Просто притворись мужчиной

      В этот раз Новый год прошёл в нетрадиционном виде. Каждый год мы с Вуди встречали наступающий праздник на крыше нашего домика, пуская фейерверки в небо. Он обожал петарды и бенгальские огни, так что запах пороха ещё долгое время висел в воздухе, так напоминая мне о настоящей войне. Но в этом году, уже ближе к вечеру Вуди начал собираться в дом своей девушки, Лилии. Они встречались уже год, но за время моего отсутствия их отношения только укрепились, стали намного ближе. Раньше мне приходилось спать в ванной, чтобы не слышать их стоны и скрип визгливой кровати, когда они вваливались в дом около полуночи. Глядя на своего брата, брызгающегося парфюмом и поправляющего галстук с маленькими ёлочками, я вдруг загрустила. Мы взрослели, традиции менялись, а время становилось беспощадным. Я с болью в сердце попрощалась с Вуди, зная, что на рассвете мы с Мэттью уже должны быть в пансионе. Белобрысый проспал до самого полудня на моей кровати, сложив свои ладони под ухом. Я решила позволить ему отоспаться хотя бы сегодня, так что тревожить не стала. Впервые за долгие месяцы я встала у плиты. Повар из меня был никудышный, но я надеялась, что смогу приготовить хотя бы запечённую курицу. Было странно ходить по дому в свободной воздушной блузке и короткой юбке, с распущенными волосами. Я часто имитировала рвотные позывы, когда слышала фразу про то, что место женщины на кухне. Мне с самого детства были близки гаечные ключи и отвёртки, нежели поварешки и сковородки. Но желание обрадовать Мэттью было таким сильным, что на мгновение я забылась в окружении пряного запаха паприки и чеснока. Руки были измазаны в соусе, лямка фартука небрежно сползла вниз, пока я фаршировала курицу картофелем. На экране ноутбука высвечивался пошаговый рецепт праздничного ужина. Но я не понимала в чём же смысл слов "на глаз" и "по вкусу". Это всё равно, что сказать "сдохни или умри". Как же сложно… Не будь Вуди таким любителем готовить, мы бы всю сознательную жизнь питались бич-пакетами и бутербродами с майонезом. Благодарю небеса за брата-близнеца, умеющего готовить. Вскоре Белобрысый присоединился ко мне. Он взглянул на противень, запачканный соевым соусом, и ухмыльнулся. — Тебе идёт. — О чём ты? — я облизнула большой палец от лукового соуса. Мэттью обвёл взглядом кухню, ставшую настоящим свинарником. Затем бросил взгляд на фаршированную курицу, готовую взорваться при первом же мягком нажатии. Двумя пальцами он поднял прядь моих спутанных медовых волос с ножки курицы. Я скривилась. — О Боже… Я лысею… Он расхохотался. Впервые так искренне и несдержанно. Сонно покачал головой, и притянул меня к себе за бёдра. — Уверена, что хочешь продолжить? — Уже нет, — закусила я нижнюю губу. — Прикажи выпотрошить курицу, и я это идеально сделаю. Управляться с ножом я умею. Но эти баночки и скляночки… Лучше убей. — Тогда уступи место стреляному воробью. Белобрысый шутливо толкнул меня бедром. — Смотри… Он запустил руку в курицу, вынул оттуда половину маринованной картошки, сексуально облизал все пальцы. Я поморщилась, прежде чем заливисто засмеяться. Но дальше смеху просто не было места. Его место заняло удивление. Мне казалось, что он собирается насмешить меня и слегка подурачиться. Но Белобрысый принялся резать картошку на брусочки. Так быстро и умело, что лезвие ножа монотонно стучало по доске. Я изумлённо глядела на Мэттью, на его голый мускулистый торс, кулон, сверкающий на ключицах. Его привычной идеальной причёски больше не было. Обычно прилизанные белоснежные волосы