Крестный

***

Затылок обдувал порывистый прохладный ветер, проникающий на веранду сквозь открытые нараспашку окна, ошибочно обозванные Крестным форточками, а Питер тем временем изо всех сил старался засунуть в себя отвратительную на вкус пшенную кашу. Завтрак под предводительством Крестного всегда был с горьковатым привкусом пригорелого дна старой металлической кастрюли с черными пластмассовыми ручками. Дело, безусловно, было не в каше и не в кастрюле, виной практически ежедневному утреннему беспределу служила сонливость мужчины — тот всегда ложился очень поздно, но с переездом Питера взял себе за правило кормить крестника завтраками, при этом не перераспределив время более целесообразно. Питер в свою очередь всю жизнь был жаворонком, и в подростковом возрасте его стрелка биологических часов не сдвинулась, как происходило у многих знакомых, ни на миллиметр, поэтому получившие достаточно энергии мозг и тело исправно будили владельца ежедневно около семи утра. Раньше Питера это не колыхало совсем, это наоборот играло на руку — не было проблем с подъемом в школу, со сбившимися будильниками и опозданиями. Со смертью родителей, переездом и сожительством с Тони проблема появилась — и этой проблемой стали чертовы ежедневные завтраки. Потому что в виду предпочтений Питер с самого утра никогда не ел: попросту потому что ни в какую не мог впихнуть в себя еду, а если и делал это — его начинало противно подташнивать. Оптимальным временем первого приема пищи для него было около десяти утра, но в голову Крестному это вбить так и не удалось, раз тот так упорно, превозмогая себя, ежедневно вставал ради того, чтобы покормить Питера сомнительного качества кашей или тостами, и порадовать своим полусонным состоянием. Последнее Питера хотя бы радовало. Крестный по утрам выглядел удивительно — удивительно странно, удивительно растрепанно и просто удивительно. На него, сдержанно зевающего, Питер хотел смотреть, его, несдержанно болтающего, Питер хотел трогать. Хотел, прямо как в далеком детстве, по-хозяйски усесться на большие и крепкие бедра, хотел обхватить ладонями очерченное острыми линиями скул лицо и оставить на кончике носа крепкий, влажный поцелуй. Хотя бы. Все же, с годами и Питером выросли и маленькие желания — они стали большими, заняли максимально выгодные позиции и принялись выжидать роковой аварии, подтолкнувшей череду событий, приведших мальчишку в дом на окраине неплохого райончика небольшого, но развитого городка, в котором последние годы проживал его крестный отец, Тони, который последние несколько лет исправно приезжал к ним лишь на Рождество и изредка навещал во время командировок, которые волей случая заносили его в Нью-Йорк. Питер из-под ресниц взглянул на задремавшего напротив крестного и со стойким ощущением чего-то фантастически неописуемого поборол внутреннюю дрожь, пробравшую до самых костей и отозвавшуюся приятным ощущением в паху. Он довольно сощурился и улыбнулся, как если бы в лицо светило солнце — но он сидел спиной к окнам, поэтому обзору ничто не мешало. Все же лучше есть подгорелую кашу и смотреть на такого Крестного, чем не есть и не иметь этой возможности. Мальчишка сдул со лба упавшую закольцованную прядь и плавным движением поправил чуть соскользнувшие с переносицы круглые «поттеровские» очки, поерзав задницей на твердом сидении полностью деревянного стула. Бедра, не скрытые короткими летними шортами, скрипнули кожей о лак, нанесенный на древесину, всколыхнув дрему крестного и заставив того лениво приоткрыть глаза. Питер чуть прикусил губу и бросил взгляд на опустошенный чуть ранее стакан со свежевыжатым апельсиновым соком. Дальше есть одну кашу Питер точно не смог бы. Какова вероятность, что, когда он встанет, чтобы по-быстрому организовать новую порцию, Тони заметит, что Питер самую малость возбужден? Не очень высока, если брать в расчет то, что Крестный почти спит. Да и вообще. С чего бы мужчине его разглядывать настолько пристально и всеобъемлюще? Честно говоря, Питер хотел бы, чтобы Крестный его заметил. Не просто как мальчишку, который упал на шею после смерти родителей, не просто как крестного сына и не просто как подростка — периодически еще и прыщавого, — а как того, кто может его касаться не только во время прощальных объятий перед школой. Питер вообще всегда хотел его касаться, и в случае Питера «всегда» значит «сколько себя помнит». Но последние годы это желание вышло на новый уровень, будто, пройдя через разлуку, лишь сильнее закрепилось в мозгу, став побочной целью жизни. Питер вообще-то хотел, чтобы его касались. Он думал об этом — часами, днями и даже неделями напролет, с тех пор как решилась проблема с опекой, и соответствующие органы из рук в руки передали его Тони Старку, по документам значащимся его возможным и «первым на очереди опекуном в случае одновременной смерти родителей или единственного родителя». Питер за несколько дней томительного и наполненного горем ожидания зачитал то чертово завещательное распоряжение до дыр. В груди становилось томительно горячо, стоило только представить руки Крестного, легшие на расслабленные плечи в попытке ободрить, и этот жар всегда находил отражение в паху, до которого удивительно доходчиво доходила каждая нескромная мысль. Но он чертов подросток — это нормально. Вообще-то представлять пальцы на бедрах всегда было куда более возбуждающе, нежели остальное. Тогда Питер не просто ощущал легкую тяжесть, тогда он хотел к себе прикоснуться и довести до кульминации, представляя и представляя — непрерывно, бесконечно. В такие моменты он снимал хрупкие на вид очки, позволяя реальному миру уйти на третий план — на первом и втором оставались мысли и чувства. В такие моменты — если оставался с собой один на один. Сейчас Питер один не был, поэтому пришлось крепко свести колени, растянуть губы в улыбке и сунуть ненавистную ложку с кашей в рот. Пшенную кашу Питер ненавидел с детства.

