Brother of my sister’s husband

— Чарли, — нежное прикосновение к голове. Я видела солнечный свет. Зеленую полянку. Так хорошо знакомый мне дом. И высокую зеленоглазку с коричнево-сине-красными волосами. Камилла. Она склонилась надо мной и нежно поглаживала по голове. Ее глаза светились радостью, а на губах играла добрая улыбка. Она улыбалась. Я так хотела податься вперед. Крепко схватить ее за шею и сжать в объятьях. Просто обнять лучшую подругу — самого дорогого человека в моей жизни. И клянусь, я бы так и сделала. Но тело словно сковало. Я не могла поднять руку, чтобы просто коснуться ее. Не могла улыбнуться, чтобы показать, что тоже рада ее видеть. Ничего не могла. Я замерзла и последнее, что могла — глазами, одним своим взглядом передать, как скучаю по своим девочкам. Как мне их не хватает. Как мне плохо без них. Но в какой-то момент все поменялось. Исчезли зеленые глаза Камиллы. Появилась темнота. А прикосновения ко лбу стали ощущаться физически. Спохватившись, я резко поднялась и — о чудо! — врезалась прямо в Фальверта. Ему попала по носу. Лбом. Было больно. — Блять, — завопил Крис, держась за нос и усаживаясь свое место. — Вот и делай после такого хорошие дела, — возмущался он. Я потерла глаза, с трудом стараясь сообразить, что случилось. Фальверт прижимал ладонь к носу, запрокинув голову назад. До меня не совсем сразу дошло, что я, подскочив, лбом ударила его по носу. — Блять, больно между прочим, — возмущался Крис. — Ну извини. Не надо было меня трогать, — так же возмущенно ответила я. — Ты сам виноват. — Сам? Серьезно?! Самолет заходит на посадку, и я решил тебя разбудить, чтоб не сдохла, а в качестве благодарности получил разбитый нос! — Не преувеличивай, — закатив глаза в ответ, я подошла к нему и присела на корточки рядом. Коснулась его ладони, чтобы убрать от носа, но меня словно ударило чем-то этого прикосновения. Он, наверное, тоже это ощутил, потому что его нахмуренный взгляд и сведенные вместе брови сменились ядовитой ухмылкой на губах. Стараясь не обращать на это внимания, я все же отодвинула в сторону его руку. На внутренней стороне запястья виднелись черные линии, идущие дальше вверх, но я не стала их рассматривать. Внимательно осмотрела его нос, — так меня учила Камилла, ведь по образованию она была медиком, — а потом взяла и просто надавила на переносицу. Фальверт лишь снова зажмурился. — Нет у тебя никакого перелома. Даже кровь не идет. Так что хватит визжать, — заключила, вставая, вытягиваясь в полный рост и снова плюхаясь в свое кресло. Волосы, которые сегодня утром я с большим трудом расчесала, запутались, образовались колтуны, поэтому единственное, что мне оставалось — собрать их в аккуратненький короткий хвостик, потому что они были достаточно короткими. Стянув резинку с запястьях, я поправила локоны, откинула часть своих светло-русых волос назад и наспех завязала хвостик. Ну и разумеется, от взгляда Фальверта не улизнуло то, что так заметно выделяло меня из толпы. — Что это? Крис указал пальцем лишь на две аккуратные черные полоски моей тату, выступающие на шее. Но он не видел главного. Огромная линия, состоящая из узоров, каких-то надписей, символов тянулась от седьмого позвонка до самой поясницы вниз, вдоль позвоночника. Подходя к шее, узоры, словно веточки, расходились в стороны, немного залезая на плечи. И внизу, на конце, она так же расходилась, образуя что-то наподобие пояса. В юности я была слишком упертой и принципиальной. Когда на свое 16-ти летие я попросила маленькую татуировку, совсем небольшую, отец отказал. И про пирсинг тоже. И я послушала. Подождала, пока он расслабится, а потом, спустя всего каких-то два месяца после нашего разговора, эта татуировка появилась на моей спине, а маленькая блестящая сережка протыкала пупок. Как символ протеста. Помню, отец был в