Тягучий мед и Терпкий кофе

Шесть лет назад. Комиссия.

      Комиссия беспощадно раздавала кровавые приказы направо и налево, заставляя основную аудиторию под номером семнадцать доставать пушки и портфели-порталы чуть ли не ежедневно.       Смерть за смертью, премия за премией, и лишь одна единственная цель — бежать прочь. У Евы нет выбора — это она осознала еще в первый день, когда её тестирование прошло успешнее, чем у кого-либо, словно она выпила той самой жидкой удачи из «Гарри Поттера» и во всех начинаниях все трудности обходили её стороной, зловеще насмехаясь над остальными.       — Да я лучше сожгу Долорес, нежели приму эту в свои напарницы. — первые слова нового коллеги, запомнившиеся на всю оставшуюся жизнь.       — Я ведь тоже не горю желанием с ним работать, — подмечает Ева, ловя на себе секундный, до ужаса бесцветный взгляд парня. Уверенность слегка пошатывается, заставляя дать трещину, но последний вариант под названием «план Б» слетает с губ светловолосой. — с радостью готова предоставить тебе тёрку и посмотреть как смело ты её оближешь. Неплохая идея, а?       — В жопу себе засунь эту идею, — слащаво давит ухмылку грубиян. Он в привычно деловой манере повернулся к эффектной женщине. — я в состоянии справляться в одиночку.       Куратор беспристрастно потушила длинную сигару, давя пепелищем самокруточных папирос об стекольное блюдце.       Если бы эффектность была человеком, то, вероятно, это была бы именно женщина в старомодных шляпах и причудливых костюмах.       У Куратора всегда была небольшая сумочка с помадой, перьевой ручкой, бинтом, и, на всякий случай, пистолетом. Ева в точности могла описать в какой день какой десерт будет предпочтен Куратором, победно стреляя взглядом серо-голубых глаз, когда шоколадный пуддинг приносили в среду, а тирамису — в четверг.       — Ты ведь профессионал, Пятый, разве нет? — вязкий, словно сок березы, раздался голос Куратора. Юноша напрягается, а Ева, услышав замысловатое имя, довольно усмехнулась, заранее зная как подтрунивать напарника в дальнейшем. — а профессионал должен уметь работать в команде.       За семь месяцев, проведенных в комиссии, Ева научилась четко распределять обязанности между собой и напарницей. Но той больше не было — скончалась, в отличии от беспрерывной работы и ежедневного стресса на завтрак, обед и ужин, которые она пропускала раз за разом, не находя время для отдыха. В привычку уже вошли капсулы с пергаментом внутри, проваливающиеся в каминную сажу апартаментов, и такое знакомое «задание выполнено» твердо слетающее с её губ, когда она стирала кровь с рук антибактериальными салфетками с ароматизатором мёда.       — Я согласна, — заранее проигранная игра началась именно в тот день — двенадцатого октября, две тысячи тринадцатого года. — стать его напарником. Но только при одном условии.       Пятый сжал тонкие губы, акцентируя собственное внимание на критически изношенных ботинках Евы, и чуть кивнул, словно произнося избитую фразу «была не была».       Была не была.

Настоящее время.

      Работа в комиссии — труднейший ад, где работники — сущие дьяволы, расстреливающие каждого мешающего даже в меньшей мере.       Работа в комиссии — это отсутствие личной жизни и шанса на счастливый конец.       Работа в комиссии — это либо кофейная, либо алкогольная зависимости. Вот и Ева глупо скатывается с дивана, роняя опустевшую бутылку на пол. Она чувствует запах черного бельгийского кофе и собственного выпитого виски, теперь безжалостно бурлящего где-то в организме, забивающего мысли и туманящего разум.       Алкоголь — вообще сама по своей природе вещь вредная, и Пятый это прекрасно знает, сидя напротив с чашкой в руке.       — Черт, я так пьяна. — она хихикает хрипло, выкашливая трезвость через раз. — так пьяна…       — Я вижу, глупая, вижу. — парень осторожно выхватывает новую бутылку, что только что чуть не подверглась открытию Евой. В сравнении с девушкой он совсем трезвый, крепкий. — зря не пришел сразу.       — Ты бы ничего не изменил, Пятый. — напарник в привычной манере сжимает губы, замирая на момент, после чего старательно подхватывает напарницу под руку. — это ведь моя вина, я знаю.       — Твоя. — он не отрицает, хотя на уровне собственных мыслей, коих за продолжительную жизнь набралось немалое количество, проскакивает «твоей вины в этом нет». — Твоя вина в том, что ты не можешь это спокойно пережить. Знала же на что идёшь.       На уроках анатомии ученикам раз за разом твердях что в книжках, что на словах — сердце — это всего-лишь орган, а вот мозг и есть то, что дает нам чувство сочувствия. Пятый невольно задумывается о том, не робот ли он случаем.