***

Питер со вздохом перечеркнул решение уравнения и упал на вытянутые вперед руки, едва не ударившись носом о стол. Мелькающий за окном этажом ниже Крестный продуктивной умственной деятельности не способствовал ни капли, поэтому в итоге, промучившись над тремя посредственными уравнениями почти час, Питер все-таки сдался, решив отложить домашку на потом. Впереди были еще целые выходные, поэтому дело не срочное. Можно и понаблюдать. Тони, явно наслаждаясь прохладой орошающих его капель, поливал из шланга свою красную Хонду, зажав большим пальцем, Питер точно знал, криво обрезанную щель. Опустившись щекой на поджатые под себя руки, Питер снова глубоко вздохнул и расслабился, позволив себе насладиться заманчивым зрелищем. Крестный редко носил нечто подобное — сказывалась серьезная работа, на которой он выучился какой-никакой прилежности, поэтому Питер был привычен к темным водолазкам или футболкам и таким же темным хлопковым штанам или шортам. В светлой растянутой борцовке и обрезанных джинсовых шортах, с которых до середины бедра свисали редкие бледно-серые нитки, Питер видел его впервые, наверное, в жизни. Хотя не сказать, что это было так уж удивительно — жара стояла феноменальная, жарко было даже Питеру, который в ситцевой майке и тонких махровых шортах сидел в доме, по которому исправно витал прохладный воздух, разгоняемый кондиционером. Осень в свои права вступать решительно отказывалась даже несмотря на то, что со дня рождения Питера прошло почти целых два месяца. Осыпанный россыпью влажных капель, осевших на борцовке и потемневших шортах, Крестный вдруг развернулся, приспустил с переносицы темные очки и вскинул брови, широко улыбнувшись. Взмахом руки намекнул, чтобы Питер приподнял окно, на что Питер состроил фальшиво хмурую мордашку, но выпрямился, дотянувшись и с трудом осилив туго скользящую конструкцию, поднял нижнюю часть окна наверх и, привстав со стула, немного высунулся из оконной рамы наружу. — Давай ко мне, — приставил ладонь козырьком ко лбу и сощурился, разглядывая Питера, который фыркнул и отрицательно качнул головой, отчего давно не стриженные волосы упали на глаза и закрыли практически весь обзор. — Не пойду, там мокро, — фыркнул, поправив прическу, и улыбнулся, вдобавок снова отрицательно мотнув головой. Воду Питер недолюбливал. С детства живущий в центре мегаполиса, плавать он не научился за ненадобностью, да и к воде относился с осторожностью и здоровой настороженностью, предпочитая ограничивать контакт с ней до регулярного душа или ванны и выпивания пары литров в день. — И что с того? Не сахарный, — усмехнулся, дразняще дернув шлангом в сторону Питера так, что несколько капель все же достигли чуть скорчившегося от контакта с прохладой лица. — Не растаял. Спускайся, вижу же, что не получается что-то, — Питер едва не рассмеялся, услышав последнее. Вот уж действительно, и по чьей же вине, интересно? — А я потом тебе помогу, — соблазнительно передернув своими до одурения «эмоциональными» бровями, предложил Крестный, снова тряхнув шлангом, явно угрожая. Питер, не уловивший того, что угроза ложная, ринулся назад и больно стукнулся затылком о раму, прежде чем упасть на отъехавшее от сего действа кресло. Да уж, сногсшибательный — это точно про Крестного. Смысла в надевании обуви Питер не увидел, поэтому так и вышел на улицу, сначала громко стуча пятками по древесному настилу, а после окунув их во влажную от экзекуций крестного траву — тот, флегматично намывая машину, умудрился залить водой целый двор, оставив следы даже на высоком белом заборе. За углом встретила брошенная в него пенистая губка, ударившаяся о колено и навзничь упавшая у ног. Питер негодующе оглядел белесый клок пены, оставшийся на колене, а после бросил хмурый взгляд на крестного отца, рассмеявшегося такой частой смене эмоций. — Давай-ка постирай стекла, малыш, а дядя Тони пока займется днищем, — скомандовал «дядя Тони» — господи, Питер не называл его так лет с восьми, что за шуточки! — прежде чем для проформы обрызгал его парой десятков прохладных капель и, обойдя автомобиль с правой стороны, полностью скрылся из обзора. Мда. На «малыша» Питер всегда реагировал весьма однозначно.

