, он смотрел прямо на Нориаки, готовый выпить каждую его эмоцию после завершения. Но их не было — Какёин замер, ничего не выражающими глазами уставившись в потолок, при этом сдавленно задышав.       Дио понимал, что рыжеволосый воспринимал всё не так, как должно. Тут какая-то травма, больше, наверное, носящая психологический характер, чем какой-либо другой. И Джотаро точно знает, в чем же дело. То есть либо Нориаки сам ему рассказал, что вряд ли, либо ДжоДжо узнал каким-то образом сам, либо имел возможность видеть самолично. Дио, нахмурившись, вдруг подумал о том, что многое бы объяснило. Может, Какёина изнасиловали? Посмотрев на безмолвно лежащего человека новым взглядом, Брандо ухмыльнулся. Он не мог знать наверняка, но всё же сходилось, разве нет? Уж он найдет, как на этом сыграть, если это так.       И Какёин, очевидно, дурил и себя, и Куджо, скрывая то, что ему приятен секс с мужчиной. Может, так было не сразу, но сейчас тело выдало его, хоть, как и понимал Брандо, раньше подобного не происходило. Этот прецедент определенно что-то значил, но, к счастью для блондина, эти двое не сочли нужным что-либо обсуждать. Они всё ещё ничего не понимали и не делали попыток навстречу друг другу, чтобы разобраться.       Джотаро встал с кровати и, натянув брюки обратно на бедра, прошёл к столу. Не зажигая новую свечу, достал сигарету и закурил. Какёин же накрылся одеялом, медленно закрывая глаза и, похоже, проваливаясь в неглубокий сон.       Подхватывая прокуренный воздух губами и втягивая его усиленно носом, Дио пытался вобрать в себя этот яд. Он тоже хотел курить, ощущая себя выпотрошенным.       А после Куджо, кинув беглый взгляд на закрытые веки любовника, прилёг с ним, смяв по-собственнически в охапку. Какое-то время он ещё не спал, но после сон одолел и его.       Но только не Дио Брандо.       Его сердце сжалось, а взгляд обратился на собственные руки, перемазанные пошлостью. Он сглотнул. Дио вдруг ясно всё осознал и понял. То, ради чего он здесь оставался, больше не было пеленой неизведанного. Правда была жестока, но он оказался готов к ней. Ему повезло сегодня — теперь он был наделен тем знанием, которого не было даже у этих двух. Он знал их секрет, который они охраняли друг от друга. Всё теперь находилось в его руках, какими бы грязными и опороченными они сейчас не были.       Какёин — не соперник для ДжоДжо. Он смертельно любимый человек. Так будет до самого конца, с этим можно было только смириться. Его не вырвать из измученного сердца друга, не выгнать из его навязчивых мыслей. Память о нём навсегда останется, но, как уже планировал Брандо, с годами боль должна притупиться. Боль потери.       Глаза Дио наполнялись осознанностью, решимостью и непоколебимостью. Тут и думать не о чём. Джотаро незачем предавать человека, которого он любит. И винить себя всю жизнь ему незачем. Ведь Какёин действительно не соперник Джотаро, он — соперник Брандо. Так было с самого начала, если подумать, всё к этому вело. Если и было какое-то божественное предзнаменование, то Дио верил, что это оно.       Это он должен убить Какёина Нориаки.       Глаза, горящие идеей, сузились, догадливая ухмылка поразила его страдающее лицо. Дио был жесток, и он уже не боялся замарать руки в крови. Советник всегда лгал и подставлял, ему категорически нельзя доверять. Он не встанет на их сторону, потому что он только на своей собственной. Одиночный игрок, не умеющий играть и существовать по-другому. Дио тоже таким был. Поэтому нельзя было оставлять в живых настолько опасного конкурента. Только пролив эту грязную кровь, он сможет спасти друга от роковой любви и её плачевных последствий. Их будет меньше, если прекратить всё сейчас, когда не было никаких признаний и обещаний.       Дио всё понимал. ДжоДжо будет испытывать тяжкие мучения и несравнимые ни с чем страдания, но кто-то должен сделать это, обагровить свои пальцы кровью истинного врага и освободить того, кто попался в его расставленные сети. Любовь разрушает, поэтому нужно уничтожить её прежде, чем друг падёт от рук того, кто предназначен лишь для предательства. Рано или поздно Джотаро поймёт мотив его поступка, если вообще узнает, что убил его обожаемого советника лучший друг. Сам Дио сознаваться не планировал. Это бремя он уж как-нибудь пронесёт сквозь жизнь.       