Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Олежа задремывает еще до того, как они выезжают из Москвы, а открывает глаза, когда Антон касается рукой его плеча. Сквозь мутное окно ранней электрички бьет яркий утренний свет. Олежа разминает шею.       — Минут семь осталось, одна остановка, — говорит Антон и снимает с полки для багажа оба рюкзака. Олежа смотрит на то, как напрягаются мускулы на его руках и сглатывает. — Пошли в тамбур.       В тамбуре кроме них стоит только пожилой мужчина с кустиком в клетчатой сумке на колесиках. «Смородина черная «дачница», — успевает прочитать на бирке Олежа, пока он не заговаривает.       — В поход идете? Я тоже по молодости ходил. Вы на озеро идете? — он дожидается кивка Антона. — Сейчас-то немного пересохло, но все равно красивое. С погодой вам повезло.       Антон опять кивает. Электричка тормозит толчками, и Олежа прислоняется к металлу стен, чтобы не упасть. Держать равновесие с таким грузом за спиной непривычно. Антон помогает пожилому человеку донести его сумку до края платформы, спускает ее по ступенькам.       — Доброй дороги вам, походники! — говорит он, пока Олежа в очередной раз поражается. У Антона за плечами тяжеленный рюкзак, а он помогает спустить сумку с саженцем, хотя его и не просили помочь. Какой же Антон… Антон.       — Куда нам? — спрашивает Олежа и поправляет бандану.       Антон вертится пару раз на месте, сверяясь с приложением, потом кивает в обратную сторону от той, куда ушел тот дедуля.       — Нам километра два сейчас через лес, там повернем и пойдем по полю немного, километра еще полтора и опять в лес, но там вообще должно быть легко идти, там просека. Перед ней сделаем привал. Если надо будет раньше остановиться — ты скажи.       Олежа кивает и идет следом за Антоном — он смотрит по обе стороны, проверяя, не идет ли поезд, и переходит через рельсы.       Олежа перешагивает за ним, стараясь не упасть — гравий хрустит и перекатывается под ногами. Глупо будет вот так повалиться в самом начале.       Антон идет легко и уверено, но не слишком быстро (но не для Олежи). Он уже ходил в походы, и в лагерях, и в университете. Это была его идея.       Олежа идет на два шага позади. Он выдыхается просто до обидного быстро — у Антона шаг шире, а Олеже еще и непривычно шагать, когда за плечами килограмм десять веса. На самом деле у Антона рюкзак тяжелее — там палатка и большая часть воды. У Олежи только спальники, пенки, и воды два литра и остальное по мелочовке. Ну и его собственная одежда, конечно.       — Антон, давай чуть медленней, пожалуйста.       Он чуть виновато улыбается, замедляет шаг. У Антона крутые походные ботинки, он широко скупает по сухой лесной дороге. У Олежи — старые кроссовки. На Антоне специальные походные штаны с кучей карманов. На Олеже — треники с отвисшими коленками.       Рюкзак у него за спиной принадлежит Антону, и спать он будет в спальнике Антона. У Олежи кроме одежды в этом походе есть только билетик на электричку и впечатления.       Антон замедлился, и теперь у Олежи есть время прочувствовать лес вокруг. Сквозь сосны просвечивает солнце. Красиво. Воздух опьяняюще пахнет хвоей.       Антон останавливается резко — Олежа едва успевает затормозить.       Звездочкин вытягивает руку, показывает на что-то на ветке, тихо говорит:       — Белка.       Олежа вглядывается. Совсем близко, машет длинным хвостом, бежит по ветке над дорогой, и тут — ррраз… — перелетает на другую сторону. Олежа слышит свой восторженный вдох и почти сердится на себя. Что он, белок никогда не видел?       Переводит глаза на Антона и видит сияющий взгляд.       Антон выглядит так, как выглядят люди его возраста. Молодо, бесстрашно, свободно. Он так выглядит только здесь, в этом сосновом лесу. В городе он совсем другой. В городе он собранный и уставший, в городе он внимательный, он маленький хищник, который выглядывает своих жертв, но знает — вокруг много опасных животных крупнее. И они его сожрут при первой же ошибке.       В городе Антон — красавчик с идеальной репутацией, он тот, о ком перешептываются. В городе он Дипломатор.       А здесь он — просто он. Просто Антон, который на самом деле любит лес, любит тяжесть рюкзака за плечами, любит слушать, как вдалеке стучит по дереву дятел.       Олежа чувствует, что снова влюбляется в Антона — на этот раз в такого, в вольного и будто оставившего груз ответственности в ста километрах позади и взявшего вместо нее походный рюкзак.       Олежа в какой-то момент ловит себя на мысли, что идти стало почти легко и говорит об этом Антону. Тот усмехается и отвечает:       — Это хорошо. Ты нашел удобный темп. Так и будем идти.       