были растрёпаны, и теперь небрежно лежали на его лбу и ушах. Обнажилась другая его часть, не надменная, не язвительная. Я видела настоящего Белобрысого, каким он был до пансиона. В своей юности. Его детскую радость при виде яблочного сока, который я обнаружила на дверце холодильника. Его изумление, когда он пробовал козий сыр. И улыбку, когда он смотрел на меня, сидящую на полу, у дверцы духовки. Запах, такой приятный и вкусный, висел в воздухе. Таймер тихо отсчитывал обратный отсчёт. Белобрысый прищурился, поудобнее усаживаясь рядом со мной. Его пальцы задели мои вьющиеся кудри. А взгляд стал совершенно другим. Задумчивым — Никогда не знаешь, что ждёт тебя завтра, снайпер. Я приехал в пансион чтобы убежать от отца. Но если бы знал, что встречу там тебя, то сделал бы это из других побуждений. Я молча накрыла его ладонь своей, выражая свои немые чувства. Белобрысый хмыкнул, но от меня не укрылось то, что он прижался к моей руке. С готовностью, словно только этого и ждал. — Ненавижу изливать свою душу другим, снайпер. Обойдёмся без трагической повести? Мои губы растянулись в печальной улыбке. — Конечно. Ты не обязан говорить мне про своё прошлое. Он едва заметно вздохнул. — Быть открытым для меня означало стать слабым. Я не боюсь физической боли, снайпер. Всё заживёт. Но что происходит здесь… — Белобрысый положил мою ладонь на своё сердце. — Это пугает. Он ловко поймал мой взгляд, пронзительно заглянул в самую душу. — Не бойся одиночества, снайпер. Пансион изменил нас всех. И ты стала сильнее. Когда уедешь весной домой, то вспомни, что благодаря тебе один парень из Айдахо стал счастливее. И он сохранит в себе это тепло до конца своей жизни. Вы с Мухой — лучшее, что только есть во мне. Мои глаза вдруг начали наполняться горячими слезами. Я судорожно покачала головой. — Не говори так. Ты словно прощаешься со мной. Пожалуйста! Я без тебя не смогу… Белобрысый улыбнулся и насмешливо зацокал языком. — Больше так не говори. Сможешь, Виви. Ты и не такое сможешь. Я стальными клешнями вцепилась в его запястье. Тяжело задышала. — Мне плевать, я поеду в Иран с вами. Плевать на всё. Я вас не оставлю! Тебя... не оставлю. Мэттью вытер слезу, катящуюся вниз по моей щеке. Мне казалось, что сейчас он станет горячо отговаривать меня, но из его губ лишь тихо сорвалось: — Это твой выбор. Я горячо закивала. — Мой! — Но у тебя есть те люди, ради которых стоит жить, снайпер. И ты ещё так молода. — Ты тоже! Между нами лишь четыре года разницы! Не строй из себя старика! — вскричала я, отталкивая его руку. Он засмеялся. — Олицетворяешь собой жаркое пламя. Мои руки невольно задрожали. — Нам с Вуди было по пять месяцев, когда мы очутились в детском приюте. Наши родители живы. Оба. Но им было по шестнадцать. Они считали, что не готовы стать родителями. Испугались. И сдали нас в детский приют. Вот так вот просто, словно по щелчку пальцев. — мой голос надломился, но из-за внимательного взгляда Белобрысого я не позволила себе разрыдаться. — Все хотели усыновить только Вуди. Не меня. Наша воспитательница не хотела разлучать нас, но никто не желал брать нас обоих. И Вуди вскоре забрали. Богатая пара, которая уже двенадцать лет пыталась завести ребёнка. Я осталась одна, когда мне было только десять. Одна во всём этом мире. Никого не было рядом. Веер воспоминаний заставил меня яростно сжать кулаки. — Я росла словно мальчишка, носила мужскую одежду, стригла волосы покороче. Делала всё, лишь бы меня удочерили. Всё, чтобы хоть кому-нибудь я стала нужна. И зачем мне говорить тебе о жизни