***

      Задание было провалено: лицо матери и растерянного отца, к чьему ребру была приставлена пушка, не дали сделать контрольный выстрел. Пятый хмурился несколько секунд, но пистолет все же опустил, вопросительно поглядывая на Еву.       — Я так не могу, — сентиментальность — главный враг любого работника комиссии. — прости, Пятый, не могу.       Тот еле понимающе кивнул, но слева от его головы проносится пуля, вонзая разгоряченный металл в материнский лоб. Следующая проникает под ребра отцу, а Еве уже не легко.       Заказ на родителей — дело по истине жестокое.       Куратор стоит сзади, элегантно держа на вытянутой руке пистолет — самый обычный, тренировочный — да такой, что им и убивать будет стыдно.       Ева бросается к мертвым телам, параллельно обстреливая помещение даже не смотря, пока Пятый, пригнувшись, молча сочувствует утрате, сжимая челюсть.       Она шепчет себе что-то под нос, прежде чем ладони разражаются громовыми вспышками.       Куратор довольно улыбается, закуривает табачную сигару, и, даже не поправив и без того идеально сидящую красную винтажную шляпку, берется за чемодан.       — Восьмая. — констатирует женщина факт, прежде чем подмигнуть недоумевающему Пятому. — Или сколько у вас там повернутых цифр в семейке?       — Ты уничтожила её родных, чтобы проявить способности, верно? — гробовая тишина в ответ и краткий кивок Куратора выводят из себя, но у Пятого дар оставаться убийственно спокойным. — Был и другой способ, знаешь ведь.       Куратор как бы невзначай поправляет воротник пиджака Харгривза, смотря своим диким, едким взглядом.       — Ранимость тебе не к лицу. — женщина ревниво вздернула подбородок, давя из себя приторную улыбку. — кровь, гнев, язвительность… но не слабость. Это делает тебя уязвимым.       Пятый лишь на секунду, но задумывается о том какая бы хорошая пара вышла из высокомерного отца Харгривза и беспощадного Куратора в женском роде. О таком даже мыслить противно, а уж представлять — и подавно.       Всё пропадает, когда спустя считаные секунды его тело отлетает в ближайшую стену, Куратор испаряется, а сверхъестественная вспышка гнева вырывается из Евы наружу.       Когда поток неконтролируемой агрессии заряжает воздух, создавая вокруг Пятого защитный круг; Когда сладостная горечь выражается в истошном крике; Когда здание разрывает на части, создавая своеобразную электрическую вспышку; Когда младший Харгривз разлепляет глаза, сплёвывая кровь на пол около себя и видит еле-светящуюся фиолетовым кожу напарницы.

