Шмель и Орхидея-3. Дурная карта

Был май, и солнце весело светило в створки замаскированных окон. Оно должно было радовать, но Роуг вот уже почти три года с каждым днём по крупинке теряла вкус к жизни и хоть какую-то надежду на счастье. Минут пятнадцать назад Реми встал со своей (а не с их общей) кровати, потом, думая, что жена ещё спит, погладил её по голове и ушёл в ванную комнату. Шельме давно уже не нужно было выяснять, что он там возится так долго. Ну, вроде бы, умыться, побриться – и всё. Что ещё там делать-то с утра? Но если бы имело смысл подойти к двери в ванную и прислушаться, то непременно можно было бы услышать громкий вздох облегчения, а потом звук душевых струй. Он делал это в начале почти каждого дня. Страстный мужчина при ни на что не годной женщине… Шельма тихонько заплакала. Она тоже устала – до смерти устала – самостоятельно тушить внутри себя пожары. Устала делать вид, что всё у них нормально, и тысячу раз уже пожалела о том, что вышла замуж. Ведь знала же, знала, что это плохая затея, но всё равно пошла на поводу у своего эгоизма и легкомыслия, у дури своей – что уж там говорить. И тем испортила жизнь и себе, и любимому. А он был верен ей – верен, как самый благородный рыцарь из какой-нибудь глупой книжки. Зря она боялась тогда, что начнёт изменять. Не изменял. И не изменяет. Воркует, по своему обычаю, с девицами, целует ручки и делает комплименты, но дальше невинного флирта никогда не заходит. Просто в ванную идёт с утра – и всё… Да лучше б загулял! Роуг не так было б совестно за его мучения. Роуг вытерла слёзы, чтоб он, вернувшись в комнату, не увидел. Кто бы мог подумать, что бабник столь серьёзно отнесётся к браку. Да, Шельма помнила о том, что Гамбит говорил ей в день, когда сделал предложение: о своей матери, о том, как долго искал женщину, которая будет любить его и никогда не бросит. Но именно потому, что Роуг очень сильно любила его, ей с каждым днём всё больше хотелось именно это и сделать – бросить. Освободить, дать возможность поискать счастья с другой, а не продолжать эту бессмысленную взаимную пытку. За три года Хэнк, вплотную занявшись их бедой, изучил Шельму с ног до головы, вдоль и поперёк, от «А» до «Я». Поставил десятки экспериментов, большей частью долгих и неприятных, но так и не смог выявить хоть какой-то ошибки в работе её организма. Сколько старых больных животных она отправила на тот свет, пытаясь дотронуться без вреда. Как много времени провела под какими-то там излучениями и капельницами. Всё без толку. Всё напрасно. Всё. Сегодня Зверь вновь обещался прийти. Но Роуг уже не верилось в чудеса его разума. И в магию любви, о которой так любят писать в сказках. Роуг устала. Просто устала. Смертельно. - Bonjour, ma fleur, - она вздрогнула, услыхав над самым ухом жизнелюбивый и вдохновляющий голос мужа. Гамбит вернулся, а Шельма, задумавшись, не заметила этого, и теперь смотрела в добрые, с задоринкой, глаза ярко-красного цвета. И не могла не улыбнуться. Он, казалось, был всем доволен, ни о чём особо не сожалея. Чему он радовался? Чему заставлял радоваться жену? Кто поймёт чудака? Шельма улыбалась, послушная его обаянию, но внутри, подступая к горлу, всё равно клокотала боль. Муж по-прежнему был ей приятен и мил, как и прежде заражал своим оптимизмом и заставлял сердце счастливо сжиматься от любви и нежности, своим светом отгоняя от неё чёрную тоску, будто солнце – призраков ночи. Но для того, чтоб коснуться его свежевыбритого лица, Роуг снова пришлось натянуть перчатку. Сегодня вновь придёт Хэнк. «Боже, сделай, ну, прошу тебя, сделай, чтоб хоть в этот раз пришёл не напрасно!» *** Они втроём уселись на кушетки в медблоке «Карточного Домика», и Хэнк, одарив Роуг своим приветливым умным взглядом, как обычно принялся за осмотр. Мониторил всё там что-то, записывал в свой планшет. Шельме порой казалось, что ему и записи-то никакие не нужны – всё сохранится в бесконечных переплетениях связей его гениального мозга, а планшет – это так, для порядка, для солидности. Хэнк вообще был уникален. Умнейший человек, прочитавший сотни книг – от научных работ до мировой классики. Он и сам что-то там пишет постоянно, только