Октябрьские зарисовки

— Вставай, пьянь! — Т-только по р-ребрам не п-пинай, ты мне и-их фсе переломаешь своими б-берцами. — Заика чертов! И так тебя хрен поймешь, а когда нажрешься, так вообще хоть стреляйся. Вставай, говорю! Иначе к байку привяжу и протащу через весь город, пока не сотрешься. Я летел сюда сломя голову, чуть от беспокойства с ума не сошел после его телефонного звонка, думал, он тут умирает прямо на обочине, а эта скотина, вусмерть пьяная, лежит щекой на бордюре и нагло лыбится. Пнуть бы его, действительно, посильнее, да люблю слишком, хоть этот гад об этом даже не догадывается. Все нервы мне измотал. Сколько раз я уже вытаскивал его не пойми откуда. Сколько зароков себе давал больше не вестись на его жалобное «приедь за мной, мне так плохо». И все равно мчался по первому зову. Как меня только угораздило в него влюбиться? Сам себе удивлялся. Но когда увидел впервые, сразу же пропал. Нырнул с головой в зеленое болото глаз, запутался в шоколадных кудряшках и утонул, ослепленный мальчишеской открытой улыбкой. — Н-не ругайся, Н-ник, — это пьяное чудо оторвало голову от земли и попыталось сфокусировать на мне взгляд. — Вау! Т-ты так-кой крутой в коже, — его мотало из стороны в сторону, и он вцепился пальцами в траву, чтобы сохранить равновесие. — Прям т-термин-натор… Я не выдержал, заржал. Ну не мог я на него долго злиться, и он, мне кажется, прекрасно это понимал. — Поднимайся, горе ты мое, — протянул ему руку, сдергивая с бордюра. — Я не г-горе, — он повис на мне, удобно расположив свои руки на моей заднице. — Я м-мрак… Тьфу! — по ощущениям плюнул он мне прямо на спину. — М-марк, то есть. — Вот именно, что мрак, — я вздохнул, пытаясь не обращать внимания на активность его ладоней, которые, опять же по ощущениям, уже вовсю наглаживали мой зад. — Как, скажи на милость, я тебя повезу? Ты ведь улетишь на первом же повороте. Хоть реально к себе привязывай. — Я н-не п-против. — Чего ты не против, алкоголик недоделанный? — Привязат-ться к тебе… Ну вот зачем он так? Сколько уже можно глушить в себе безосновательную надежду, что вспыхивает каждый раз от простых, по сути, фраз. — Поехали уже, — я потащил его к мотоциклу, реально задумавшись о веревке. Если не Марка к себе привязать, так хоть вздернуться на ней. Устал. Господи, как я устал. — Я п-писать хочу, — делать мою жизнь легче в его планы точно не входило. — Стой! Т-тпру. — Блять, Марк! Вот скажи, ты мне за какие грехи достался? — меня уже реально колотило от его выходок. — До дома потерпеть не можешь? — Д-до дома н-не могу, — он активно замотал головой, подтверждая тем самым, что действительно не может. — И я т-тебе в наг-граду достался. Я ж-же з-золото! — Золото, золото, — бормотал я, подводя его к чахлым кустам. — Прикопать бы тебя где-нибудь… Штаны-то, надеюсь, сам расстегнуть сможешь? — Н-не уверен, — его даже в моих руках неслабо колыхало. — П-помоги. — Да может тебе еще и подержать? — я взорвался, с трудом удерживая его в вертикальном состоянии. — Я б-бы не от-тказался, — он произнес это совсем тихо, ковыряясь непослушными руками с замком ширинки, но я все равно услышал. Вот и что я должен после такого заявления думать? Нет, он точно доведет меня когда-нибудь окончательно. Я или убьюсь, или трахну его. И плевать на последствия. Кое-как взгромоздив пьяную тушу позади себя на мотоцикл, я черепашьим ходом повез Марка домой, не развив даже четверти привычной для меня скорости. Приходилось постоянно придерживать его, чтобы он не сполз прямо под колеса. Дома цирк продолжился. — Н-ни-и-ик, у меня ш-шнурочек запутался, — сообщило мне чудо, сидя на полу в прихожей. — П-помоги. — Да что же это такое, — ругался я, присев рядом и пытаясь распутать клубок червей, в который Марк превратил свои шнурки. — Я вообще когда-нибудь уйду от тебя? — Н-не уходи! — вдруг заволновался он, подползая ближе и цепляясь за мои руки, чем совершенно не приблизил