Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Олежа стонет, когда читает письмо. Конечно, кто мог бы сомневаться — ему дадут именно этот отряд. Конечно, ведь нельзя учесть, что он вообще-то написал, что хочет работать с маленькими детьми и что он уже почти учитель начальных классов. Нет, ему дали пятый отряд.       Пятый, а это самый сложный возраст — двенадцать-тринадцать лет. Хотя нет, те кто старше — они еще хуже. Они прячутся по территории, пытаясь покурить, провозят алкоголь, совсем старшие ребята пытаются зайти в тихий уголок и облапать друг друга, если не что-то большее. Да, в двенадцать лет дети обычно так не делают. Но они все равно уже почти подростки, более того — подростки, которые входят в пубертат. Поганый возраст.       Олежа читает список еще раз и теперь уже даже не злится. Он почти в шоке. Его совожатый — Антон Звездочкин. Тот самый Антон Звездочкин, который выглядит как кинозвезда, у которого голос как у диктора с федерального канала, который мог бы стать отличным политиком, но зачем-то пошел на учителя истории и обществознания. Когда заполняли анкету в конце вожатских курсов, Олежа не написал его имя среди тех, с кем он хотел бы работать в паре, потому что понимал — их все равно вряд ли поставили бы вместе. Хотя бы потому что у них были отмечены в анкетах разные возрастные группы. А еще потому что с Антоном хотели работать все, ну или почти все — Дима Побрацкий, физрук, его открыто недолюбливал. Впрочем, он и детей недолюбливал, возможно поэтому он и пошел именно на физрука.       А Олежа любит маленьких детей — они честные, добрые, не успели еще загрубеть. Они любят все яркое и веселое, они искренне верят в сказку. Олежа хочет работать с такими — маленькими, шумными, смеющимися. Не с почти подростками, у которых первые разбитые сердца и первые проявления характеров.       Итак… три недели вместе с двенадцатилетними детьми… и Антоном. Олежа вздыхает. Смена будет тяжелая.

***

      Олеже становится еще страшнее и волнительнее, когда Антон крепко пожимает его руку — этот человек выглядит так, как будто он не боится ничего и никого. Олежа нервно улыбается. Автобус их отряда пока совершенно пустой. Олежа держит список — двадцать четыре человека, по двенадцать мальчиков и девочек. У Антона на руке висят бейджики с именами. Олежа их целый час выводил и проверял, чтобы нигде не было ошибки.       — Я как знал, что мне дадут этот отряд, — говорит Антон с легким разочарованием в голосе. Олежа невесело улыбается. — На него всегда ставят тех, кто больше всех баллов набирает. Сложные дети. — Олежа удивленно поворачивается — ему казалось, что анкеты имеют большее значение. Ну и баллы за финальное тестирование не влияют на то, какой отряд тебе дадут. Но Антону можно верить — он в этом лагере уже третий раз. А вот Олежа новичок.       Дети подтягиваются к автобусу постепенно. Олежа всех отмечает, Антон вешает им на шеи бейджики. Дети после этого начинают сиять как будто им медали вручили. Кто-то радостно садится в автобус и машет оттуда родителям, кто-то сразу начинает общаться с ребятами, кто-то подолгу обнимает маму и плачет. Никакой единой линии поведения.       Олежа бросает взгляд на Антона (господи, вот с этим человеком, который даже в идиотской лагерной футболке с эмблемой выглядит просто роскошно, ему надо будет жить две недели в одной комнате) и встречается с таким же почти обреченным взглядом.       — Сколько человек осталось? — спрашивает он. Олежа смотрит список и время — до отправления еще пятнадцать минут, а у них не хватает всего шесть человек — отличная явка.       Последняя девочка залезает в автобус за три минуты до его отправления, конечно, официального. Никогда автобусы не отправляются ровно в назначенное время — кто-то обязательно отстает. Олежа отписывается в общий чат вожатых что пятый отряд весь собрался.       — Нам надо с ними познакомиться, — говорит Антон, оборачиваясь перед Олежей на ступеньках. Олежа читает в чате, что седьмой отряд тоже сидит и ждет отправления, а во втором еще не доехали двое. — Я могу им объяснить все сам, тебе только показаться и помахать.       Олежа благодарно выдыхает — с объяснением правил у него всегда было туговато. Антон встает посреди прохода, потом опять поворачивается к Олеже. «Какие же у него красивые глаза», — думает Душнов, пытаясь не покраснеть.       — Как мне тебя им представить? Ты же Олегсей? Олег или Олежа?       — Олежа. И спасибо. Давай я тогда перекличку сделаю — говорит он и встает позади, держась за изголовье кресла.       Антон обладает тем самым голосом, от которого все замолкают моментально — всем хочется его послушать. Антон говорит тихо, но слышно его даже в самом конце автобуса. Олежа готовится сверять список еще раз — чтобы точно никого не забыть.       — Всем привет! Прямо сейчас попрошу вас всех пристегнуться…