сироты? Чтобы вновь заплакать? Нет, — я горько засмеялась. — А чтобы ты понимал: я не боюсь одиночества. Но боюсь потерять тех, кого так люблю. Один раз я уже пережила расставание с Вуди. На долгие пять лет. И переживу это вновь. Но потерять тебя… Лучше смерть. Я подняла глаза к потолку, чтобы сдержать слёзы. Белобрысый нахмурился, явно недовольный моими последними словами. — Вивиан… — Да, так уж получилось, что мы с Вуди позже воссоединились. По чёртовой счастливой случайности. Наши настоящие родители пытались с нами связаться. Но мы считаем себя сиротами. Потому что так и есть. Правда остаётся правдой. Вуди был единственным, кому было до меня дело. Но затем я попала в пансион… И вы с Мухой стали для меня всем. Моим домом. Моей семьёй. Защищали от всего, оберегали как ребёнка. Два чужих человека. Никто этого не делал… Я никому не была нужна, понимаешь, Белобрысый? Никому... Мэттью кивнул. Его лицо исказилось, но прочитать на нём эмоции было невозможно. Что он чувствовал? Что испытывал? Но одно я знала точно. Он понимал меня как никто другой. Я вытерла мокрые щёки и улыбнулась, рывком поднимаясь с места. — Погрустили и хватит. Какое вино ты хочешь? Могу предложить... Белобрысый схватил меня за локоть. Легко усадил обратно. На пару секунд стал ласковым и серьёзным. Яд в его голосе испарился. Появилась странная нежность. — Ты нужна мне. Мне. Нужна. Сердце мгновенно откликнулось на эти слова. Я со всхлипом прижалась лицом к его горячей шее. Его руки обвили мою талию, притянули к себе крепче. Мы сидели в этой тесной позе несколько минут. Я слышала глухой стук его сердца, как кровь шумно бежит по венам. И его дыхание, почти тяжёлое, словно ему было больно. Я всё обнимала Мэттью. Крепче и крепче, чтобы на физическом уровне доказать ему силу своих чувств. А затем разжала руки и надломанным голосом прошептала: — Спасибо.

***

      Как только часы пробили два часа ночи и уже наступил новый год, мы с Белобрысым двинулись в долгий путь. Время уже поджимало. Я набардачила на кухне, так что надеялась, что Вуди не убьёт меня. Поймав такси, мы с Мэттью развалились на заднем сиденье машины. Вино всегда действовало на меня самым магическим образом. Меня поражало количество той энергии, что распирала моё тело и душу. Машина медленно остановилась прямо у огромных ворот пансиона. Солдат, стоящий за дверью, тут же узнал и пропустил нас внутрь. Белобрысый вразвалочку шёл по снегу, явно довольный своей жизнью и нашей сумасшедшей ночью. После ужина мы разгромили весь кухонный стол в порыве дикой страсти. Пока я стонала и крепко держалась за настенную полку, лёжа на столе, Белобрысый глубже врезался в меня, изо всех сил пытаясь поместиться между стеллажами с кастрюлями. Когда в небе взорвались первые цветки фейерверков, оповещая о наступлении нового года, мы с Мэттью согнулись от сокрушающего оргазма, и скатились на тёплый и скользкий от пролитого молока кафельный пол. Начали шумно переводить дыхание. Моя грудь пульсировала от засосов, которые Белобрысый ставил повсюду, словно отмечая моё тело. Вишнёвый джем капал на поверхность пола из разбитой стеклянной банки. Точно… Вуди точно меня убьёт. Расстояние будет моим спасением. Но оказалось, что не только мы одни шалили этой ночью. Во дворе пансиона творился настоящий ад. Мы заметили парня, валяющегося на снегу в костюме мопса. Белобрысый грязно выругался, и подбежал к парню, поднимая его на ноги и встряхивая за плечи. Я приблизилась к ним, и громко ахнула от удивления, осознав, что это Муха. Он пьяно шатался, переводя безумный