paranoid

руки у чжухона всегда были холодные. даже, если на улице тридцатиградусная жара, серый, грязный асфальт расплавленный горячими поцелуями солнца, обжигающий ветер; его руки все равно словно айсберг, такие же холодные и такие же далекие от чангюна. . они сидят рядом в гараже шону на старом, потертом диване с заплатками из разноцветных кусков ткани, с темными пятнами от когда-то разлитой, приторно-сладкой, почти ядовитой, любимой газировки чангюна. они сидят молча, тишину прерывает лишь лязг металла друг об друга: вероятно, шону ковыряется под капотом своей черной крошки. машина старая, шону уже успел купить два новых авто, но эту никак не может бросить, полюбилась ведь. столько с ней пережил. чангюн бы хотел, чтобы его тоже разобрали и заменили все органы стальными железячками, которые выдержат все. наверное, хоть так сердце, заштопанное на тысячи раз, перестанет разваливаться и трещать. но машины ведь тоже в любви и заботе нуждаются. и чангюн нуждается. а чжухон рядом. тут между их плечами пара сантиметров, чангюну стоит просто немного наклониться и он едва-едва эфемерно затронет его. но нельзя. даже эти чужие плечи, острые, широкие, выглядят как прямая смерть для чангюна. поэтому чангюн сидит смирно: с ровной почти аристократичной осанкой(но какие уж тут аристократы? на обед сегодня был самый дешевый рамен из ближайшего круглосуточного магазина), с подогнутыми под себя ногами, аккуратно сложенными руками на коленях. пальцы нервно перебирают ткань джинс, крутят серебряное кольцо на мизинце правой руки с гравировкой «спаси и сохрани»(как кстати), немного дрожат, не то от страха, не то от мороза, который веет справа, вызывая мурашки. чангюн боится, но голову медленно поворачивает в сторону холодного полюса, рассматривает чужой профиль. чжухон тоже сидит почти бездвижно. смотрит в телефон, изредка улыбаясь от каких-то глупых мемов, выстукивает одному ему известный такт по своей коленке длинными пальцами. он даже не дышит в сторону чангюна, а чангюн все чувствует, он много чего чувствует к нему и о нем. жаль только эти чувства он не может ни с кем разделить. чжухон, кажется, замечает на себе внимательный взгляд, но чангюн быстро успевает сбежать с места преступления под нервно брошенное «я пойду в дом». ведь страшнее, чем затронуть чжухона - почувствовать его взгляд на себе. такой же ледяной, безразличный, только от него еще невыносимо больно становится где-то уже даже не морально - физически. косточки все ломаются, тошнить начинает так, что кажется вот-вот и вывернет наизнанку, в горле застрянет кровь вперемешку с душой. и он выплюнет все это, смоет в канализацию. а какая теперь нужда в этой душе, если она никому не нужна?