***

      С Антоном оказалось сработаться на удивление легко. Он не был надменным или наглым, он оказался всегда готовым прийти на помощь, всегда готовым поддержать; он оказался не только оратором, но и отличным слушателем.       Олежа поначалу боялся детей — а они оказались на удивление хорошими, стоило войти им в доверие. И у них с Антоном это как-то сразу сложилось. Правда, если Олежа чувствовал, что его воспринимают скорее как старшего брата, то к Антону они относились как к авторитету. Стоило ему заговорить — и шум стихал, дети становились по парам и шли ровным строем в столовую или на очередное мероприятие.       А еще в Антона влюбились все девочки. Еще на первой неделе во время тихого часа он услышал разговор из второй комнаты. Дверь была приоткрыта, и Олежа хотел зайти сказать, что надо лежать тихо, как мышки, но замер у двери:       — Антон такой… идеальный, — сказала Танечка.       — Он же старый. Сколько ему, лет тридцать? — фыркнув, спросила Лена. Олежа сам чуть не засмеялся.       Олежа достал телефон, открыл диалог с Антоном, нажал на запись голосового сообщения.       — Он не старый! — яростный шепот. — Ты видела, какие у него глаза? — Олежа подумал, что да, глаза у Антона очень красивые. Он был согласен с Танечкой. — Он так смотрит и сразу тепло становится.       — Тебе ничего не светит. Он наверняка влюбился в Катю, которая вожатая шестого отряда. Она постоянно к нему подходит.       Олежа в этот раз был согласен с Леной. Катя правда заглядывала к ним слишком часто. Намного чаще, чем было нужно. Антон отвечал ей галантно — хотя он так всем отвечал. Даже девчонкам из первого отряда, которые подходили, накручивая длинные волосы на пальцы, строили глазки.       — Все равно. Я ему хочу записку написать и под его дверь засунуть.       — А если ее Олежа найдет?       — И что? Я же подпишу что для Антона.       Олежа отправил голосовое сообщение и нарочно потопал, чтобы казалось, что он подходит и распахнул дверь.       — Почему не спим?       Танечка покраснела. Лена отвернулась к стенке, как будто она и не разговаривала. Олежа погрозил им пальцем и прикрыл дверь. Вернулся в их с Антоном комнату.       — Слышал? — спросил он, падая на кровать. Антон только хмыкнул. — Я не успел записать, но они тебя еще старым назвали, — Антон приподнял брови.       — Ну, они совершенно точно ошиблись по поводу Кати. Мы одногруппники, — Олежа кивнул. Он это знал. — И между нами ничего нет.       Сердце Олежи пропустило удар.       — Это не мое дело.       Антон почему-то посмотрел долго и пристально.

***

      Антон помогает во всем, всегда рядом, двадцать четыре на семь. Надо нарисовать плакат в половину второго ночи — Антон штрихует маркером фон. Надо поставить очередной номер — Антон послушно встает куда его просит Олежа, чтобы прикинуть как это будет выглядеть.       Антон заботится — отпускает Олежу спать, а сам дописывает сценку. Берет на себя воспитательные беседы. Мягко похлопывает по плечу, когда дети продолжают носиться вокруг, не слыша Олежу, и громко говорит: «Все по парам!».       И Олежа тоже влюбляется. Смотрит на Антона, который, морщась, выключает будильник, на Антона, который пьет мерзотный компот из сухофруктов из высокого стакана, на Антона, который улыбается ему после того, как их ребята замечательно выступают перед всем лагерем, и влюбляется с каждым днем все сильнее. Олежа с ужасом смотрит на календарь и видит, что три недели истекают до обидного быстро. Они после смены разъедутся и, вероятно, больше никогда не увидятся. Может быть какое-то время попереписываются, а потом и это перестанут. У Олежи в груди от этих мыслей что-то тянет.

