Run.

      Этот вечер был очередной ошибкой и бесполезной тратой времени. Орочимару не питал особых надежд и в этот, уже далеко не первый, раз, однако кто бы мог подумать, что ему вновь придется возвращаться в карточный домик с красивым названием «Конохагакуре но Сато» ни с чем, даже без жалкого клочка бумаги. Ему было смешно из-за собственного вида. Он снял клановое хаори, облачился в одеяние шиноби деревни Скрытой в листве, и повязал на голову этот крайне бесполезный аксессуар. Единственное, что выдавало в нем кровь родного клана – серьги. Все, что осталось ему от семьи, а точнее, от матери. Крайне сентиментально – так шептали за спиной, однако брюнет вкладывал отнюдь не чувства привязанности в столь милую безделушку. Краткий миг памяти о матери был его напоминанием о будущей мести. Одна мысль об этом вызывала несколько раздраженную ухмылку на устах того, кто мягкой поступью направлялся к воротам Конохагакуре – время шло, а руки его все ещё не лишили жизни виновных. Темный плащ, покрывавший плечи юноши, утаивал от порывистого вечернего ветра и от лишних глаз, что могли бы оказаться рядом. Погода меняется: впереди сезон цветения сакуры. Однако, как бы годы не мчались, люди остаются все те же.       На входе все те же лица. Орочимару не здоровается, даже не кивает, те тоже. Они знают друг о друге достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов и не ввязываться в бессмысленные беседы. Янтарь глаз мельком окидывает торговую лавку с оружием, что находится неподалеку от входа в деревню – торговец все также сидит с крайне недовольным лицом. Вопрос лишь один: зачем работать с тем, что тебе не по душе? Брюнет не понимал этого, но и не собирался вникать, оно ни к чему. Как иронично, что за все эти месяцы он более всего мог сравниться именно с этим торговцем. В особенности выражением лица.       Конохагакуре но Сато частично оправдывала ожидания, частично подавала надежды, однако все ещё вызывала недоверие. Он видел множество изъянов во всем, что касалось организации внутреннего управления. Пожалуй, единственное, в чем Орочимару мог отдать должное нынешнему главе деревни – установке связей внутри государства. Хаширама преуспел, однако это не вызывало одобрения у брюнета – лишь назойливое чувство раздражения до скрежета когтей на позвонках. То же касалось и неоспоримого факта роста численности населения. Юноша шел мимо новых домов, множества строек, и то, что прежде казалось несущественным, теперь являлось огромной проблемой – слишком много людей населяло сейчас эту Вавилонскую башню.       Шаг за шагом, брюнет вилял мимо людей, словно глотал дорожную пыль, невольно слушая чужие диалоги. Они врезались в мозг ненужной информацией, и чем чаще юноша возвращался в деревню, тем сильнее становилось это чувство отторжения. Главная аллея вела к Резиденции, и юноша всегда останавливался, бросая взгляд на окна, по всей видимости принадлежащие кабинету Хаширамы Сенджу.       – Сколько ещё ты будешь играть в эти игры? Этот мир лишь игрушка, которая вот-вот рухнет, – брюнет говорит едва слышно, нет цели достучаться до чужого рассудка. Хаширама увидит все собственными глазами, когда эти бесчинства коснутся деревни, когда люди, разъярённые и напуганные, в панике начнут ломать двери в его кабинет – тогда он увидит, насколько безнадежны его мечты о мире.       И все же путь его вел дальше, к западной окраине деревни. Храмовый комплекс разросся за минувший год. Он помнил его крохотным убежищем, населенным менее, чем десятью служителями. Сейчас все было иначе. Когда он стал относиться к этому месту столь равнодушно, сказать сложно. Орочимару сомневался, ценил ли он когда-либо по-настоящему все то, что сделали для него монахи. Однако в последние месяцы он не отходил от того, кто приютил его, дал ему кров и пищу, а сейчас, истощенный годами, прожитыми в молитвах, он тлел на глазах. Эта боль от потери давно не касалась его, и стоило лишь ему ступить на порог небольшой комнаты, сдвинув сёдзи в сторону, бросив взгляд на склонившихся в слезах мужчин, он не ощутил ничего, кроме отвращения. Трупы бесполезны.