момент избавления себя от обуви. — Останься! — Какое останься, придурок, — со злости я порвал его шнурки к херам, развязываться нормально они ни в какую не хотели. — Сейчас уложу твою пьяную тушу и домой поеду. — Н-нет, — Марк повалил меня на пол, придавив всем своим весом. — Не отпущу! — даже заикаться перестал. Мы возились на полу в прихожей, как два рестлера или два пубертатных подростка, которым невмоготу дойти до кровати. От его тела, елозящего по мне, жаркого дыхания в шею и грудь у меня, естественно, встал. Не железный я. Когда твоя недосягаемая мечта так близко, очень сложно себя сдерживать. С огромным трудом я удерживал свои руки, чтобы не схватить, не прижать еще ближе, вжать и растворить в себе. Как же я его хотел. Но когда он нелепо ткнулся в мои губы своими, обдавая алкогольными парами, и попытался изобразить поцелуй, я опешил, замерев валяющимся на полу сусликом. — Что ты творишь? — отстранил я Марка, заглядывая в затуманенные глаза. — Ты соображаешь вообще? — Д-да, — ответил он и потянулся к моим губам снова. Ну не железный я, говорил же. Перевернулся, подмяв его под себя, целуя со стоном. Он обмяк в моих руках, растекаясь в желе, но отвечал с достойным похвалы энтузиазмом, оглаживая языком мои десны. И вырубился, зараза, в процессе вытряхивания его из футболки. Я дотащил это чудо до кровати и долго сидел, разглядывая свое наваждение. Я понимал, что мне никогда уже от него не избавиться. Не после того, что произошло. Когда я попробовал его поцелуи, пусть на короткое мгновение, но, все же, почувствовал, как это — быть с ним. Болезнь моя, видать, неизлечима. И я решил, что не уйду, пока не выясню все окончательно. Что, все-таки, на него нашло? Никогда раньше, каким бы пьяным ни был, он не заходил так далеко. Все, что мне перепадало, — это висящее на моей шее неадекватное тело да пара шлепков по заднице, и те с диким ржачем.  — Как же башка трещит, — Марк выполз из спальни ранним утром, держась обеими руками за бестолковую голову. — О, Ник, — заметил он меня на своем диване. — Ты здесь? — когда он был трезвым, его заикание почти не проявлялось, разве что когда нервничал. — Я думал, т-ты домой уехал. — Нет, — я смотрел на него, склонив голову. — Хотел в глаза твои бесстыжие посмотреть, когда ты протрезвеешь. — Что, вчера все плохо было? — Да вот я даже и не знаю, плохо или хорошо, — я поднялся, подходя к нему, как был в одних трусах, ну не спать же мне в кожаных мотоциклетках. — Скажи-ка, друг мой любезный, с какого хрена ты полез ко мне целоваться? — Я… что?.. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так быстро краснел, причем везде, где только было видно. Но даже это, блин, не испортило Марка. Он стал таким милым, как нашкодивший щенок. Я подавил желание тут же его обнять и прижать к себе. Сначала стоило выяснить все, что меня волновало со вчерашнего дня. — То! Ты вообще теперь, как порядочный, обязан на мне жениться, — сохранять на лице каменное выражение стоило мне огромного труда. — Я с-согласен, — пробормотал он, не отрывая взгляд от пола. — Ч-что? — от неожиданности я и сам стал заикаться. — Ник, — он вздернул голову, заглядывая мне в глаза, словно решившись на что-то. — Не могу больше молчать, прости. Ты мне нравишься, очень. И вчера я поцеловал тебя, потому что уже не мог терпеть, так хотелось. Ты же знаешь, что у трезвого на уме, у пьяного… Тебе, наверное, противно, — он снова уставился в пол, израсходовав весь свой запал. — Извини меня, п-пожалуйста. — Знаешь что, — начал я, подойдя вплотную и коснувшись пальцами его щеки, заставил снова посмотреть на меня. — Мы с тобой два придурка, — я улыбнулся в ответ на его робкую улыбку. — Так и будем бегать друг от друга. Предлагаю закончить уже это, — я не дал ему возмутиться или надумать чего-либо, коротко, но горячо поцеловал. — И начать другое, — закончил, любуясь тем, как в его глазах зажигается радость. — Я не п-против!