***

Питер, всей своей широкой душой не понимающий, как можно мыть окна машины не какой-нибудь специализированной тряпкой, как в тех же недорогих автомойках, а вспененной душевой губкой, сидел на саднящих от непривычки коленках прямо на капоте и с усердием тер лобовое стекло, сплошь покрытое мыльными разводами. Колени саднили, но Питер, стиснув зубы, превозмогал дискомфорт, натирал стекло мочалкой и бросал косые взгляды на торчащую из-под машины нижнюю часть тела Крестного. С легкостью можно сказать, что для обзора Пит выбрал позицию весьма выгодную, пускай и сделал это неосознанно, да и вздыхать можно было сколько душе угодно — крестный отмывал с днища налипшую за пару недель и несколько изматывающих поездок грязь с помощью шумящего шланга, да и делал он это с такой методичностью и усердием, что Питер, наверное, мог спокойно успеть… Ну, многое. …нет, конечно же, он не мог, черт возьми! Такими темпами в сто раз безопаснее было бы приложиться щекой о руку, а второй бессовестно скользнуть под стол, еще делая уроки. Делая вид, если вдаться в подробности. Питер вообще не был уверен, что его увлечение не входит в рамки инцеста, потому что, хоть больше и фигурально, но Тони был его отцом — крестным, конечно, но вдобавок к этому все же был и законным опекуном. Так что это вроде как незаконно. Но, если быть честным с собой, то Питера это волновало не особенно сильно, потому что от душевных терзаний влечения и мыслей в направлении Крестного меньше не становилось — наоборот, на почве «запретного плода» их становилось лишь больше. Питер, случайно задев неосторожным взглядом пах Крестного, зарделся, глухо ругнулся и принялся с еще большим усердием натирать поскрипывающее от давления стекло. Большой. Да, у крестного, определенно, большой. И Питера эта мысль волновала не на шутку уже несколько месяцев — с тех пор как он выплыл из мучительного забытья, стал обращать больше внимания на окружающий мир и наконец присмотрелся к тому, как Крестный по утрам иногда делает ему завтрак в одном лишь нижнем белье. Он впечатлился — во всех смыслах, и его маленький дружок впечатлился тоже. Питер тогда удивился и проигнорировал. В конце концов, утро, а он подросток, и то, что он уже полностью проснулся, роли особой не играет? Играло, вообще-то. Это он понял где-то через недели полторы таких практически ежедневных казусов, из-за которых приходилось дольше обычного сидеть за столом или подлавливать момент и сбегать, пока Крестный начинал невольно дремать, пристраиваясь колючей щекой на подставленную руку. Его сонливость в большинстве случаев играла Питеру только на руку — и на еще одну чуть менее подконтрольную часть тела, не обремененную особыми моральным устоями, как выяснилось. Тело под машиной зашевелилось, привлекая внимание, и зависший Питер, вздохнув и снова ругнувшись, отложил в сторону губку и зигзагом провел ладонью по стеклу, стирая особенно объемные и вспененные места и сбрасывая их на траву, где Тони потом благополучно размоет их водой. Чего Питер не ожидал, так это громкого, витиеватого и совершенно неожиданно прозвучавшего снизу ругательства, заставившего мгновенно заалеть до самых кончиков ушей, в виду его смыслового содержания, и, дернувшись, поскользнуться коленом на смачно шаркнувшей где-то внизу губке. Попытки вцепиться в скользкое стекло успехом ожидаемо не увенчались, поэтому, с пронзительным писком, плавно перешедшим в не менее пронзительный визг, Питер сначала едва не упал лицом на лобовое окно, но, вновь поскользнувшись на попавшей под колено мочалке, в очередной раз потерял равновесие и теперь уже рухнул с капота вниз — туда, где, стоя на одном колене и нещадно тря глаза обеими руками, отбросив интенсивно сочащийся водой шланг в сторону, находился Тони. Удар ударом как таковым не стал, потому что его смягчил словно предоставленный на блюдечке крестный, со стоном распластавшийся под ним, как огромный