ярости, узнав, что я посмела его ослушаться, да еще и сделала все так… открыто. Все стало видно. Татуировку, ясное дело, потому что во всю спину, а сережку потому что стала ходить в сильно укороченных топиках. О, знали бы вы, как он злился. Просто восторг. Столько ярости было в его глазах, что мне уже хотелось идти торжествовать. Праздновать победу. — Татуировка, — безразлично кинула я Крису, намеренно поворачиваясь к нему спиной, якобы, за сумкой. У топа, который я выбрала в тот день, был достаточно глубокий вырез на спине и, при этом, он доходил лишь до ямочек на спине. Поэтому все мое произведение искусства было прекрасно видно, — учитывая, что я сняла свою куртку. — Твою ж… — протянул Фальверт. Вытащив сумку и переставив ее на пол, я стала разбирать вещи, по прежнему пытаясь сохранять маску безразличия. — Во всю спину? — с некими нотками удивления в голосе переспросил Крис — Ага, — тихо ответила. — Ты что, совсем ненормальная?! — Ну… О да, еще какая. Точнее, была. В колледже и школе я была ненормальной. Веселой, живой, свободной. Меня загоняли в рамки, а я уходила от них, обходила границы, чтобы стать собой. И тогда это казалось мне чем-то фантастическим. Тогда я еще могла петь. В школе мы с друзьями создали группу. Я уже плохо помню ее название. Но отлично помню песни. Все тексты знала наизусть. Знала лучше, чем что-либо. В них была я. И тогда моя свобода ощущалась так… сильно. В колледже я тоже пела. Иногда. Очень редко. Но продолжала открываться. Была взбалмошной. И ничто, никто в этом мире не мог меня остановить. А в свои двадцать пять я уже погрязла в дерьме взрослой жизни. Работа по двадцатьчасов. Вечный круговорот — дом — работа, работа — дом. И ничего более. — Боже, — Фальверт ударил себя по лбу, пряча лицо в ладонях. Это было настолько мило, что я хихикнула. — Успокойся. Ненормальной я была лет пять назад. А сейчас я человек, живущий нудной жизнью. — Нудной, говоришь? Может поменяемся? Давай ты будешь гастролировать вместо меня, а я сидеть дома, рисовать всякие картинки, диванчики и прочее. М? Что скажешь? — Я не против. Только ты не учел две вещи: ты мужик и замаскироваться под тебя я не смогу, потому что, как минимум, в два раза меньше, а так же, ты не умеешь рисовать. — Да, а ты петь. Черт, как же мне хотелось поставить его на место. Заявить, что умею, и еще как. Но сдержалась. Применила свои навыки сглатывать все оскорбления, проглатывать это, не реагировать. Как никак, столько лет училась. Но больше говорить с ним мне не хотелось, поэтому я снова вставила в уши наушники, поставила свой любимый трек и до самой посадки просто молча таращилась в иллюминатор, стараясь не реагировать на Фальверта. Хотя, в принципе, реагировать было не на что. Он тоже не пытался заговорить со мной. Просто осматривал своим пристальным взглядом. Было настолько неуютно, что я даже постаралась снова сползти на кресла в положение лежа, но прибежала эта гребаная девка, называющая себя стюардессой, и стала требовать от меня принять нормальное положение, при этом, вновь заигрывая с Крисом. Я не была агрессивной, нет. Даже если и находились те, кто выводили меня из себя, я не показывала своих эмоций. Но на именно эту женщину я уже не смогла сдержать неприязни. Она просто выбешивала меня. А Фальверта эта ситуация забавляла, поэтому он угорал каждый раз, как только я морщилась от слащавых речей девицы. Он словно специально издевался надо мной. Попросил ее принести воды, и, пока она наливала, с улыбкой на лице, от уха до уха, наблюдал за тем, как я злилась на девушку. А она в свою очередь нагибалась так низко, что Фальверт чуть ли не носом утыкался в ее пышную грудь, размера, на вскидку, пятого. А если и нет, то точно не меньше этого. Она ушла, а Крис заржал в голос, не хуже коня, повалившись на сиденье. Мне пришлось пнуть его, чтобы