взгляд на нас с Мэттью. — О! Привет! — пробормотал Муха. На его щеках розовым маркером были нарисованы кошачьи усы. — Вы чё так рано пришли… А я вот котопёс… Смотри, Белобрысый, я котопёс… Мэттью мягко отрезал: — Нет, Муха, ты гребаный говноед. — Что тут произошло? — вырвалось у меня. — Мы с ребятами отметили праздник и… — Муха ойкнул, закашлялся, резко оттолкнул Белобрысого подальше от себя, и блеванул на снег, упав на колени. Я поморщилась от отвращения. Мэттью поспешно огляделся. — Тебя же командир увидит, блядь... Иди сюда, дружище. Он подхватил стонущего от головной боли Муху за пояс, ловко взвалил на своё плечо. Мы воровато понеслись в пансион. На ступеньках лестницы валялись разбитые ёлочные игрушки, пустые бутылки из-под шампанского. Я изумлённо оглядывала каждый дюйм пола пансиона. Всё было покрыто разноцветными блёстками. — Тут что, фея обосралась? — скривился Белобрысый. Я вспомнила, что Косой ещё не приехал, так что наша комната оставалась запертой. А вот в комнату парней словно сбросили атомную бомбу. На нижней койке храпела Руби, спавшая мертвецким сном в своём медицинском халате. Тушь размазалась по её щекам. В руке была крепко зажата бутылка виски. Мы с Мэттью потрясённо переглянулись. Вот это да… — Сюрприз, мать вашу. Белобрысый одним рывком уложил вырубившегося Муху на свою койку. С ухмылкой пнул подальше пустую консервную банку от ананасов в сиропе. Я уже торопливо уходила в свою комнату, когда Мэттью резко удержал меня за талию. — Снайпер. — М? — я вопросительно уставилась на него, поправляя парик. Мне вдруг стало неловко вновь находиться в облике мужчины. Белобрысый прищурился. Схватил мои пальцы, которые суетливо копались в жёстких прядях волос. Я всё ещё шевелилась, чувствуя нарастающую тревогу от волны смущения. Такое мне не было присуще. Я и стеснительность — как вода и масло. Он остановил меня одним лишь своим взглядом. И всё же я отвела глаза к стене. — А ну перестань. Ты что делаешь? — раздражённо зашипел Мэттью, поднимая меня за подбородок. Я посмотрела на спящих людей. Затем качнула головой. — Всё как прежде, да? Теперь я мужчина, лишь твой друг, к которому ты жутко холоден. Белобрысый недоуменно нахмурился. — Тебя это беспокоит? — А тебя нет? Он приник к моим губам. Но не поцеловал. А горячо шепнул в мой приоткрытый рот: — Это ведь фальш, игра. Ты же знаешь это. — Знаю… — Ты должна быть сильной и жёсткой. Иначе всё это зря. Не позволяй чувствам контролировать над собой, снайпер. На поле войны мы лишь жестокие солдаты. Я яростно вырвалась из его крепких рук. — Мы не только солдаты. Мы люди. Мы любим. И это нормально. — На войне нет место любви, — с лёгким раздражением проскрежетал он. — Прекращай, снайпер. Ты меня злишь. Его глаза вспыхнули зелёными огнями. Он растерянно пригладил свои волосы, и резко отвернулся от меня, так и не выслушав мой ответ. Начал копаться в шкафу, ища свою одежду. Я не показала, как сильно меня задел его пренебрежительный тон. То, что он больше не замечал меня. Словно меня здесь и не было. Стало невыносимо больно. Он будто отталкивал меня, чтобы уберечь от боли расставания, но делал этим только хуже. Намного хуже. Вредный ублюдок. Я постаралась скрыть разочарование за тонкой стеной злости. Звеня ключами, ворвалась в свою комнату. Здесь всё было точно так же, как и два дня назад. Каждая вещь лежала на своём месте. Носки Косого, пахнущие смертью, валялись в углу, покрытом тонкой серебристой паутиной. Я широко зевнула, подняла одеяло, и запрещая себе думать о грустном, тут же устало вырубилась.