***

      Олежа ненавидел игру в киллера еще с тех пор, как бывал в лагерях еще ребенком. Его всегда сливали первым, а если не сливали, то он никогда даже не приближался к тому, чтобы выиграть. Он стеснялся целовать кого-то, хотя можно было просто прижаться губами к рукам и это считалось. Бумажки они вытягивали на очередной планерке. Вожатые играли друг с другом, старшие отряды — между собой. Олежа развернул бумажку и вздохнул. Мила. Ему досталась Мила из шестого, совожатая Кати. Он хорошо с ней общался, они неплохо подружились во время курсов. Может быть он даже успеет ее убить (поцеловать) до того, как убьют (поцелуют) его. Олежа вообще часто задумывался, почему довольно милая, по сути, игра — чмокнуть кого-нибудь в открытую часть тела, называется «Киллер». И почему поцелуй — это убийство, но так уж повелось. До конца смены оставалось три дня, и Олежа задумался, как бы он себя чувствовал, если бы он вытянул имя Антона. С одной стороны, это возможно было бы проще — они все-таки в одной комнате живут, застать врасплох ничего бы не стоило. А с другой — это значило бы поцеловать Антона. Нет, поймать Милу будет просто. В этот раз Олежа не собирается оказаться первым выбывшим.

***

      Это оказывается сложнее — как назло под конец смены все наваливается, они заняты по горло, но Олежа все же чмокает ее в щеку после вечерней планерки. Им в очередной раз напомнили про то, что завтра у всех вожатых будет самый тяжелый день — сначала последняя дискотека, а это значит что придется вылавливать по темным углам парочки, но это проблема вожатых старших отрядов, потом последняя свечка, на которой будут выплаканы все слезы и обиды за смену, и просто будет очень сыро, потому что все все-таки подружились, все жили под одной крышей три недели, а теперь им пора разъезжаться, и ненавидимая всеми королевская ночь. Если кого-то измажут, то это будет вина вожатых. Вероятно, спать придется посменно, если вообще удастся. Последний вечер всегда самый тяжелый, Олежу предупреждали бывалые.       Мила шокировано замирает, потом сердито вздыхает.       — Ты! Да как ты мог! Я же доверяла тебе! — она говорит с театральной обидой, а потом смеется и достает из кармана две свернутые бумажки. — Влада я уже убила, — подсказывает она. Олежа разворачивает их и читает с упавшим сердцем. «Ершов Влад (9 отр.)» и… «Звездочкин Антон (5 отр.)». Олежа смотрит на Милу с ужасом.       — Давай мы сделаем вид, что я тебя не убил?       Мила поднимает брови, смотрит на него. Олежа молится чтобы щеки не покрыл румянец — но конечно же молитвы организму совершенно бессильны. Он краснеет позорно и совершенно очевидно. Мила округляет глаза.       — Серьезно? — Олежа проводит рукой по лицу и кивает. Какой смысл скрывать — все же очевидно. Протягивает бумажки обратно. — О нет, я играю по правилам, — отвечает Мила и поднимает руки в капитулирующем жесте. Машет рукой на прощание.       — Не говори никому! — просит Олежа вдогонку. Мила поднимает руку с жестом «окей». Олежа смотрит на чертову бумажку. Он же может прямо сейчас, когда придет в их с Антоном комнату, поцеловать его, например, в руку. Или тоже в щеку. И это все просто игра. Потом качает головой — для него игра закончилась, когда он прочитал Антоново имя. Он просто не сможет. Остается надеяться, что его завтра убьют.

***

      Ребята играют в баскетбол с шестым отрядом, Олежа греет лицо на солнце, поглядывая на площадку не особо внимательно — там физруки. И на противоположной лавочке сидят Мила с Катей.       Антон сидит рядом. Олежа думает, что все закончится меньше, чем через день. Завтра в это время они уже будут почти в Москве. И его совершенно никому не нужные чувства со временем пропадут, растают, останутся только тянущем за ребрами воспоминаниями. Можно понаслаждаться сейчас — нужно это сделать сейчас, пока с прорезиненной площадки раздаются стуки мячей и детский смех, пока солнце там уютно и успокаивающе греет, и пока Антон сидит так близко, что ноги почти соприкасаются. Дима свистит — пора собирать мячи, уносить их в крошеную пристройку, запирать ее дверь и идти на полдник. Олежа подскакивает, чтобы помочь, но Антон говорит: «Построй их». Катя и Мила строят своих ребят. Олеже грустно — завтра это закончится. Мила остается на третью смену, а вот он, Антон, Катя и почти все остальные уезжают.       Когда из-за подсобного домика с инвентарем разносится вопль, Олежа дергается. Из-за него почти выбегает Антон. Ему вдогонку летит баскетбольный мяч. Антон смеется. Дима бежит за ним и кидает еще один мяч. Антон опять уворачивается.       — Козлина! Ты напыщенный индюк! — орет Побрацкий.       — Дмитрий, следите за выражениями! — кричит ему Катя.       Антон подбегает к Олеже в начале неровного строя.       — Минус один, — весело говорит он. Дима трет щеку. Он выглядит очень злым. — А теперь шагом марш в столовую!       Олежа краем глаза замечает, как переглядывается Катя и Мила. И едва слышит, как Мила говорит: «Интересный поворот». У Олежи появляется нехорошее предчувствие.

