Run.

      Очередное утро, наполненное шумом, однако на сей раз этот мир стоял на пороге куда бо́льших изменений. Чужие беспокойства витали в воздухе, обращая свежий морозный воздух в тяжёлую и жаркую испарину, что накрывала деревню с самого утра. Брюнет просыпается внезапно, резко подрывая корпус с футона и хватаясь за ткань на груди. Прошлое не отпускало, все ещё терзало его душу, пусть уже и многим реже, а сейчас, смешавшись с чувством удушения, оно пробудилось в ярких красках, вынуждая янтарным глазам скрыться за алыми пятнами за сжатыми веками.       Юноша поднимается на ноги, медленно подходит к окну и распахивает то, впуская доселе приглушённый шум в душную комнату.       – Хм? – не нужно открывать глаз, дабы понять, что весь город всполошен, возбуждён, мечется, словно дикая пташка в золотой клетке. И все же брюнет, щурясь на бьющее в глаза солнце, окидывает взглядом улочки вокруг - слишком много людей. Что удивительно, он прекрасно знал, почему – этот день положит начало новой эпохе. Эпохе деревни, скрытой в листве. Эпохе Конохагакуре.       Орочимару делает шаг назад, двигается бесшумно, подходя к небольшой бамбуковой ёмкости для воды, умываясь водой из одной и замирая ненадолго, вспоминая, как встречался уже однажды с уже официальным главой этого поселения. Время спешит вперёд, заставляя забыть мелкие детали, однако Орочимару помнит, как исказилось в столь непривычном ему одобрении лицо главы клана Сенджу, стоило ему – ребенку, лишенному прошлого, – оказаться перед ним с твердым намерением стать частью новорожденной мечты.       Он нашел его случайно, следуя за толпой, полнившейся восхищением к тому, как один из отцов-основателей помогает в процессе стройки. Однако Орочимару не разделял восхищения. Чужая техника вызывала куда более явный интерес в янтарной радужке, нежели то, что с помощью этой техники сотворяли.       – Тебе не кажется это опасным? – чужие слова проклятой печатью остались в памяти, столь противоречиво настоящие. Он считал, что каждый его шаг пролегает по острию клинка, между жизнью, кою ему подарили, и смертью, кой он избежал.       И вот, вновь, играя в столь жестокую борьбу со своей собственной судьбой, Орочимару нашел себе приют для духа, коротая ночи в новом синтоистском храме. Монахи не видят зла, пока то не проявит себя в ночи, а Орочимару хорошо скрывал свои тренировки, уходя ради них в лес каждое утро. Он получил то, чего желал, не отдав и частицы собственного «Я».       Хаори запахивается на поясе, вытянутое тонким поясом, и юноша убирает волосы за плечи, собирая попутно собственную сумку. Каса скрывает его голову, большую часть лица, но все это можно было оправдать простым наличием солнца за стенами храма. Он мог бы пропустить столь показную и театральную постановку на главной площади, ибо считал, что власть не показывают столь явно, однако, будучи мнимой частью чужого быта, человек вынужден следовать правилам, что выставляет ему общество. Сумка опускается на плечо, сминая лёгкую ткань, и брюнет молча покидает храм, не желая мешать чужим молитвам. Они его не касаются.       Впереди шумные улицы, чужие голоса, эмоции, и очередная ложь, произнесенная с помоста тем, кто не сдержит свои обещания.       Крайне опрометчиво было надеяться на каплю тишины в этом месте – даже храм, кой он покинул, вскоре станет пристанищем десятков и сотен. Мир вокруг буквально кипел, обжигая солнечным светом и яркими улыбками – Орочимару не разделял. Ему странно было видеть, как люди слепо верят другим, им подобным. Юноша едва ли верил самому себе. Каждый шаг грузно падал едва начавшимся гулким ухом у ног, обращаясь в кошачью поступь. Брюнет буквально крался, прячась в тени навесных крыш, уворачиваясь от назойливых людей, что сновали там и тут.       Там впереди, площадь, полная людей. Ему нет там места. Ему чужд это ажиотаж. Внимательный взгляд ловит недостроенное здание чуть поодаль. Подобного обзора на площадь будет достаточно, чтобы увидеть эту жалкую церемонию. Орочимару вновь задаётся одним и тем же вопросом: почему он вообще идёт туда?       – Эй, ты, а ну подойди сюда, – голос в стороне вырывает из мыслей резко, обжигает едва воцарившееся спокойствие в душе, вынуждая обернуться на звук. Тихих улиц в Конохагакуре сейчас почти не осталось, однако почему он узнал, среди десятков чужих голосов, один - конкретный? Чуткий взгляд янтарной радужки мечется, ищет, и врезается в широкую спину мужчины.       Он знал его. Брюнет замирает, пальцем упираясь в край каса и приподнимая ту, дабы взгляд его не сошел с того, чей голос он прекрасно помнил.