***

      Оказалось, что бардак во всём пансионе устроили Муха, Джон из соседнего крыла, и Руби. Тайной контрабандой Джон пронёс в пансион ящик спиртного и бумажный пакет с ёлочными игрушками. Откуда они нашли костюм мопса — оставалось для меня мировой загадкой. Руби с выражением всемирного стыда на лице убиралась на первом этаже, активно работая веником. Я решила не подходить к ней, чтобы лишний раз не смущать её. Командир схватил умирающих от похмелья Муху и Джона за шиворот, и потащил в свой кабинет. А что происходило за его стенами было сложно представить. И больно. Другие солдаты, которые уже прибывали из своих домов, сочувственно качали головами и смеялись. Особенно учитывая тот факт, что свои нарисованные усы Муха стереть не успел, и теперь с идиотским выражением лица выслушивал холодную ругань Томаса. Никто ещё не пришёл в себя после бурной ночи. Косой и Рик приехали только ближе к завтраку. И если Рик довольно улыбался, то Косой почти хромал. Он плюхнулся на стул, держась за пах и морщась. — Что за чёрт? — поинтересовался Бобби, попивая свой кофе. Я неохотно перемешивала ложкой кукурузную кашу. Белобрысый сидел напротив, выпуская изо рта струю табачного дыма. Мне вдруг вспомнилось, что вчера он совсем не курил. Весь день. Не курил. Он поднял на меня свой ядовитый взгляд, но я поскорее отвернулась в сторону. Косой тихо заскулил. — Да что с тобой?! — не выдержал Бобби. Рик гнусно расхохотался. — У него гм… болят… — Чего?! — Говорю, яйца у него болят! — противно заржал Рик, стуча по столу. — Хорошая выдалась ночка… А у тебя что, Белобрысый? Мэттью с шипением вдавил окурок в подошву своего ботинка. Его ноги, как и всегда, были по-царски закинуты на стол. Все уставились на него в ожидании ответа. Он мельком взглянул на меня. — Неплохо. — Говорят, ты с Щуплым поехал? В Монтану? И какие же там цыпочки? К счастью, отвечать не пришлось. В столовую вошёл Муха. Он уныло приполз к нашему столу. — Из-за охреневшего Джона я теперь месяц отвечаю за чистоту всего корпуса... Блядь, думал, что командир мне вмажет… Он так злился. Косой засмеялся, но из-за его искривлённого от боли лица, смех получился ужасающим. — Убери гребаные усы с лица. Выглядишь как хренова пума. Муха скорбно потёр ладонью свои щёки. — Не могу… — Хватит пороть чушь, — ухмыльнулся Белобрысый. — Мочалка в помощь. — Выпроси "Фейри" у повара. Как сказал тот мужик в рекламе: "Лёгкая победа над самым трудным жиром". — О, о, о! — завопил Бобби. — Или "Силит бэнг". Тётенька говорит: "И грязи как не бывало!" Правда смешно? — Заткнись, Бобби! — сморщился Косой. — Вечно ты всё поганишь… — А я в чём виноват?! Тётенька так сказала, а не я! — Это твоя мамка так сказала, Боб. Твоя гребаная мамочка. — Завали хлебало! Шутки про мам остались в семидесятых. А у тебя её и вовсе нет. Что, завидно? — Пошёл ты! Мэттью спокойно вмешался: — Заткнитесь оба. — Маркер то несмываемый… — с несчастным выражением лица заявил Муха. — Он не смывается... Все парни дружно заржали. А вот я с сочувствием качнула головой. — Может, растворитель поможет … Муха кивнул. — Да, растворитель поможет стереть маркер. А ещё он растворит мою кожу к хренам до самых костей. Все разом зашумели, перебивая друг друга. В столовую потихоньку прибывали все солдаты. Вскоре показался и сам командир. Я невольно уставилась на него, высокого и холодного. Непроницаемый. Муха по-детски показал ему язык. К его счастью, командир отвернулся. Иначе он точно остался бы без языка. Муха яростно проворчал: — Он такой… — Какой? Ну? — подбодрил его Рик, стуча по столу. Кружки с кофе опасно зашатались. — Какой он? Давай, Муха, выскажи всё! Ну! Полегчает! Давай! — Ну, он… — Говнюк? Засранец? Ублюдок? — Сукин сын? — присоединился Косой. — Пиз... — Бука… — выдохнул Муха. Все разочарованно оттолкнули его. Я допила остывший кофе. Командир заметил мой пристальный взгляд, приветливо приподнял руку в обычном жесте. Я широко и искренне улыбнулась в ответ, кивая головой. Напротив противно заскрежетала ножка стула. Это Белобрысый почему-то поспешно поднялся со своего места, и теперь молча направлялся к выходу, сложив свои руки в карманы. — Чего это он? — удивился Муха. Затем пожал плечами. — Ай, ладно. Тогда я допью его кофе. Никто не против? Даже если и против, мне пофиг. Уже пью. Парни оживлённо заговорили о своих недолгих каникулах. Как выяснилось, ближе к вечеру Муха позвал Руби "невинно" и по-праздничному потусить с ними в коридоре. Но в ход пошла бутылка шампанского. А затем и алкоголь покрепче. Что происходило дальше — никто из них так и не смог вспомнить. — Так ты переспал с медсестричкой?! — изумлённо завопил Бобби. Муха ненадолго задумался. Оттянул резинку своих штанов и взглянул внутрь. Так внимательно, словно изучал ранее неизведанный объект под микроскопом. — Я не знаю… Мой член не хочет участвовать в этом разговоре. — Так же, как и мой, — понимающе кивнул Косой. — Я на пару недель забуду о сексе. Но, чёрт, ребята… — он крепко обнял нас всех за плечи. Звучно чмокнул меня по волосам. — Я так по вам скучал!