опубликовать не может в силу того, что мутант. Вроде как даже стихи сочиняет втайне ото всех, но это не точно, слухи только. Впрочем, чему тут удивляться? Натура тонкая. Нда… тонкая натура вкупе с незаурядным умом в слишком большом, слишком нелепом мохнатом теле, в котором Шельма время от времени видела то что-то обезьянье, то вроде как бы кошачье. И в этом зверином теле, иногда неуклюжем, но когда нужно ловком и сильном, жила поразительно добрая и поистине человеческая душа. С большой буквы. Мадам Лебо, наблюдая за его большущими когтистыми руками с шерстью синеватого цвета, которыми он как-то на удивление умело орудовал при осмотре и работе с медицинскими приборами, сочувствовала Зверю. У него ведь никогда никого не было. А кто у него мог быть? Какая из женщин могла разглядеть под столь чудовищной внешностью и по достоинству оценить ум, характер и способность всегда и везде оставаться человеком. Кто, не заметив уродства, восхитится его нестандартной личностью, его увлечённостью и достижениями? Есть ли она на свете, такая женщина? Шельме так хотелось, чтоб была, будто для себя загадывала личное счастье. Она слишком хорошо знала, как оно нужно людям. - Ну, что скажешь-то, Хэнки? Показалось или вправду её голос прозвучал умоляюще? - Скажу, Роуг, - с гротескного полузвериного лица на неё посмотрели понимающие человеческие глаза, - что единственная возможная причина твоей проблемы – это давняя психологическая травма. Ты знаешь, какая. Роуг нахмурилась. Надежда на то, что Зверь хоть чем-то сможет ей помочь, начала таять. - Почему ты так решил? – спросила Шельма, не в силах скрыть внезапную холодность в голосе. - Потому что все твои рефлексы, работа всех систем и органов – всё, как часы. Не сбоит гормональный фон, не нарушена работа мозга. Если верить результатам всех обследований, то ты, когда хочешь дотронуться до кого-то, даешь себе команду не вытягивать силы, способности и воспоминания, у тебя активируются определённые участки мозга, и всё идёт, как надо. Но за мгновение до того, как происходит телесный контакт, вдруг возбуждается область, отвечающая за страх, и выброс адреналина блокирует всю твою концентрацию. Проблемы у тебя в голове, Роуг. И их решение, соответственно, тоже. - Где ж ты, Зверь, раньше-то был? - вздохнув, подал голос до сих пор молчавший Гамбит. – А то, может, и у меня всё лежало в области психологии, и не надо было к Зловещему под скальпель ложиться… И не был бы Гамбит убийцей… - грустно добавил он по-французски, который Роуг успела немного изучить за три года совместной жизни. - Хэнк, ну, допустим, дело в моих внутренних страхах, - голос Шельмы звучал всё холоднее и суше и уже начинал ей самой резать слух. – Что мне делать-то с этим? У тебя есть какое-то средство? Ты придумал что-нибудь? Блокируй мне страх, что угодно сделай, только помоги! Но Зверь в ответ на эту тираду только покачал головой. - Блокировать чувство страха нельзя – это только для камикадзе. Тебе просто нужно поработать над собой… - Поработать над собой?! – всё внутри у Роуг как будто взорвалось, распалось на мелкие кусочки, разбилось со звоном, который отдавался теперь в ушах. – Я что, мало над собой работала все эти годы? Думаешь, что если б я могла, то уже давно бы не стала нормальной женщиной? Думаешь, я специально не даю своему мужу, чтоб поиздеваться над ним и над собой? Не можешь помочь – так и скажи сразу: «Вешайся, Шельма, ничего тут сделать нельзя, и точка!». - Роуг, прошу, не кипятись, послушай… - тактичного и уравновешенного МакКоя вывести из себя и сбить с толку было очень трудно, но расстроенной женщине уже на всё было наплевать – её терпение лопнуло. - Да пошёл ты! Шельма, едва сдерживая горькие слёзы и грязные ругательства, выскочила из медблока. Попадись ей кто сейчас, наверное, убила бы бедолагу, не раздумывая. Вся её жизнь разрушилась окончательно, и смысла в ней уже больше не было. Сил тоже не осталось. «Вешайся!» Сквозь звон в ушах до несчастной Роуг донеслись звуки её имени. Не того, что произносили все, а того, с пикантно-картавым французским «р», которым называл только один человек. Самый любимый. - Руж! Погоди, mon amour… Гамбит, догнав её, обхватил