Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Они подъезжают к зданию общежития в половине одиннадцатого. Олежа смотрит на мелькающие в окнах силуэты. По их движениям легко можно понять, что процесс празднования главного праздника всей страны — пятницы — в самом разгаре. Олежа вздыхает — видимо, поспать сегодня не выйдет.       Антон следит за его взглядом, хмурится.       — Отдохнуть они тебе не дадут? — спрашивает он через несколько секунд.       Олежа грустно пожимает плечами. Может коменда все-таки что-то да услышит сквозь сериальные разборки из телевизора, только это надолго не поможет — студенты намерены напиться и очень хорошо провести время. Синоним к слову «хорошо» в их понимании — «громко».       Антон смотрит на тени, размахивающие руками, переводит взгляд на Олежу, потом выезжает с парковки. Олежа шокировано открывает рот, не сразу находит что сказать.       — Ты… ты чего, ты куда, подожди!       — Поехали, покатаемся.       Антон говорит с неожиданной веселостью, но Олежа слышит прячущуюся под ней безграничную усталость. День был тяжелый. Неделя была тяжелая. Да что там неделя — вся осень какая-то беспросветная от апатии и горы дел, которые надо вот прямо сейчас, перегруженная, наваливающаяся тяжелым колючим одеялом. Хочется просто уснуть и проснуться, когда будет пора наряжать елку.       Олежа смотрит на Антона — в отблесках фонарей, в отсветах фар проезжающих навстречу машин каждая крошечная морщинка обрисовывается четче, ярче. Антон выглядит старше и еще более усталым.       Олеже хочется дать ему отдохнуть.       — Куда? Антон, это ведь… ну… нам бы обоим выспаться, — неловко заканчивает Душнов. Да, вот только ни одному из них поспать бы не удалось, и он это отлично знает. У него под ногами и за стенкой пьяные студенты, которые хотят дать всему району послушать, какой бой на гитаре они разучили, у Антона в голове два человека, над поступками и действиями которых надо подумать. Для каждого надо составить план, для каждого принять какие-то решения. Так и так бы не поспали.       — Я иногда катаюсь, когда становится невыносимо. Помогает. Просто ехать, не куда-то конкретно, а именно двигаться вперед. Куда — совершенно не важно. Мысли укладываются.       Олежа смотрит в окно и ему действительно кажется что все дела, требующие решения вот прямо сейчас и ни секундой позже, все проблемы, которые пытаются ударить тебя по голове в самое удачное для них и самое неудачное для тебя время, остаются там, позади, стоят на перекрестках, подсвеченных желтыми светофорами и бессильно злятся. Олежа чувствует, что они просто сбегают, но вместе с этим кажется, что они бегут к чистому воздуху из невозможной духоты.       Олежа смотрит на два потока — золотисто-белый и красный, которые неспешно едут навстречу друг другу, на желтые фонари, на яркие вывески, на почти облетевшие деревья и кивает. Какая разница — куда. Главное, что отсюда, хоть ненадолго.       Антон заворачивает на заправку, выходит. Олежа не знает, идти ему за ним или нет. Ключ Антон забрал, но телефон оставил. Он прилеплен на какую-то навороченную подставку и показывает карту. Не маршрут, нет — его никто не построил. Олежа уменьшает стрелочку, понимает, что из Москвы они уже выехали. Впереди только гипермаркеты, которым было бы слишком тесно в самом городе, дачные поселки, леса и дорога. Километры, сотни километров дорог.       Антон возвращается с двумя стаканами кофе и двумя круассанами в коричневой шуршащей бумаге. Олежа следит за ним краем глаза. Антон не отрывает взгляд от дороги, держит руль уверенно и привычно, другой рукой держит кофе. Молчит, думает что-то. Олежа запоздало благодарит за кофе, отворачивается к окну.       Выехать вот так вдвоем, подумать, это здорово, конечно. Олеже такое нравится.       Благо подумать есть о чем, нехватки тем не наблюдается.       Что делать с жизнью дальше, что взять на диплом, уезжать потом в Питер или остаться в Москве… и как быть с Антоном. С ним все слишком… запутанно.       Раньше все было понятно и очень просто — Олежа восхищался им, Олежа был в восторге, иногда даже соглашался с тем, что возможно он влюблен, Олежа скучал, Олежа кидал сотни сообщений, а Антон… Антон поцеловал его в конце сентября.       Не сказал ни слова, просто наклонился уже после того, так попрощался, коснулся коротко губ, и ушел.       С того вечера все стало очень сложно.       Олежа пытался, правда пытался понять, что тот поцелуй значил, что хотел им сказать Антон, кто они друг другу в конце концов, но заговорить на эту тему не решался. И Антон ее тоже не поднимал. И в общении у них ничего не изменилось, только Олежино осознание того, что тот поцелуй был. И для него, для Олежи, он значил много, очень много. Почти все.       С каждым километром, который отделяет их от Москвы, Антон все больше расслабляется. Плечи перестали быть такими напряженными, лицо из серьезно-сосредоточенного просто осталось немного задумчивым, руки лежат на руле спокойно.       — Включи музыку что ли. А то совсем в тишине едем.       