Олежа кивает головой.       Он чувствует воодушевление, и оно придает каких-то совершенно новых, незнакомых сил.       Когда они выходят на поле — огромное, необъятное — только серебрящаяся на ветру трава и ярко-голубое небо, Антон притормаживает, просит Олежу достать из наружного сетчатого кармана воду. Пьет, потом протягивает Душнову.       — Только много не пей, будет тяжело идти потом.       Олежа делает несколько глотков, закручивает крышку и убирает ее обратно. Антон что-то смотрит в телефоне, убирает его в один из карманов штанов, улыбается Олеже.       — Готов? Ты очень хорошо держишься.       Олежа улыбается в ответ. Он, если честно, уже устал, но жаловаться и просить останавливаться каждые полкилометра ему не хочется.       На поле намного жарче, чем было в лесу — солнце светит прямо в глаза, ослепляет, от укатанной дороги идет перегретый воздух.       Олежа видит вдалеке, за огромным и длинным полем, серебряный яркий блеск.       — Там река?       Антон прищуривает глаза, стирает со лба пот напульсником.       — Да, но мы к ней не пойдем, крюк получится. Скоро опять в лес зайдем, станет попрохладнее.       На ярком солнце усталость наступает быстрее и Олежа начинает выдыхаться. Антон замечает, останавливается.       — Мы можем посидеть здесь, но на самом деле осталось совсем немного, нам только повернуть сейчас и зайти в лес. Там привал сделаем. И там так жарко не будет. Дотянешь?       Олежа кивает. Они оба взмокшие, футболки у воротов потемнели от пота. Еще немного он протянет, это точно. Они и прошли-то на самом деле всего ничего. Олежа просто не привык к вот такому активному отдыху.       — Пойдем, там подольше посидим.

***

      Олежа расстегивает ремешок на бедрах и на груди, скидывает рюкзак, и почти падает на траву. Антон хмыкает, садится на пенку, достает из рюкзака воду и жадно пьет. Олежа лежит на спине. Перед сомкнутыми веками розовато-желтыми бликами сквозь листву и ветви деревьев играет свет. Ноги гудят. Но как же, черт возьми, хорошо. Олежа протягивает руку, и Антон передает ему прохладную бутылку. Глаза приходится открыть.       — Сядь на пенку, — говорит Антон. Улыбка у него легкая, расслабления и спокойная. Олежа не помнит, видел ли он такую на лице Антона хоть раз.       Они съедают по злаковому батончику, сидят еще немного, потом Антон говорит, что через эту просеку им идти почти четыре километра, а там свернуть, пройти еще парочку и они придут к озеру. Поставят палатку, разведут костер, приготовят еду, потом будут ждать ночи.       И звездопада.       Олежа набирает полную грудь летнего воздуха — он сладковатый от запаха полевых цветов и чуть ореховый от земли. Олежа чувствует себя на свободе. Он поднимает глаза, всматриваться в лицо Антона — тоже свободного, впервые за долгое время совершенно свободного и спокойного. По-настоящему спокойного, а не затолкавшего все волнения и напряженность поглубже в грудную клетку; выдохнувшего наконец расслаблено.       — Маршрут легкий и короткий. Он вообще на один день, без ночевки, но кто нам запретит? — у Антона в глазах необычная веселость.       Олежа улыбается — он-то новичок, для него и такой «всего пятнадцать километров» по утоптанным и укатанным дорогам все равно довольно тяжелый. Но какая разница, что плечи болят от широких лямок, а ноги болят с непривычки, если можно каждой клеточной своего тела чувствовать свободу?       И Антон рядом.       По просеке идти легко — дорога плотная, чистая, насколько это возможно. Если бы шел дождь, здесь была бы непролазная грязь — Олежа идет прямо по глубокой колее. Но сейчас сухо, правильно тот мужчина сказал, с погодой им повезло. Хотя Олежа уверен, что Антон смотрел прогноз перед тем, как предложить этот поход.       После отдыха и батончика появились новые силы, и Олежа опять входит в удобный ритм. Еще и солнце не светит, спряталось за высокими стволами.       Олежа думает, что для полного счастья не хватает только музыки. «Дороги сплелись в тугой клубок влюбленных змей», — проносится в голове. Подходит просто идеально. Только ритм немного сбивается.       Антон останавливается, смотрит на полосатый столбик у перекрестка, где просека пересекается параллельной ей вырубкой. На столбце цифры. Звездочкин правда понимает, что они значат?       Антон достает телефон, сверяется, потом уверено продолжает идти дальше — это не тот перекресток, даже Олежа это понимает и без столбика — они прошли еще слишком мало. Усталость, правда, постепенно начинает наливать ноги свинцом.       