***

      Сумерки спускаются медленно, словно укрывают темной тканью эту тюремную камеру. Храм молчал, даже службы не было в этот вечер. Орочимару сидел на краю энгавы и всматривался в одну точку, словно мраморное изваяние, и невольно концентрировал чакру на кончиках пальцев – забава, оставшаяся у него с детства. Его несколько угнетала эта атмосфера, и было бы опрометчивым не замечать того, как монахи смотрели ему в спину. Он не ждал одобрения от тех, кто боится подобных ему, и все же подобная пассивная агрессия вызывала смешанные чувства.       Юноша поднимается с энгавы, поправляет хаори на собственных плечах и беззвучно уходит прочь от храма. В этой деревне все же был единственный человек, что вызывал у него чуть меньше недоверия, чем все остальные.       – Давно же тебя не было видно, – бросила она, вынырнув из толпы на другой стороне улицы. – Еще немного и подумала бы, что покинул деревню. Гурен окинула взором бледного юношу, в очередной раз убеждаясь правдивости чужого страха: Хеби вызывал мороз по коже.       – Вовремя же ты мне подвернулся. Как раз недавно в госпитале искали тех, кто мог бы отправиться на вроде как безобидную поисковую миссию. Не помешало бы разжиться монетами и новыми впечатлениями.       Шум нарастал с каждым шагом, и для брюнета это было уже сродни ношению очередного атрибута Конохагакуре но Сато – лукавая игра в глухого. Ты появляешься в гуще событий, однако закрываешь собственные уши руками, внимая лишь тому, что видят твои собственные глаза. Вставал логичный вопрос, стоит ли им верить? Нет, решительно нет. Однако слуху Орочимару не верил куда более яро, нежели тому, что видели его глаза.       Главная торговая площадь всегда была местом, кое юноша обходил стороной, однако и у него была своя функция. В толпе можно совершать грязные вещи, окунать руки в гниль чужих мыслей, и в конце концов выходить чистым из этой мутной воды, ибо тот, кто умеет прятаться – выживает в любом случае. Взгляд мечется, ищет что-то, что могло бы пригодиться в эту темную ночь, однако не находит ничего хотя бы немного достойного внимания. Эта деревня становилась крайне удушающей для Орочимару, обращаясь в золотую клетку. Невесомый порыв ветра касается кончиков пальцев, колышет светлую ткань хаори, и юноша щурится, отворачиваясь, словно ведомый этой незримой нитью, что могла бы увести его прочь от давящего Эга толпы. Все же люди вокруг источали слишком много лишней энергии и шума. Та оседала на плечах, на коже самой, кажется, пытаясь обратиться в очередную маску на его лице. Это окружение пыталось сделать его себе подобным. Орочимару отрицал все, до последней крупицы.       Внимание привлекает знакомый голос, тот выделяется, пусть и не громкий вовсе, с тонкой ноткой лукавства, такой свойственной его обладателю. Он знает ее. Какая ирония – встретить посреди людской реки ещё одного безумца, которого та не смогла бы сломить. Обернувшись на голос, он находит источник мгновенно. Девушка всегда выделялась в толпе, и если не движениями, то уж точно собственной силой. Вся эта ситуация внезапно показалась ему крайне неправильной, словно шуткой какого-то лукавого духа, а посему брюнет не отозвался, лишь взглядом указал в сторону соседней, более тихой улицы. Им обоим здесь не место вовсе.       Все их встречи проходили именно так: в самом сердце деревни, вдали от чужих глаз, но на виду у тех, кто действительно хотел бы их услышать. Скрывать было нечего, ибо совместная работа раз за разом приносила свои плоды. Брюнет никогда не сомневался в выгодности союза, да и кто стал бы, ежели все цели, что они ставят, приносят пользу и ему, и его коллеге. В янтарной радужке негде спрятаться едва пробившемуся на свет интересу, и тот обращён к девушке, что вновь норовит рвануть в бой. Не с людьми, нет, но с собственным организмом. Одна эта мысль уже заставляет снисходительно ухмыляться, качая головой. Орочимару знает, чего хочет эта девчонка.       – Ты и сама что-то хочешь найти, – шум людской становится тише, и оттого голос брюнета теряет всякую мягкость, равно как и выражение его лица – улыбку. Он не желает обманываться и попусту путешествовать по окрестностям – этого было достаточно в последние месяцы.       – Зачем мне это?       Мир сузился до тихого переулка и чужих холодно лукавых глаз. Не было ни раза за последние встречи, чтобы под их надзором девушка не ощущала себя на промерзшем столе, загнанной под пронзительный свет медицинской лампы над головой. Гурен едва ли была знакома с настоящим страхом, однако рядом с Хеби всегда невольно делала шаг назад. С Орочимару, стремительно выросшим в навыках и амбициях, ей было не тягаться, однако пользу от союза получить было вполне можно. Будучи обоюдно полезными, эти двое порой по сговору брались за дела или интересные случаи, развиваясь и получая необходимое. Многие со стороны так опрометчиво упрекали их в тщеславии и жажде наживиться на находках, на что оба шиноби Конохагакуре но Сато скептично улыбались: информация была куда ценнее.       – Статус миссии позволит посетить территории, на которые ограничен вход во время рядовых вылазок, а это означает, что у нас точно будет, чем поживиться.       Каждое слово, сорвавшейся с чужих уст, вызывает, увы, скуку. Сколько раз он слышал подобные агитации, словно каждая глупая миссия была в действительности полезна. Если какой-либо отряд потеряется, уйдет в другую деревню в поиске лучшей жизни, падёт жертвой благородных воров или хладнокровных убийц посреди леса – ничего не изменится. Несовершенные походы сказываются на экономике и политике, но Орочимару не слишком беспокоило количество денег в хранилище или лопнувшая нить политического брака между Конохагакуре но Сато и Узушиогакуре. Именно поэтому юноша снисходительно улыбается и склоняет голову едва, ловя чужой взгляд. Либо Гурен и правда ничего не знала о возможностях миссии, либо утаивала что-то. От него. Опрометчиво.       – Спасибо за прочитанный доклад, а теперь скажи, что сама ты ищешь в этой пешей прогулке по лесу, – язвительный тон отдавал сталью, словно рассекал черту между ними. Незримую глазу, но явную при физическом взаимодействии.       Они были совершенно разными, и создавали почти противоречивый союз, если бы оба не искали личной выгоды во всем, что даёт эта деревня. Страха перед казнью не было. Орочимару не боялся ничего, даже возможного столкновения с нынешним Хокаге или «дружественным отрядом». Он научился прятаться достаточно хорошо, дабы не попадаться на глаза, пока его руки и мысли нечестивы. Тому же он учил обладательницу редкого генома, а та подавала больше надежды, следуя за ним едва ли не по пятам.       В темных переулках в ночи попадаются разные люди. Конохагакуре старается очиститься от грязи, но та приходи скрываясь за масками точно так же, как это делает брюнет. Он опускается на небольшую изгородь соседнего дома и поднимает взгляд на собеседницу, не скрывая лукавого прищура и без того раскосых глаз.       – Если ты действительно ничего не знаешь, то прежде, чем отправляться, необходимо понять, сможем ли мы что-то найти. Если я верно помню, то восточные районы уже пусты на лекарственные растения. Придется идти на запад, – Орочимару говорил тихо, словно погружаясь в свои мысли все больше с каждым произнесенным словом.       – И когда?