Олежа подключает телефон к блютузу, выбирает нейтральную песню прошлого года, увеличивает немного громкость. Антон глядит на него краем глаза, потом опять возвращается к дороге. Рыжие цифры на табло показывают четверть первого.       Синие указатели ослепляют белыми буквами. Дорога — выхваченный фарами из темноты кусочек бесконечности. Олеже кажется, что он первый раз за всю осень вздохнул полной грудью. Вот оно, вот почему Антону нравятся такие поездки. Есть в них что-то волшебно-свободное, желанное и такое иногда необходимое.       Антон замечает, как Олежа расслабился и усмехнулся:       — Помогает, да?       Олежа согласно мычит. Правда стало очень хорошо, очень легко. Появилось чувство как из детства — вы с родителями возвращаетесь от гостей, и ты знаешь, что если уснешь в машине, то утром откроешь глаза в своей кровати.       Песня меняется. Олежа тянется рукой к телефону, но Антон останавливает его.       — Оставь. Отличная песня, — молчит несколько секунд. — У тебя вообще отличный вкус в музыке.       Олежа краснеет. Можно ли считать, что это комплимент? Да, наверное, да.       «Тихие дома, улицы все спят» — поет Агузарова и Олеже становится совсем отлично. Антон время от времени поглядывает на него.       Времени не остается. Остается только темнота вокруг, музыка, тихое урчание мотора, легкий запах кожаного салона и дорога. Километры позади, сотни впереди. Олежу затапливает восторг. Он поднимается откуда-то из-под ребер, щекочет, как пузырьки в новогоднем шампанском, заставляет сердце биться быстрее.       Антон тихо говорит:       — Ночная дорога всегда такая честная. Я иногда в такие моменты размышляю вслух.       Олежа обдумывает несколько секунд, потом отвечает:       — Всегда хорошо поговорить с умным человеком.       Антон смеется. А потом… потом как будто прорывает дамбу и слова льются сами собой, не задерживаются на языке, они просто произносятся. Олежа чувствует себя так, как будто освобождается от чего-то очень-очень тяжелого. Он и сам не понимает только о чем конкретно они говорят, выходит так, что обо всем. О преподах, о курсовых, о митингах, о родителях, о старых мечтах и планах, о том, что было бы хорошо сделать и том, чего делать не хочется.       Антон смотрит на карту, потом на время. Почти два часа, пора возвращаться, если они хотят вернутся в Москву раньше утра. Да и Антон устал, уже не так, как в начале их дороги, а просто потому что поздно и он за рулем несколько часов.       — Там чуть дальше развязка, потом можно еще за кофе. Если хочешь. Но мне все равно надо заправиться.       Олежа соглашается, чувствуя какую-то печальную горечь. Хочется, чтобы эта дорога была бесконечной. Хочется, чтобы она не заканчивалась. Хочется ехать рядом с Антоном всегда, смеяться дурацким шуткам под тихую музыку.       Размять ноги оказывается очень приятно. Олежа ходит вокруг машины, чувствует, как его трясет от резкого контраста — на улице холодно и сыро, в машине — тепло и сухо, и чувствует себя счастливым. А еще… еще они так и не коснулись той темы. Олежа боится, что он все испортит, если просто заговорит. Ведь можно довольствоваться малым, правда? Просто быть рядом, просто помогать, просто… просто быть. Просто знать, что ты нужен. Синица в руках — это надежно и проверено. Журавль в небе — эфемерно и непредсказуемо.       Антон едет обратно чуть медленней, и Олежа понимает — он тоже не хочет возвращаться. Но им обоим надо. Вот она — взрослая ответственная жизнь, и она состоит из сплошных надо-надо-надо. Никакого «я хочу». Надо. Надо мне, надо другим. Олежа говорит об этом вслух и Антон невесело улыбается. «I like where we are, when we drive, in your car. I like where we are… Here», — доносится из динамика, и Олежа краснеет. Песня как раз… как раз. Подходит. Антон прислушивается, переводит про себя.       — Антон, нам надо… я хотел сказать… — Олежа замолкает. Как люди вообще говорят? «Мне интересно, что значил тот поцелуй»? «Я не знаю, что ты чувствуешь ко мне, но знаю, что я чувствую к тебе»?       «Well you are the one the one that lies close to me, whisper's hello I miss you quite terribly, I fell in love, in love with you suddenly! Now there's no place else I could be but here in your arms», — слышит Олежа и сглатывает.       — Песня хорошая.       Антон кивает. Глаза у него почти светятся в свете проносящейся навстречу машине.       Олежа сглатывает еще раз. Антон включает аварийку и сворачивает на обочину.       — Да. Песня хорошая. И ты прав. Нам надо.       «Cause our lips, can touch, and our cheeks, can brush, our lips can touch here».       Олежа не очень уверен, кто тянется первым, сознание начинает барахлить. Ощущает он себя обрывками, надорванными клочками — пальцы в волосах, руки где-то под футболкой, горячие-горячие губы, случайные соприкосновения носами, стук сердца набатом в ушах.       Олежа приходит в себя медленно, включается, как старый-престарый компьютер. Проверяет все рычажки и кнопочки — все на месте? Все работает?       «Васильковых глаз первый смелый взгляд», — идет плейлист по кругу. Антон привычным жестом поправляет волосы.       До Москвы ехать еще часа два. Олежа счастливо улыбается.