***

      Он смотрит на неё чуть ли не бездушно, по крайней мере Ева в пьяном состоянии способна воспринимать это лишь так.       — Ты бываешь таким чёрствым дерьмом. — для Пятого это явно не оскорбление — скорее констатация очевидного факта. — нам ведь завтра опять убивать, верно? Стирать кровь, бросать трупы и все дела.       — Да, как обычно.       — Я нашел способ вернуться. — он еле улыбается, уже заранее ожидания громких поздравлений эмоциональной Евы, но не слышит ничего. Она смотрит на него с неким разочарованием, сдвигая брови к переносице. Чуть качает головой неопределённо, а после кое-как встаёт с места, словно алкоголь выветрился из бурлящей крови и бунтующего организма в целом. — Что не так?       — Вернуться куда? — вопрос крайне глупый, словно за последние шесть лет совместной работы он не напоминал о желании спасти семью и воссоединиться с ними. Словно это не Пятый в первый год работы беззаботно (насколько это возможно) предупредил «не привязывайся ко мне, потом будет больно». Целые шесть лет совместной работы для Евы всё равно, что небольшая часть длительного срока для Харгривза. Но почему-то именно за последние две тысячи пятьдесят дней, каждый из которых был проведён в компании болтливой то ли сестры, то ли напарницы, то ли вообще незнакомой девушки, он познал что именно значит «нельзя испытывать то, что испытываешь». Верно, поэтому он чертыхается, смотря куда-то в сторону, подтверждая догадки Восьмой. — К семье. Разумеется туда. И как я только сразу не догадалась.       — Вот только не говори, что я не предупреждал. — знал бы только он, что светловолосая и не собиралась ничего говорить. Ей бы сейчас в объятья матери, да к отцу в гостиную — у небольшого камина. Вот только их трупы словно тряпичные куклы тухнут на полу родного дома, куда Еве не сунуться.       — Когда ты планируешь оказаться там? — язык заплетается, чувства и эмоции обостряются, но девушка гордо держится, хватаясь ослабленной рукой за подвижную ручку двери, тут же прогибающуюся вниз под давлением. Вероятно, со стороны напарница выглядит по меньшей мере глупо, только вот кого это сейчас заботит?       — Попробую завтра вечером, после заката. Когда выполним задание. Поберегу силы, делов-то.       Она оседает на пол, не стыдясь показаться сентиментальной. Тупит взгляд, упираясь ногами в близстоящий диван. Пятого вдруг посещает единственная ярко-выраженная мысль: это их последний вечер вместе.       Завтра утром он забронирует номер в каком-нибудь грязном мотеле, а вечером две тысячи семнадцатого года Еве останутся только воспоминания о парне в теле пятидесяти восьмилетнего мужчины. Ему больше не придётся хватать в руки металлические капсулы с идеально ровным пергаментом внутри. Слышать шепот о том, что пора вставать в пять утра перестанет быть чем-то обыденным, а трещащая о своём Ева и вовсе пропадёт из его жизни.       Прекратит доставать марлю и спирт, промывать его раны водой, и слушать недовольное шипение напарницы о его неаккуратности и беспощадности по отношению к себе.       Та самая Ева, устало смотрящая серо-голубыми глазами на огонь в камине; та самая Ева, завязывающая непослушные светлые волосы в слабый хвост; та самая Ева, приноровившаяся делать идеальный черный кофе и не подгорелые тосты; та самая, что безоговорочно берёт за руку и ведёт в сторону парков после одного из самых несложных дней; та самая Ева, пользующаяся медовым шампунем и кремом для рук с экстрактом пчелиных сот. — всё это превратится в тяжелое прошлое с лёгким ароматом тягучего мёда и терпкого кофе.       — Это того стоит. — она утвердительно кивает сама себе, давая нескольким прядям и без того неаккуратно покоящимся на плечах, упасть на лицо. Будь они не знакомы, Пятый не обратил бы должного внимания, но вместо этого он прекрасно знает о том как девушку раздражает, когда что-то мешает смотреть.       Он хочет её уберечь. От такой неформальной, психологически нестабильной семьи, в которую он так рвётся. Да и от самого себя, для страховки, разумеется.       — Вот только… - она тянет предложение словно мёд, накручивая самую малость на потускневшей ложке. — Когда Лайлы не стало меня словно забросили в пропасть и оставили на съедение тому, кто наконец сможет меня убить на миссии. У меня не было личного подёрганного манекена и умения оставаться наедине с собой на длительный период времени. Я помню как мы с Питтс приняли то задание.