***

      Похоже, гнев командира, словно лесной пожар, распространился на всех солдат. Со следующего утра он гонял нас по полю уже безжалостно и беспощадно. Несмотря на то, что на улице жутко похолодало, снег уже успел растаять, и теперь мы катались в грязи, пачкая свои тёплые комбинезоны. Томас словно показывал нам, какой же бывает настоящая тренировка. И, честно говоря, я безумно уставала. День сменялся днём. Теперь нужда в сне и горячей еде стала доминирующей. Я со стоном просыпалась на рассвете. Косой жаловался как ребёнок, которого силком тащат в детский сад морозным утром. Мы просиживали в утренней темноте целую минуту, прежде чем вяло начать переодеваться в холодную одежду. Узкая труба от печки была единственным местом, откуда веяло приятным теплом. Мы с Косым ожесточённо дрались за это место. Тот, кто побеждал, вешал туда свои носки. И стоит признать, что это великое удовольствие: натягивать на ноги тёплые носки. Прямо под тяжёлые ботинки. Мои отношения с Косым были опасными и неуравновешанными. Мы могли просто мило болтать, а могли и сломать друг другу руки. После каникул он очень изменился. Часто грустил. Часто витал где-то в облаках. Муха стёр с лица розовые усы с помощью Руби. Та просто подарила ему бутылек со спиртом, и проблема была исчерпана. Я не избегала встречи с Мэттью, это было бы глупо. Он всё ещё учил меня стрельбе, и иногда задумчиво смотрел на меня, но из-за небывалой физической нагрузки у нас не хватало времени на то, чтобы просто остаться наедине. Я не могла даже открыто поговорить с ним. А Белобрысый отчаянно рвался увести меня к свою комнату. Но нам постоянно мешали. Казалось, новый год изменил всё. Мы становились более стойкими. Жалобы исчезли, появилось привыкание к жестокому режиму сна и отдыха. А командир только учил нас быть непробиваемыми. Мысли о Иране преследовали меня даже во снах. Взвесив все "за" и "против", я пришла к выводу, что ехать туда слишком рискованно и опасно. Но и отпускать туда друзей одних не желала. Мы крутились как белки трудоголики в колесе, но продолжаться так долго не могло. Всё вокруг сплеталось в тесный многоугольник. Я страдала из-за невыясненной ситуации с Мэттью, Муха настойчиво преследовал Руби, а Руби с ума по мне сходила. Но особенно всё стало абсурдно, когда Косой подошёл ко мне после ужина. Я лежала на кровати. Каждая косточка на моём теле дрожала от усталости и холода. Хотелось просто умереть. Не совсем умереть, конечно. Хотя бы забыться на парочку дней. Косой медленно сел рядом со мной. А затем прокашлялся и начал: — Щуплый… — Слушаю, — глухо зевнула я. — Кажется, у меня проблемы. — Какие? Он нервно пригладил свои волосы. Затем покачал головой и резко вскочил. — Никакие. Неважно. Иди нахуй. — Чего?! — я возмущённо приподнялась на локтях. — Ты чего? Косой начал кругами расхаживать по нашей тесной комнатке. Затем почти отчаянно произнёс: — Я влюбился. Гребаный горох, влюбился. Я устало закатила глаза, и упала обратно на подушку, натягивая одеяло на лицо. — И думать не смей. Руби на тебя не взглянет. Смирись уже. Косой резко опустился на мою постель. Схватил меня за плечи и что силы встряхнул. — Это не сучка Руби! Не она! — А кто? — я задумчиво прищурилась, глотая крепкий чай из термоса. В пансионе больше не было никаких женщин. Или просто я не знала... Ответ последовал незамедлительно. И потряс меня до такой степени, что я громко закашлялась и разбрызгала чаем всё вокруг. Даже лицо своего соседа. Косой отчаянно и разбито выдавил: — Я влюбился в Рика.