Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Антон мнется перед большими стеклянными дверями. Люди выходят из магазина, заходят, к ним моментально подлетают сотрудники. Мимо Антона проходят две девушки, они держат в руках по фирменному пакетику. Щебечут что-то, смеются.        Антон мерзнет — модное серое пальто от холода не сильно спасает, но заходить внутрь ему не хочется. Там сладко пахнет духами и нос чешется от пудры. Там повсюду крупным планам лица — Антон такое не любит. Антон проходится взад вперед по грязной каше под ногами — черные ботинки качественные, не промокают в полулужах-полуталых сугробах. С неба тоже падает какая-то дрянь. Скоро он замерзнет совсем. Антон стоит и думает, что если бы он курил — было бы легче. Было бы чем занять руки и голову — сосредоточиться на колесике зажигалки, на том, чтобы пепел не сдуло, чтобы тлеющий кончик не промок от капель с крыши. И дым был бы почти белым под светом фонаря.        Антон смотрит на людей — они идут волнами, повинуясь луне-светофору. Загорается нижний кружок, человечек начинает идти, раздается писк. Две людские волны сталкиваются, просачивается друг через друга, одни к большой светящейся букве «М», другие — от.        У Антона мерзнут уши и пальцы. Чертово пальто не греет совершенно. Странно, в прошлом году в нем было тепло. В прошлом году все вообще было по-другому. И осень была солнечная, золотая, и погода стояла хорошая до самого ноября, и… И все остальное было хорошо.        Антон чертыхается про себя. Писк прекращается, загорается верхняя лампа светофора. Людские волны останавливаются, пропуская машины. Где-то за углом в мегафон кричат о грандиозной распродаже.        Антон вздыхает — постоит так еще пять минут и точно простынет. Будет кашлять добрых две недели — самый мерзкий кашель, лечи-не лечи, все равно не пройдет раньше времени.        Вздыхает и заходит в магазин косметики. Там правда пахнет духами и пудрой, и с каждого торца стеллажа на него смотрят черно-белые фотографии. Томно подведенный глаз, соблазнительно поблескивающие губы, оттененная скула. Антон морщится — последний раз он был в таком месте уже давно, и тогда было не так противно — тогда фотографии были цветными. Глаз сиял голубизной, губы были багряно-алые, скула — бронзовая. Фотографии поменялись. Да и был он тогда в другой сети.        Девушка в черном фирменном жилете и белой рубашке появляется рядом внезапно — Антон вздрагивает. Нервы совсем ни к черту в последнее время.         — Добро пожаловать, вам нужна помощь?        Антон не хотел бы ее принимать. Он хотел бы справиться сам, но только понимает — не сможет. Не сможет выбрать нужный цвет среди бесконечных градаций и одинаковых оттенков. Даже с образцом это займет часы — сравнивать крошечные цифры блестящие серебром на черноте коробочки.        — Да. Мне нужна точно такая же, — вытаскивает старую, стершуюся до основания помаду. Ее бы хватило на гораздо большее время, если бы каждый раз при попытке нарисовать маску руки бы так не тряслись и контуры выходили бы ровными.        — Может быть вы хотите посмотреть на наши новинки? Новая коллекция, матовые. Очень насыщенные, — осекается, когда Антон почти дергается как от пощечины. Она закусывает губу. — Прошу прощения, вы можете видеть?        Антон честно пытается улыбнуться. Сам понимает, что выходит криво и лживо.        — Нет. Мне нужна точно такая же помада.        Она виновато улыбается, просит подождать его минутку и уходит по лабиринту стеллажей. Возвращается быстро с заветной коробочкой.        — Подарочную карту, лак для волос по акции? — спрашивает его кассирша, складывая его покупку в маленький черный фирменный мешок.        Антон качает головой и прикладывает свою серебристо-серую карту к терминалу, расплачиваясь.        Он помнит, что пакет раньше был синий, а карта отливала золотом.        Выходит на холодную улицу, плотнее задергивает полы серого пальто, чтобы магазинное тепло с ароматом духов не уходило слишком быстро.        Антон помнит — оно было коричневым, приятного глубокого оттенка. И буква «М» была по цвету почти такая же как и помада, которой Олежа уверенной рукой рисовал ему маску. И светофор горел то зеленым, то красным.        Антон скучает. Антон скучает по яркости мира, Антон злится на то, что видел цвета так недолго. Кто-то видит синь неба с детства и до самой старости, а кому-то, как Антону, оказались отведены жалкие три года. Это несправедливо. Антон ненавидит несправедливость.        Антон заводит машину, кладет руки на черный руль — он, правда, всегда был черным, а перед глазами стоит тот сентябрь. Такой же серый день, такой же серый коридор — и голубая рубашка. Антон почти хрипит, бросает взгляд на окно, и видит голубое небо. Видит оранжевые листья. Видит желтые лучи солнца, и бежевую краску на стенах коридора. Голубая рубашка останавливается, замирает посреди коридора. Посреди разноцветных футболок и толстовок. Антон почти перестает дышать. Парень в голубой рубашке оборачивается медленно, ищет его глазами, вспоминает, по кому скользнул его взгляд до того, как мир стал цветным.        Их как будто прочно связывает крепкой нитью, Антона тянет, как рыбу, пойманную на удочку.        — У тебя такие золотые глаза, — говорит парень, и Антон видит, как розовеют его щеки.        Гудок машины сзади раздается громко, резко, обливает черно-серой краской цветные воспоминания. Антон нажимает на газ — на светофоре горит нижний фонарь. Зеленый, он зеленый. Не для всех, не для Антона. Для Антона он нижний.        Он едет в потоке монохромных машин посреди города. Он помнит яркие вывески. Он помнит сусальное золото листьев. Он помнит голубизну Олежиных глаз.        Смотрит на черный пакет на пассажирском сидении, думает о серой (но вообще-то красной) помаде, о том, как Олежа держал ее тонкими пальцами, как другой рукой поглаживал его щеку, вспоминает, как он много раз говорил, что Антону этот цвет идет. Помнит, как шутки ради они накрасили ей губы. Олеже тоже шло. И еще больше ему шли красные, почти пошлые, следы поцелуев на бледной коже.        Антон тормозит на среднем свете светофора.        Лучше бы ему никогда не видеть этих чертовых цветов. Лучше бы ему прожить всю свою жизнь, различая только оттенки серого.        Было бы легче просто не знать и не видеть.        Антон и правда не видит. Он помнит.        И от этого еще больнее.