***

      Чужие слова давно стали неким подобием белого шума. Тот появляется мягкой поступью, женской, касается тонкими запястьями висков чужих, склоняясь со спины, кутая ненавязчиво. Он и сейчас ощущал это холодное давление над ушными раковинами, словно отголосок чужого голоса обращающий в мелкую водную рябь. Карин, кажется, не совсем понимает, чего жаждет от этого похода, хотя Орочимару не слеп – он видит гораздо больше, чем девчонка позволяет себе произнести вслух.       – Мы оба знаем, что там можно разжиться сведениями, – голос девушки показательно чист, нарочито тих, словно та боится раскрыть некую тайну. Орочимару отчасти горд: девчонка научилась жить так, словно и у ветра есть уши.       Он не произносит ни слова, лишь резко поднимается и делает шаг в сторону аловолосой, склоняясь и заглядывая в ее глаза. Увы, словам он не верил, да и какой глупец станет доверять, пусть перед ним и человек, ещё ни разу за прошедший год не опустившийся в его глазах? Время ничтожно в понимании тех, кто его создаёт. И брюнет буквально созидал свое собственное время.       Иссиня-черный поток волос тонкой вуалью, пусть и на мгновение, но скрыл оба лица, и Орочимару лукаво щурился, заглядывая куда дальше этой показной уверенности в себе. Он бы разговорил ее, если бы не звук быстрых шагов, что долетает до слуха. Орочимару мягко, но быстро отстраняется, оборачиваясь и окидывая взглядом юношу, принесшего не самые приятные вести на сей раз.       – Орочимару-сан, Гурен-сан придется отправиться с Хокаге в Узушио на заседание. Один из его сопровождающих вынужден был отказаться от путешествия, и Гурен-сан была выбрана на его место.       Янтарные глаза окидывают взглядом девушку, однако уже после того, как с уст мальца сорвались слова о поездки в Узушиогакуре. На ее лице, пусть и на мгновение, но мелькает беспокойство. Орочимару улыбнулся бы на столь очевидную эмоцию, однако промолчал, после хладно кивая юноше на просьбу прибыть в резиденцию. Никаких сомнений – ему дадут нового рекрута, и даже сама мысль подобного исхода его не радовала. Очередной довесок.       Мальчишка покидает их с очередным порывом ветра, что касается светлой ткани хаори брюнета. И тот вновь переводит взгляд на девушку, коротко дёргая уголком губ в усмешке.       – Тебе, кажется, пора, – голос его сквозит напряжением, и натянутые струны звенят в легкой неприязни. Он не любил резких перемен, подобных этой.       – Кхм, да, Орочимару-сан, – девушка резко выходит из ступора и кивает. Ее шаги почти мгновенно сливаются с белым шумом.       Женские руки вновь касаются его висков, накрывая тонкими пальцами уши. Мир вокруг настолько бесполезен, что даже смеха уже не вызывает.

***

      Его путь на сей раз описывает ровное кольцо. Он огибает шумную главную улицу, описывая, словно в молчаливом танце, невидимые узоры на тропах внутри деревни, скользит тенью по стройкам, не желая пересекаться с людьми. Ветер с каждым порывом становится все слабее – попросту не долетает до стен резиденции Хокаге. Какой хитрый ход, заметил бы Орочимару, если бы не был погружен в собственные мысли. Он с каждым шагом все ближе к дубовым дверям самого главного здания в этой деревушке, и давление в груди сжимает сердечную мышцу. Двери раскрываются внутри, стоит лишь ладони едва коснуться резного орнамента на створке. И аромат свежего распила, ещё не выветрившийся на нижних этажах, наполняет лёгкие.       Каем глаза он видит мальчишку, принесшего ему недобрые вести. Янтарный отблеск на сей раз недобр – Орочимару очень не любил нарушение собственных планов, более того, когда это могло коснуться его главной цели.       Дверь бокового кабинета, однако, открывается с едва слышным скрипом. Брюнет невольно ведёт плечом, запахивая хаори на груди и смыкая руки на оной. Ему не нужно ни слова произносить – один из «великой троицы» обращает внимание мгновенно. Сложно оставить без оного человека, нарушившего покой.       – О, а ты быстро. Прости за неудобства, но теперь... – его узловатые пальцы с набитой от постоянной писанины мозолью на среднем быстро перебирают папки с документами. – Вот. Она будет с тобой на этот раз. Уж будь добр, не спугни девочку.

***

      Люди поразительны в своих иллюзиях. Их мир распадается на мелкие кусочки придуманных сюжетов, отговорок, поводов для ссоры или дружбы, которых не существует вне их естественного взаимодействия с миром. Орочимару стоял далеко, не слышал большей части разговора из-за шума, что тысячелистником распускается на плечах – груз неподъемный, если не давать себе отчёт о том, что не тебе нести его. И ему не нужно было слышать каждое слово, он прекрасно видел реакцию тех, кто попался ему на глаза. Он невольно приподнимает уголки губ, почти мгновенно осекаясь – не ему судить других людей. Непозволительная роскошь для чужака.       Важно ли ему, кто будет голубем мира в конечном итоге? Поведет ли ярким пламенем за собой вспыльчивый юноша или эта девчонка, что так опрометчиво кажется ему крайне наивной – он лишь тень, и ему не суждено отделить от себя даже мизерную часть, обратив ее в символ желания изменить ход истории. Нельзя дать воплощение тому, чего не существует.       И все же... Его поход должен был вот-вот начаться, однако цель шиноби сменил уже слишком давно.       Орочимару покидает деревню не с целью найти Священный Грааль. Орочимару покидает эту золотую клетку, чтобы найти достаточно острый клинок, способный рассечь ее надвое.