сзади руками и крепко прижал к себе. Сквозь волосы на затылке Роуг почувствовала его поцелуй, но он, обычно такой желанный и приятный, в тот миг лишь ещё больше взбесил молодую женщину. - Отвали! – с отвращением будто сплюнула она и, вырвавшись, убежала. *** Реми ходил взад-вперёд по гостиной своего филиала и одну за другой превращал в лиловый пепел бросовые карты из припасённых колод. Он не слишком-то привык волноваться и терять самообладание, но Руж так резко сорвалась и куда-то уехала, никому не сказав и слова, от чего волей-неволей начнёшь о ней беспокоиться. Она ведь на взводе. Мало ли… Да и вообще, Лебо было не по себе от того, что жена испытывала сейчас такие сильные негативные эмоции, а он не мог быть рядом с нею и поддержать в трудный час. Гамбит всегда на всё готов был ради своей Орхидеи: подать руку, подставить плечо, поднять и понести хоть на край света. На женщин он злиться не умел, на Руж тем более, и сейчас хотел лишь одного – помочь жене, даже если вновь услышит от неё раздражённое: «Отвали!». Он понимал её, ей было тяжело, но она отчего-то не хотела делиться с мужем своей душевной болью. Вместо этого она отстранялась. Сильно отдалилась в последнее время, и бывший вор никак не мог понять, почему. - Pe̕re̕! – в гостиную осторожно вошла Мадемуазель и, как примерная девочка, прикрыв за собой дверь, встревожено посмотрела на Реми большими тёмными глазами. – Que sʹest-il passé? Где мама? Девчоночка, вопреки всем опасениям взрослых, выросла не только красавицей, но и умницей, за три года почти догнав, а где-то даже и перегнав своих сверстников. С ней, что и говорить, очень много занимались, применяли научные методы Хэнка и даже ментальные способности Джин Саммерс, однако больше всего, как казалось Гамбиту, ей помогла непрестанная забота Кристины – милой и доброй студентки филиала. Хотелось надеяться, что и их с Руж любовь сыграла не последнюю роль в этом чуде. Но как бы то ни было, а Ребекка Лебо по прозвищу Мадемуазель практически свободно общалась на двух языках, не умея строить лишь длинных сложных фраз. А уж какой красавицей стала! И никто не переубедил бы Гамбита в этом. Реми обожал свою дочь, и даже не верилось порой, что она приёмная. - Она скоро приедет, mon pre̕fe̒re̕, - Гамбиту ничего не оставалось, как импровизировать. – Поехала по делам. Лебо, тая от внезапно вспыхнувших три года назад, а теперь до конца окрепших отцовских чувств, обнял девочку, сел на диван, а дочь усадил на колени. Ничего очаровательнее этого маленького существа найти было невозможно. - А с ней всё хорошо? Она здорова? Я не понимаю… Она не болеет, но она грустная, - выдала девочка то, что, как оказалось, тревожило и её доброе сердечко. - Она переживает из-за того, что не может дотронуться ни до тебя, малыш, ни до меня, ни до кого вообще, - решил не скрывать правды Гамбит. – А помочь ей никто не может, даже Хэнк. - Бедная me̕re̕, - добрые глазки ребёнка заблестели от подступивших слёз. - Как ей помочь? - Не знаю, ma belle, - честно признался мужчина, промокнув слёзы девочки носовым платком из её же кармана. – Но будет замечательно, если вы с Кристин испечёте для неё пирог. У Кристин пироги – объедение. Они кого угодно порадуют. - Ты её всегда «ma galette» называешь, - смущённо улыбнулась Мадемуазель. – А она расстраивается. - Почему? – удивился Гамбит. - Потому что… Пирожок, он толстенький, - нашлась, наконец, с ответом маленькая целительница. Реми, услышав это, с трудом удержался от смеха. - Нет-нет, Мадемуазель, скажи Кристин, что пирожок, он, прежде всего, вкусный. А Гамбит любит, когда вкусно… - выдал Реми, но тут же осёкся. - Нет, стой, этого не говори. Это уж слишком. - Хорошо, papa, я не скажу ей, что ты её любишь. Реми, вновь едва не засмеявшись, больно прикусил себе язык и запоздало смекнул, что сделать это надо было несколько раньше. Оставалось только надеяться на смышлёность дочери. Мадемуазель, поцеловав его, ушла из гостиной, а к Гамбиту вновь вернулось чувство тревоги за жену, которая где-то каталась вот уже больше двух часов и даже не думала выходить на связь. Que sʹest-il passé? – Что случилось? mon pre̕fe̒re̕ - моя любимая galette – пирожок