пушистый ковер перед камином, хоть Питер и попытался изо всех сил сгруппироваться покомфортнее и побезопаснее. — Питер, твою… Бля-ядь, — с болью, сквозящей в надреснутом голосе, выстонал Крестный. Питер испуганно замер, даже задержав дыхание от неожиданности и непонимания происходящего. — Нога, Питер, колено, — внезапная крепкая хватка на боку привела в чувство и вместе с собой в список осознаваемых ощущений втащила колено, упертое в чужой напряженный до предела, твердый если не как сталь, то как… То как пол точно! Ох, боже, господи… В живот, да. — Прости, я не хотел! , — потонул в нахлынувшей панике Питер, глаза которого расширились не в пример зрачкам широко, потому что сильнее своего колена он ощутил только чужое бедро, в которое он, упершись саднящим коленом в пахнущую свежестью моющего средства траву, с непередаваемой силой вжимался пахом. — Обожегосподи! — продолжил истошно вопить, наконец додумавшись ослабить давление на чуть выдохнувшего от привалившего счастья крестного, перенеся вес на все сильнее саднящее колено, которое он, по видимому, расшиб при падении. В паху на эти передвижения и сопутствующие им движения все отозвалось ожидаемой и чертовски неуместным теплом и пульсацией, от осознания которой запылали великолепно сработавшимся тандемом уши и лицо. — Тихо, шкет, не дергайся, — прохрипел Крестный, лишь сильнее, избегая боли, подтянув к себе согнутую в колене ногу, на которую Питер, вынужденный от вспыхнувших перед глазами искр зажмуриться, по-прежнему опирался едва ли не всем весом, не считая рук, которые упирались в землю и брали на себя лишь десятую часть массы тела мальчика. Трение яичек о ногу всего лишь через пару тонких слоев ткани привело к еще большему смущению, глубокому-глубокому вздоху и с новой силой запылавшим щекам — Питер очень надеялся, что сие безобразие можно списать на аномальную жару. — Да я тут один не дергаюсь! — по-прежнему эмоционально, хоть и сбавив обороты, вспылил Питер, вновь ощутив оживление в штанах, которое, он надеялся, останется незамеченным. Лицо ощутимо горело, а учитывая, что он фактически нависал над Крестным, открой тот глаза, точно заметит, что стандартно-бледноватый Питер сменил окрас на нестандартно-красноватый, по цвету, вероятно, вскоре начавший бы походить на цвет стоявшей рядом и косвенно виновной в происшествии машины. — Ладно! Всё, спокойно, стоп-игра, малыш, стоп-игра, — Тони распахнул слезящиеся и немного покрасневшие глаза и обхватил взволнованное лицо Питера ладонями, вынуждая его сосредоточить на себе внимание — прямо как в детстве, когда гиперактивный Питер терял контроль над действиями и начинал беспрестанно носиться, иногда вдобавок еще и круша все, что его окружало. Словно ему снова стало пять, и он от скуки начал пакостить, после убегая с места «преступления» со всех своих шаловливых ног, лишь бы привлечь внимание взрослых к своей персоне. Крестный всегда чаще и куда ловчее всех перехватывал его энергию, направляя ту в спокойное русло и проводя с ним время. — Стоп-игра, — завороженно повторил Питер, вдруг разом расслабившись, и Тони выдохнул, упав затылком в мокрую от воды траву, словно Пит вдруг не просто расслабился, но и в весе сбросил прилично. — Прости, — вздохнул, убрав наконец колено с ослабившего напряжение живота крестного отца и поставив то по правую сторону от бедра, прежде чем упасть лбом в неравномерно вздымающуюся грудь. На затылок опустилась прохладно-мокрая ладонь, с легкостью запутавшись во влажных то ли от пота, то ли от воды волосах, в то время как рука, ранее сжимающая, расслабилась и слегка огладила, вынуждая Питера испустить хрипловатый вздох от ощущения мурашек, охвативших тело. — Так что там с домашкой? — прозвучало над головой участливое. — Математика, — чуть скривился Питер, ткнувшись носом в твердую грудную клетку, все еще отлично помня, кто конкретно сегодня являлся ключом к его неудаче на этом поприще.