***

      Реки крови. Он задыхался, уткнувшись в недвижимое, в неосязаемое, глотал снова и снова этот липкий страх, стараясь обратиться в ничто. То, что должно произойти – произойдет. Смерть уже давно потеряла свою значимость к тому моменту.       Чужие шаги хлюпают, разносятся в этой звенящей тишине, разрушаемой лишь отвратно-счастливым смехом, что разжигает пламя внутри. До слуха долетает отвратительный звук клинка, проникающего в разгоряченную плоть, и вопль. Последний, что слышит эта ночь, и тело падает камнем рядом с ним, затаившимся, спрятавшимся в крови своего клана, обратившим в ничто чужую смерть, лишь в собственное укрытие.       Последний из клана рухнул лицом к нему. Орочимару видел эти глаза, полные мольбы «Беги, дитя, беги отсюда, спасай свою жизнь». А мальчишка выл. Безмолвно, судорожно, выл в собственной голове, умолял этот кошмар прекратиться, остановить этот ужасный сон и вернуть в тепло объятий матери, чья кровь была у него во рту.       – Ты все? Чё так долго, мать вашу? – этот голос, раскатистым громом рухнувший на грудную клетку, заставил замереть вновь, вжаться в пахнущую смрадом землю и задержать дыхание.       Орочимару навсегда запомнил лишь три звука. Мертвое тело, принимающее в себя сталь, звучит иначе, нежели живое. Он помнит это, словно вчера. Это, и голос того, кто пришел в ту ночь. Голос убийцы.

***

      Фатум жесток. Тонкие пальцы, впившиеся в плетение шляпы, дрожат, и брюнет сжимает рукоять ножа, сокрытого под хаори. Он не дышит, словно вновь ощущает вкус крови на кончике языка.       – А..? А ты че пялишься? – янтарная радужка светится ярко в тени, но брюнет лишь делает шаг назад, ещё один, срывается с места, бежит прочь, словно встретив призрака прошлого.       Призрака собственной никчемности и слабости.       Не разбирая пути, он вырывается в самую гущу людей, словно прячась от самого себя, мечется, будто дикий зверь, и взгляд ищет лишь темное место, любое укрытие, способное лишить его этого чувства страха, что опаляет холодом шейные позвонки.       И он находит. Бросается через всю площадь, дальше, в переулок, поворот за поворотом, пока вокруг не остается ни души. Орочимару падает на колени. Страх захлестывает с головок, душит, заставляет тонкими пальцами сжимать ткань светлого хаори на груди, едва ли не скулить от невозможности кричать.       – Нет... не может быть.... нет.... не здесь...       Вся суматоха, кружащая вокруг церемонии, больше не беспокоит его. Он не слышит чужих голосов, лишь клокот стынущей от страха крови в собственной голове.       Пташкой дикой бьётся сердце в грудной клетке. Не золочёной, увы, но той достаточно, чтобы напугать саму суть жизни. Юноша до белых костяшек впивается в ткань хаори на собственной груди, пытаясь унять собственный страх. Он давно не чувствовал этого липкого слизня, ползущего по позвоночнику вверх. Когда он позволил себе быть настолько жалким и ничтожным? Когда все то, чему учил его отец, забылось, и обратилось лишь в воспоминание, что гонит юноша прочь от себя?       Как мелочно. Как глупо и жалко он выглядит в своих глазах. Ребенок, все ещё оставшийся ребенком, несмотря на всю ту боль и лишения, через которые он прошел. Ребенок, которому нельзя оставаться столь наивным и беспечным. Ребенок, который должен стать сильнее, чтобы свершить эту месть – месть, за утраченное прошлое.       Он отнимает руку, ноющую от напряжения, от собственной груди, и упирается ею в сухую землю. Дождей не было, и ее будет в зимний сезон. И сухая почва режет резким холодом, успокаивает, кажется спасением от его собственного страха. Бледные пальцы зарываются в этот холод, и лишь благодаря ему юноша чувствует, как бремя на собственных плечах вновь становится невесомым. И тогда лишь он слышит обрывок чужих слов.       – ... носишься здесь, будто безумный.       «Словно безумец, верно..?». Орочимару не двинулся с места, лишь усмехнулся едва, качнув плечами вверх, и сдержанно выдохнув. Он поднялся, словно ни в чем ее бывало, отряхнул ладонь, сбросив с оной тяжёлую пыль. Осознание приходит чуть позже, и, прежде, чем обернуться, юноша вновь прячет голову под соломенную каса, что болталась уже за спиной на льняных лентах, повязанных на шее, слетев во время бега.       – . . . – Орочимару не произносит ни слова, лишь окидывает взглядом девушку, отмечая сине-серый цвет ее волос и эмблему клана. Он не слышал ее слов, однако одного выражения ее лица было достаточно, чтобы понять, как сильно отвращение к его скромной персоне. Впрочем, оно и к лучшему.       – Идите своей дорогой. Там праздник... – брюнет не лжет, он слышит, как отныне Первый Хокаге произносит речь, пусть и до тихого переулка долетают лишь обрывки слов. – Отмечают очередную фальшь.