***

      Две рюмки виски и горка дорогостоящих пончиков, составленных в фирменную пирамидку под заказ у ресторанчика «Большой Джо-Джо» покоились на деревянной поверхности столика в мотеле. Кейт Буш исполняла соло, изредка заедая на проигрывателе, а Ева сидела в позе лотоса на полу, сжав ладони на коленях.       — Слишком опасно, я на такое не подписывалась. — бедуинка напротив удивлённо подняла брови, улыбаясь своей фирменной усмешкой. — я серьёзно, Лалли. Мы можем не вернуться.       — Разве тебя это не захватывает? Хоть что-то новенькое после кучки безобидных пенсионеров и обнаглевших ученых, пытающихся создать бесполезнейшие машины времени. Мы и не через такое проходили, подружка. Пройдём ещё раз и после отпразднуем где-нибудь в Коста-Рике, как и планировали. Лучше ешь, пока не растаяла глазурь, а то будет противно. — Лайла кивнула головой в сторону ароматных сластей, спрыгивая с соседней кровати. — а я пока искупаюсь и вымою кровь с платья. Чтоб его, любимое же было.       Ева посмотрела на тарелку и отвернулась, устремляя взгляд в окно.

…

      — Слушай меня, быстро! — Лайла схватила паникующую сестру за плечи, смотря черными глазами в её светлые. Её пальцы крепко сжимали окровавленный голубой жилет, а дыхание сбивалось, но Питтс — не Питтс, если не останется спокойной хотя бы внешне. — мы действуем по плану…       — А что, если не сработает? — газ быстро наполнял помещение, а выстрелы и истошные крики вырывались из невнинных людей с каждой секундой всё интенсивее.       — Мы действуем по плану! — вскрикнула бедуинка, повышая голос на несколько тонов. — Тебе просто надо слегка задействовать силу и использовать её на полную, как только я дам знак.       Дым валился во все двери клубами, пробираясь в самые защищённые места здания корпорации по разработке бомб и огнестрельного оружия. У Лайлы глаза наливались кровью, а рана из ноги сочилась кровью, но девушка уверенно поднялась на ноги, тут же тяжело закашливаясь. Еле заметный броне-жилет защитил её от нескольких пуль, изначально планирующих пронзить мясную плоть и мышцы.       Ева, задыхаясь, разрядила пятнадцатый этаж электрическими зарядами и ветром. Руки её взмылись в сторону, откуда шаги казались всё громче, и, последний раз посмотрев на уверенную сестру, подарившую ей самую искреннюю улыбку и шёпот «помни, что я тебя люблю», взвыла, ударяя криком по всему зданию. Лайла переняла способность, выходя в эпицентр событий, и, взметнула голову вверх, разрушая последующие пять этажей. Непробиваемый электрический округлый барьер образовался вокруг растерянной Евы. Прежде чем осознать всё происходящее она вскричала протяжное «НЕТ!», сквозь призму слёз глядя на взмывающую в воздух от могущества силы напарницу, сестру и единственного значащего хоть что-то человека, присутствовавшего в её жизни. Ядерный свет ослепил светловолосую, заставляя отключиться прежде чем Лайла Питтс произнесла последнее «прости, сестра».

***

      — Она знала, что погибнет. Продумала всё до мелочей и не забыла вишенку на торте в виде защитного барьера лично для меня, — Ева опустошённо усмехнулась, смахивая щиплящую слезу, и качнула головой, поднимая взгляд на Пятого. — моя мать — Куратор, отнявшая у меня родителей. А моя некровная родная сестра — Лайла, погибшая в две тысячи девятом. Маме не нужно было проявлять мои способности, потому что всю мою сознательную жизнь она меня тренировала. Она это сделала, чтобы я не пыталась вернуться домой.       Пятый задумчиво смотрел на девушку, которую, казалось бы, изучил за шесть лет совместной работы. На деле он даже не знал её фамилии, словно той никогда и не было.       Перед ним сидел совершенно другой человек.       Не тот, что ежедневно забивал уши беспечными рассказами и собственными негодованиями;       Не тот, с кем они лежали в тяжёлые ночи где-то в полу-пустыне, молча рассматривая небо, не загрязнённое городскими выхлопами, светом и криками;       Не тот, что давал знать о себе всё, что только душе угодно.       Он вдруг понял, что напарница сама себе защита, сильнее него в два, а то и в три раза. Сумашедшая семейка с избитыми принципами вдруг превратилась в идеальный вариант общественной среды для неё. И пусть Пятый никогда не сможет воспринять её как сестру, ведь в таком случае появятся ограничения — она и есть его семья. Та самая часть семьи, которой ему не хватало. Со своим глупым запахом меда и чашкой кофе лично для него.       — Что, если у тебя есть семья, Ева?

Они пересеклись взглядами