Антон замечает — он всегда все замечает, поворачивает голову, спрашивает:       — Устал? — Олежа только кивает. Какой смысл говорить что нет, если чувствуется, насколько медленней он стал идти; и лицо у него наверняка все красное. Олеже всегда не нравилось, как он краснел — какими-то яркими пятнами на щеках. — Тогда делаем привал. Просто дыхание перевести.       Олежа просто опрокидывается на спину, ложится на плотно обнимающий ремешками рюкзак и смотрит на ясное небо. Им очень повезло; хоть бы к ночи облака не налетели.       Они пьют воду, потом Антон встает и протягивает все также лежащему на рюкзаке Олеже руку. Помогает встать, выпрямиться. Олежа чувствует себя жуком, который завалился на спину и его подтолкнули палочкой, чтобы он перевернулся и пополз дальше по своим жучиным делам.       Олежа понимает, что он действительно устал и ему нужно чуть больше времени на отдых, чем пять минут, но он терпит. Они уже повернули, теперь до озера рукой подать. Да и дорога идет под уклон.       На старых березах растет лишайник и мох. Почва будто пружинит. Лес почему-то ощущается голубоватым. Антон сверяется с картой на телефоне, смотрит на какие-то цветные метки на деревьях — Олежа и раньше их видел, но не придавал значения. Антон поворачивает на тропинку — это уже действительно тропинка, узкая, протоптанная между кустиков черники и машины совершенно точно здесь не ездят. Идти по ней оказывается довольно сложно — почва мягкая, влажная, покрытая толстым слоем глубокого мха; наступишь ногой, и по основание подошвы уйдешь в топкое и обволакивающее покрывало.       Лес заканчивается совершенно неожиданно — просто остается за спиной, расступается. Олежа почти ахает.       Озеро красивое. Оно темное, манящее, довольно большое. Посередине крошечный островок с двумя березками. Оно выглядит так, как будто в нем живут русалки и нимфы. По тихой воде кругами расходятся всплески от рыбьих хвостов.       Олежа заглядывает Антону в лицо и видит там счастье и восторг. Антон несколько раз медленно моргает, будто пытается сделать так, чтобы этот вид, это чувство, запечатлелось в памяти навсегда. Олежа это понимает, Олежа чувствует тоже самое. И хочет того же.       — Давай сначала разобьем лагерь, а потом подойдем. Костер все равно будем жечь на берегу, здесь слишком торфянистая почва, лучше поближе к воде. А палатку вон там поставим. Недалеко, но повыше, там сухо должно быть.       Олежа соглашается. Он настолько заворожен всем — темным зеркалом воды, прозрачно-голубым воздухом, березами, обнятыми у корней низеньким кустиками черники, тяжестью рюкзака за спиной, счастливым Антоном — что даже не особо понимает, что ему говорят.       Олеже кажется, что он сейчас взлетит, когда снимает рюкзак — таким легким он себя ощущает. Антон выбирает место, расчищает его от веток и камушков, разворачивает палатку, дает Олеже собирать дуги, потом говорит за какой край держать и что куда крепить. Олеже кажется, что он неплохо справляется.       Воздух из голубоватого становится золотистым — невидимое за деревьями солнце скатывается к горизонту.       Антон стаскивает с себя футболку, смотрит на Олежу и улыбается так, как будто хочет предложить ему самую большую авантюру на свете. Олежа не может отказаться. А потом они идут босыми ногами по мягкому прохладному мху и колкой траве с полотенцами на плечах.       — Ты уверен, что здесь можно купаться?       — Ты видишь здесь хоть одну запрещающую табличку? — спрашивает Антон, бросает полотенце на траву и почти забегает в озеро по пояс и ныряет, выпрямив руки. Выныривает через несколько секунд, убирает с лица мокрые волосы. Олежа нерешительно касается ногой воды. Прохладная, но не холодная.       — А если там, я не знаю, щуки какие-нибудь.       Антон громко смеется, запрокинув голову, кадык оказывается четко очерчен.       — Как видишь, меня пока не сожрали, — Антон явно не стоит на дне, и это кажется Олеже подозрительным. — Я спасу тебя от огромных злых щук, даю слово.       — Мой герой, — бормочет Олежа и заходит по колено. Тут же становится понятно, почему Антон не стоит на дне — оно покрыто толстым слоем ледяного жирного ила. Олежа едва не вскрикивает, и следует примеру Антона — ныряет и старается не касаться этого ногами. Подплывает к Антону. — Ты мог бы сказать про ил, — он хочет, чтобы это было сказано сердито и с наездом, но выходит как- то жалобно.       — Ты бы тогда не полез.       Олежа соглашается что да, тогда бы он отсиделся бы на берегу.       Они неспешно плывут по темной спокойной воде. Она приятная — прохладная, текучая, она будто забирает всю усталость, всю дорожную пыль.       — Ты правда боишься щук? — спрашивает Антон, подплывая совсем близко, и Олежа пытается не задеть его рукой или ногой. Олежа закатывает глаза.       — Я для примера сказал, здесь скорее пиявки, — что-то несильно, но вполне ощутимо и довольно остро касается его бока.       Олежа орет. Эхо разносит вопль по опушке и несет дальше, через лес. Антон разве что не захлебывается — так сильно он смеется. Олежа должен бы злиться на дурацкую шутку, да только сердце уже перестало колотиться от испуга и неожиданности, и теперь стучит от того, насколько Антон выглядит несобранным и невзрослым. Олежа готов подставить свой бок под щипок в любой день, чтобы Антон стал таким еще хоть раз.       — Прости. Я не удержался, — говорит Антон и Олежа брызгает на него водой и улыбается, показывая: «это было глупо, но я не обижаюсь и не злюсь».       Небо розовеет, выцветает — уже почти закат. Становится прохладно. До палатки почти бегут, отряхивают от прилипших веточек и листьев ступни.       Антон разводит костер.       Огонь занимается как-то нерешительно, опасливо облизывает веточки, а потом пробует на вкус бересту и уже тогда начинает расти, становится сильнее. Антон вешает над огнем кан, кипятит в нем воду, а потом– у Олежи округляются глаза — то, что он видит совершенно не вяжется с тем, каким он знает Антона (хотя он готов признать, что такого свободного Антона он до сегодняшнего дня не знал) — Антон достает из своего рюкзака два куриных доширака.       Это оказывается самый вкусный доширак в Олежиной жизни. Они пахнут дымом, свободой и темным прохладным озером, хотя воду для них Антон налил из бутылки. Искры, взлетающие к темнеющему небу похожи на крошечных рыбок, быстро-быстро плывущих единым потоком.       Антон тоже смотрит на огонь — он гипнотизирует, заглушает своим тихим треском весь мир вокруг, все страхи.       В золотисто-рыжих отблесках лицо Антона кажется выточенным из камня — прямой нос, смелые брови, четкие скулы. Красивый. Очень красивый. Олежа тыкает палкой в самое сердце огня — тысячи мальков-искорок уплывает в ночь.       Антон поднимает глаза, щурится, потом идет к палатке. Олежа встает следом, но послушно садится обратно, когда Антон машет рукой.       Он возвращается быстро и держит в руках все — два туристических коврика оба спальника. У Олежи сердце бьется быстрее — пора?       Все-таки подскакивает, забирает у Антона спальники. Тот расстилает метрах в полутора обе пенки, потом забирает по одному у Олежи спальники и расстилает их.       Олежа неуверенно снимает ботинки, мнется на краю спальника. Это ощущается очень странно.       Антон достает из кармана что-то длинное. Олежа узнает футляр от своих очков.       — Спасибо.       — Ты бы многое пропустил, — говорит Антон, залезая в спальник. Олежа ложится рядом — настолько рядом, что он прижимается к антонову плечу. Пока не холодно — в груди все еще сохраняется палящее солнце поля и рыжее тепло костра. Он трещит где-то сбоку. Олежа смотрит на небо — звезды. Все небо покрыто яркими точками — как будто на темный стол просыпали сахар. Звезды повсюду, и с каждой минутой их становится все больше, и они сияют ярче.       От озера ползет прохладный туман. И земля вокруг тоже холодная, но она не может пробиться сквозь пенку. И еще Антон рядом греет своим теплом.       — Это спутник, — говорит Антон, показывая на крошечную точку, которая медленно и тускло плывет по бархатному небу. Олежа смотрит и узнает созвездия. Водит рукой, соединяет разбросанные на тысячи световых лет солнца пальцем.       — Лебедь. А вон то — это Кассиопея. Лира, — перечисляет, узнает — как же он давно не смотрел на ночное небо — в Москве такого не бывает. В Москве можно разглядеть от силы жалкий десяток, сейчас они смотрят на миллионы и тысячи звезд. В Питере полгода вообще по ночам как будто разлили молоко.       Антон говорит неожиданно:       — Пролетела, — опять выпускает руку из тепла спальника. Олежа не успевает.       Они молчат несколько секунд, а потом Олеже везет — белый резкий росчерк по чернилам.       — Вон там, яркая какая!       Звезды падают, чиркают по небу и исчезают в темноте. Какие-то отливают медью, какие-то — золотом, какие-то серебристо-белые. Олежа запоздало вспоминает что положено загадывать желания. Поворачивает голову, смотрит на едва различимый Антонов профиль — его заветное желание лежит рядом, греет свои теплом бок и плечо, не дает озерному туману ужалить холодом.       Антон не поворачивается — только находит в темноте Олежину руку, сплетает пальцы. Сердце пропускает удар. Олежа опять поднимает глаза на небо.       Может быть во время звездопада самым заветным желаниям суждено сбываться?