успокоить. Через несколько минут самолет стал заходить на посадку, поэтому ему пришлось успокоиться. Я вновь положила руку на Тома и стала медленными движениями чесать за ушком. Чтобы не убить Фальверта. Через полчаса самолет приземлился. Как только он остановился, я подорвалась с места. Потому что больше не выдержала. Не выдержала этого взгляда «Его Высочества». Пронизывающий, насмехающийся. Это просто невыносимо. Подскочив, я в спешке стала собирать свою сумку. Конечно, я видела, что мой альбом лежал не в том положении, в котором я его оставила. Но промолчала, потому что больше не хотела общаться с Фальвертом. «Выйди из самолета, дойди до машины и все! Больше я его не увижу. Хотя бы, ближайшие пару недель» — словно мантру произносила я про себя. Быстро застегнула сумку и уже хотела будить Тома, но тут в салоне снова появился один из тех мужиков-охранников. Он деликатно отодвинул меня в сторону — в буквальном смысле, — подошел к сиденью, на котором спал пес и поднял его на руки. Том лишь приоткрыл глаза, но заметил меня и вновь завалился спать. Я хотела сказать что-то. По-препятствовать ему. Но не успела. Когда я уже смогла издать хоть звук, он выходил из самолета, скрывшись от нас. — И как это называется? Куда он понес мою собаку?! — воскликнула я, повернувшись к Фальверту. — Ну ты ведь не донесла бы его сама, — он беззаботно пожал плечами, надевая солнечные очки. У Лондона с Лос-Анджелесом разница во времени семь часов, поэтому если тогда в Англии была глубокая ночь, то у нас — пять часов вечера. Солнце уже катилось к закату, но продолжало слепить. — Да куда нести? Моя машина здесь, на стоянке! — Отлично, значит, подбросим тебя туда. Он вышел. А я осталась. Ага. Щас! Чтобы ты еще знал, где я живу, на какой машине езжу? Пошел ты! Может конечно я перегибала, все так, он ведь не настолько идиот… ладно, настолько, но ведь это не гарантирует, что Фальверт поступит именно так. Одумавшись, я подорвалась с места и побежала за Крисом. Нагнала его почти внизу, но на выходе из самолета заметила эту ебаную улыбку на его раздражающей физиономии. Гад! — Отдай мне мою собаку, — прошипела я, складывая руки на груди. — Забери. Во-о-он там, — он указал пальцем на мужскую фигуру, все дальше уходившую от нас. — Какой же ты всё-таки… — Какой? — Противный. «Серьезно, Вестман?! При таком огромном словарном запасе это все, то ты придумала?! Вау! 5 Баллов. 10.» Он снова усмехнулся, а я обошла его и направилась за мужчиной с сумкой в руке. Фальверт остался позади и даже не желал оборачиваться. — А знаешь, Чарли, — он произнес мое имя так, словно пробовал. — Ты ведь тоже не лучше меня. Я повернулась лицом к нему, идя спиной назад. Парень двигался мне навстречу. — Ты меня не знаешь, — с уверенностью заявила я, прожигая его взглядом. — Ну, милая, ты обесцениваешь мои возможности. Я знаю о тебе все. Пожалуй, даже больше, чем требуется. — Что ж, это ничего не доказывает. — И мнение близких тоже. На секунду я задумалась, кто мог «перемывать мне кости», но ответ не заставил себя ждать. А какая-то легкая обида кольнула в самое сердце. Но это было лишь на секунду. — Ну знаешь, как говорят — на вкус и цвет товарищей нет. У каждого человека свое мнение. — Что ж, — протянул он, по-прежнему направляясь в мою сторону. — Пожалуй, тут ты права, детка. Я не прокомментировала его обращение. Вообще никак. Просто сглотнула, как и обычно. Как научилась. В таком темпе мы дошли до черного внедорожника. В конечном итоге, я все-таки отжала свою собаку. Опустившись на кожаное сиденье в салоне своей машины — вздохнула с облегчением, а, открыв дверь квартиру, и вовсе расслабилась. Прислонившись затылком к металлической двери, я с улыбкой наблюдала за тем, как Том, которого все же удалось разбудить, вновь завалился на диван спать. — Добро пожаловать домой.