Тягучий мед и Терпкий кофе

      Эллисон, прижавшись боком к масштабному Лютеру, заливисто хохотала, выслушивая шутки совершенно трезвого Эвана, сидящего в обнимку с, самую малость, нетрезвым Клаусом.       Рождественское печенье посреди стола приятно пахло корицей и орехами, совсем как эстетичная родственная душа Вани, играющая на флейте прекрасные произведения.       Никто кроме Пятого телефонной трели не услышал, и, будучи крайне раздраженным, он телепортировался с аппарату, снимая его с основной части.       Непринужденная музыка Рождества добиралась до его ушей, находящихся вместе со всем телом в холодном коридоре, совсем не праздничном.       — Пять? — рука немолодого человека сжимает провод, борясь с желанием порвать его на части. Мелодичный голос спокойной Евы на том конце раздается эхом по всему телу.       Он больше её не ждет, даже не надеется на возвращение. Забывается в рутине, подает документы в университет, успешно поступая, и экстерном сдает все экзамены, коротая время в кофейнях.       На кухне пляшут рождественский вальс Диего с его странной подружкой, первый недовольно хмурится, когда партнерша неуклюже наступает ему на ногу, тут же начиная извиняться сотни раз.       Тот её лишь в лоб целует, да шепчет что-то похожее на: «Да фигня, бывает».       — Что ты хочешь, Ева? — размеренный голос, вовсе не срывающийся на хрип, кажется вводит обладательницу медовых волос в некое заблуждение, но лишь на секунду.       В нос врезается ностальгический запах ментола, кой пропал из поместья Харгривзов сразу же после того, как Клаус бросил курить.       Сразу после того, как Ева сбежала без единого намёка на возвращение, оставляя лишь записку с кратким: «Я не справляюсь».       Вот уже второе Рождество без неё; без запаха лакрицы и карамелизованных яблок.       Левым ухом Пятый еле слышит скупое на похвалы пение Клауса. В тексте явно присутствует скрытый смысл, но никто не спросит. Все знают, насколько тяжело объяснять свою точку зрения, когда сам не до конца осознаешь.       Песня брата про северных оленей, странного Эльфа-Рождественноского и корицу смешит всю семью, а потому звонкий смех Эллисон заполняет объемное помещение, где в центре зала расположен проигрыватель с виниловыми пластинками, которые так любит Ваня Харгривз, отыгрывая партии на своей злосчастной, белой скрипке.       Ева тоже любила музыку, но специализировалась скорее в гитаре, даже затрагивала рок, и обожала Русскую литературу, тихо читая Пятому Достоевского перед сном. Она переходила с одного языка на другой, улыбалась тепло и покрепче прижималась к мужскому телу, позволяя почувствовать всю прелесть яблок в карамели.       Сердце номера Пять пропускает даже не один удар, — два. Он выдыхает медленно, отводя на долю минуты трубку от лица, и прикрывает глаза. На конце провода молчание и тихий шум. Очевидно, Ева где-нибудь в метро, или в простом общественном месте. Там, где ей комфортно.       — Приехать, — звук отлетевшей от бутылки шампанского пробки отдаётся в голове Пятого эхом, он чувствует дрожь в руках. — Я хочу вернуться к тебе. Домой.       Смех и крики, веющие праздничным настроением уже глухи на слух номера Пять, ведь он тупым взглядом проходится по лестнице, украшенной гирляндами и мишурой, — это была идея Евы ещё в пятнадцать.       Раздраженный вздох сестры доходит до Пятого отрывками, из-за помех со связью, и он, колеблясь донельзя сильно, кивает сам себе головой. Запах запеченной индейки влечёт к столу.       — Эллисон испекла яблочную шарлотку по твоему фирменному рецепту, — сжимает губы плотно, уже предвкушая попробовать десерт. — Думаю она хочет знать твою оценку.       Кладёт трубку резко, уже через пару минут слыша стук в заснеженную дверь поместья. Чувствует её энергетику, которую она так отчаянно передаёт с помощью силы, и медленно приближается к порогу.       — С Рождеством, Пять, — запах карамельных яблок пронзается в него сильнее всяких вкусностей на семейном столе. .