С его груди будто сняли нелегкий груз, Дио Брандо наконец-то вздохнул с облегчением. Он точно знал, что делать дальше, и верил, что только так сможет спасти и себя, и Куджо. Они выберутся отсюда без помощи рыжеволосой швали, Какёин просто не способен им помочь, это было понятно, ведь он сам заложник ситуации, это ему нужна помощь. До сих пор наёмник только всё портил своим присутствием и жалким существованием. Ему просто не следовало рождаться, жил как самое бесполезное насекомое и умрет также. Брандо обещал всем богам мира, что сделает всё, чтобы гибель Нориаки была столь же отвратительна и жестока, как смерть Киры и Шерри. Никто не будет говорить или думать, что он умер красиво или достойно. Ну уж нет. Пусть все видят его уродство и вспоминают таким, если вообще вспоминают.       Дио презирал этого человека больше, чем мог себе представить. Он даже не знал, что может так сильно кого-то ненавидеть, его гнусные жестокие помыслы насчет Йошикаге и рядом не стояли с тем огненным и в одночасье морозным ощущением испепеляющей ненависти, что он испытывал к Какёину. И он не чувствовал перед ним страха. Нориаки болен, гниет заживо, убить его сейчас — это роскошь, которой необходимо воспользоваться. Выжидать просто нельзя. Если бы можно было зарезать его в постели, как свинью, то Дио бы сделал это, не раздумывая. Может быть, напоследок бы ещё и изнасиловал, так, чисто проверить собственные догадки и посмотреть на реакцию. Все эти мысли плотно засели в Брандо, обволакивая его сердце самой настоящей мглой.       И, кажется, Джотаро упоминал, что Нориаки встаёт очень рано, выходит на утреннюю недолгую прогулку. Нужно лишь дождаться рассвета.

***

      Падре лёг спать ещё засветло, однако сон к нему сегодня не шёл. Иногда он проваливался в дрёму, но каждый раз довольно быстро возвращался из неё, ощущая себя лишь измученным недосыпом. Не то чтобы слова Дио повлияли на это состояние и его как-то задели, нет, ему просто было бы лучше их не слышать, а мистеру Брандо не следовало их произносить. Это забудется, однако… Сколько сейчас времени?       Он резко сел в кровати. Пальцы по инерции дотронулись до груди, ища на ней родной крестик. Улыбаясь от запоздалого осознания, что свою вещь он там не найдёт, Энрико прилёг обратно. Наверняка Дио уже вернулся после своей прогулки до Джостара. Как всё прошло? Нуждается ли этот грешник сейчас в его внимании и поддержке? Пуччи с нежностью вспоминал, как когда-то блондин плакал у него на этой самой груди, а он укачивал его, словно дитя. Было в этом… что-то.       И всё же сердцу конкретно здесь и сейчас было неспокойно. Падре не смог и дальше игнорировать нехорошее предчувствие, одолевающее его вот уже который час. Он спешно поднялся и оделся, следом собираясь пройтись по церкви в поисках своего мистера Брандо. Тот мог находиться в любой из комнат, если пришёл поздно и напился. Энрико вновь невольно улыбнулся, представляя взлохмаченные волосы, переливающиеся золотом в собственных пальцах. Если Дио пьян, то в его обязанности входит позаботиться о нём.       Однако его ждало разочарование, переходящее в ещё более жуткое предчувствие. Дио Брандо нигде не было, и также не существовало никаких аргументов в пользу того, что тот вообще появлялся здесь после их вечернего разговора.       — Мистер Брандо? — в который раз позвал его отчаянно падре, вслушиваясь после в эхо.       Окончательно убедившись, что блондин не вернулся после своей прогулки, Энрико оцепенел от нарастающей паники. Могло быть так, что час был уже слишком поздний, и Джотаро предложил своему другу остаться на ночь. Но Какёин бы никогда не позволил тому остаться, с мнением мистера Джостара из принципа никогда не считаясь. Заставить его передумать Джотаро вряд ли бы смог. Но они могли разместить в таком случае Дио в другом доме, однако куда проще было бы попросить Н’Доула провести его до церкви обратно даже глубокой ночью. Разве что мистер Брандо боялся с ним идти после прошлой их общей прогулки и отказался. Мог пойти и сам, а что, если не все из шайки Теленса пойманы и кто-то остался, гуляя и выжидая? Брандо — беззащитная, но лакомая цель.       Но это всё теории. Энрико не мог на них полагаться, он метался от мысли к мысли, в итоге сдавшись. Помолившись и быстро собравшись, он вышел из своей скромной обители.       На горизонте расцветал рассвет.