***

      Антон приглашает на медляк Катю. Танцпол почти пустой — все дружно решили, что без их поддержки стены упадут. Антон что-то шепчет на ухо Кате — губы почти касаются шоколадных волос. Мила подходит совсем незаметно.       — Я думала, что Дима Антона убьет, — Олежа кивает.       Катя заливисто смеется. Потом прижимается к Антону и шепчет ему что-то в ответ. Антон улыбается.       — У Антона осталось очень мало времени, чтобы убить следующую жертву, — Мила смотрит как-то очень странно.       — Антон убил Сережу, который из первого отряда. Потом Свету из восьмого. Потом Диму, — Олежа присвистывает.       — У него есть все шансы на победу, — Мила смотрит еще страннее. Подозрения Олежи, появившиеся еще до полдника усиливаются и просто орут ему в уши. Медляк заканчивается. Пятый и шестой отряды должны уходить. Минут через пятнадцать уйдут четвертый и третий, потом второй и первый. Младшие уже ушли. Смена почти закончилась.       — Олеж, вы остались последние.       Олеже кажется, что его по голове ударили чем-то тяжелым. Он опять смотрит на Катю и Антона. Она хлопает его по плечу. Олежа почти готов поклясться, что она говорит «удачи».

***

      Свечка была долгой и тяжелой — почти все девчонки плакали, да и у некоторых мальчишек блестели глаза. Олежа потом зашел в каждую комнату и собрал у всех зубную пасту. Утром он ее конечно вернет, но лучше перебдеть. Спрашивать потом будут с них, а не с двенадцатилетних детей.       Заходить в вожатскую не хотелось. Там Антон, у которого на бумажке последняя жертва подписана Олежиным именем. Он все-таки заходит, закрывает плотно дверь, складывает на стол пакет с тюбиками пасты. Антон собирает свой чемодан. Олежа сделал это еще на тихом часу.       Олежа знает, что надо как-то начать разговор, но слов не находит. Просто садится на свою кровать.       — Я готов сдаться, — наконец говорит он. Антон задвигает чемодан под кровать — все равно утром будет время дособираться.       — Это будет нечестно. У меня есть идея получше, — он вдруг замирает, потом резко распахивает дверь. — Иди-ка сюда. Что у тебя здесь? Йод? Отдавай, утром верну. Быстро спать, — нарушитель с сокрушенным вздохом стал возвращаться в свою комнату. Антон опять закрывает дверь, смотрит на Олежу долго, улыбается. — Я предлагаю тебе двойное самоубийство.       Олежа открывает рот.       — Чего? — это действительно то, о чем он подумал? Ему не показалось, что Антон предлагает им поцеловаться?       Антон облокачивается на край стола, скрещивает руки на груди.       — Технически, мы проигрываем, когда нас касаются губами. Так что если мы сделаем это одновременно, то мы оба проиграем. И оба выиграем.       Не показалось.       Антон отходит от стола — всего-то два маленьких шага. Протягивает Олеже руку.       — Антон, это же просто игра, — голос сипит, голосовые связки отказываются нормально работать.       Антон тянет на себя, заставляя встать. Антон близко, слишком близко. Олежа краснеет.       — Да, сейчас это просто игра, — Антон говорит тихо и бархатисто. А потом кладет обе руки Олеже на щеки и наклоняется. Олежа закрывает глаза, хватается за край Антоновой футболки. Антон целует долго, тягуче-нежно, медленно. Олежа чуть отстраняется. Глаза он открывать совершенно не готов. Антон проводит правой рукой по его щеке, чуть касается шеи, кладет ладонь на Олежин затылок. — А сейчас — нет, — шепчет он и опять целует. На этот раз сразу глубоко, намного жаднее, уже не трепетно, а почти требовательно. Олеже кажется, что он бредит — такого не может быть. Не может Антон целовать его. Особенно так. Отодвигается, смотрит в глаза, ищет подвох. Находит там только пьяноватую дымку.       Рука Антона соскальзывает с его щеки, ложится на Олежины пальцы, все еще сжимающие его футболку. Олежа делает два шага в сторону стола, прислоняется также, как и Антон пару минут назад. Разве что теперь Антон стоит, прижимаясь бедрами к бедрам.       — Что мы всем скажем? — спрашивает Олежа, поднимая руки Антону на плечи. Антон улыбается.       — Какая разница?       Олежа кивает головой. Разницы никакой. Это будет завтра, это не важно.       Важно то, что Антон кладет руки на стол, заключая Олежу между ними и опять наклоняется. Важно только то, что здесь и сейчас они целуются так, что голова кружится.