Крестный

***

— Так это все? — озадаченно спросил крестный, стоило усесться на стул за рабочим столом в комнате Питера, бросить косой взгляд на перечеркнутые несколько десятков раз решения уравнений и переписанные в том же количестве, собственно, те же самые уравнения, над которыми Пит безуспешно бился, попутно бросая всю свою мозговую активность на пускание слюней на мускулатуру сразу-понятно-кого, поливающего из шланга свою сияющую на солнце тачку. От невольно возникшей ассоциации к последним мыслям уши Питера вновь воссияли, как та самая тачка, а на лице возникло чуть хмурое выражение, которое предназначено было лишь для того, чтобы скрыть готовый явить себя свету румянец. Ну да, когда перед глазами маячит нечто… — Питер, — отвлек от раздумий чуть понизившийся голос, а вскинувшийся парень нервным движением зачесал растрепавшиеся кудри назад и отвел взгляд в сторону, сложив руки за спиной и нервно перекатившись с пятки на носок. Со стороны по-прежнему открытого окна дунул порыв, как ни странно, достаточно прохладного ветра, отчего Питер вздохнул и расслабленно зажмурился, подставляясь приятным призрачным касаниям. Короткий перестук ногтей о столешницу вернул ясность мысли и заставил распахнуть глаза, уставившись в чуть хмурое лицо Тони, с прищуром глядящего ему в лицо, держа палец в миллиметрах от подбородка — тот явно сдерживал себя от пагубной привычки чуть что почесывать лицо, из-за чего приходилось время от времени бороться с непроходящими покраснениями. Собственно, поэтому он резко тряхнул ладонью, с комфортом уложил локоть на спинку стула и пристроил подбородок на ладонь и знакомо отставленные два пальца. «Оценочный жест» — подсказала память о дополнительных по кинесике, которые ему, в общем-то, не понравились, но пользу несколько посещенных занятий иногда все же приносили. Ну, а вместе с тем они привносили и сумятицу в обычно относительно безмятежный разум. Палка о двух концах. — Да-а жарко же, — спустя секунду нашел оправдание нервно облизнувшийся Питер, пока глаза предательски скосили на вновь ожившую, уже другую руку крестного, по которой от напряжения — та была отставлена в бок и предплечьем лежала прямо на столе, пока он сам сидел, полностью повернувшись лицом к Питу, — вились выступающие под кожей вены. Достаточно заманчивое зрелище, вообще-то. — Голова болит что-то. — Хочешь сказать… — еще больше прищурился крестный, откинувшись на спинку давно ободранного старой кошкой, что раньше жила с ним, стула. — Хочешь сказать, что тебе от жары было плохо, и ты все равно вышел на улицу? На солнцепек? — даже не недоверчиво, а просто безэмоционально предположил, для достоверности даже взмахнув только нашедшей успокоение рукой и вновь чуть раздраженно глянув на конечность, прежде чем неловко вцепиться пальцами в колено, да так и замереть, вперившись прямиком в лицо Питера. — Ну… Да, ты же позвал, попросил прийти, — пробормотал Питер, вынудив себя оторвать взгляд от опоясывающих чужое предплечье вен и притягивающих внимание темных волосков, являющихся неотъемлемой частью рук Крестного, каковой в собственных мокрых и очень мокрых мечтах был уже лично Питер Паркер. Тяжелый вздох и что-то не то печальное, не то что-то более мягкое, но не поддающееся идентификации, промелькнуло на лице, очерченном как всегда безукоризненной эспаньолкой, и, наверное, это отвлекло Питера на каких-то жалких несколько секунд, потому что в себя он пришел уже с ощущением цепкой и крепкой хватки — пальцев, обернутых вокруг запястья. Не успевший ни понять, ни заикнуться о… Ну, даже просто заикнуться, Питер оказался сидящим боком на чертовых бедрах — и, боже, его маленький дружок пришел от этого в неописуемый восторг в то же мгновение. Не успев задохнуться от негодования — очень жаль, что он в принципе не успел задохнуться, потому что момент для скоропостижного ухода в мир иной как раз самый что ни на есть подходящий — на пике счастья, — Питер почувствовал прикосновение шероховатых губ где-то над бровью. Где-то — потому что все его мысли переориентировались на тягуче приятное и как ни что другое отвлекающее тепло, с поразительной скоростью превращающееся в непозволительный жар, и он мог лишь определить, что касание произошло немного выше дужки очков. Черт возьми, Питер больше не настолько ребенок, он хренов подросток, почему до Тони никто не донес, что подобные методы допустимы в принципе лет до шести — а ему вообще-то на целое десятилетие больше. Питер впился ногтями в свои бедра и зажмурился, переживая томительную фантомную жаркую судорогу, захватившую тело в цепкие лапы и отказывающуюся выпускать на свободу. По-прежнему целующий его Крестный, удерживая, накрыл ладонью по ощущениям во всю пылающую щеку, когда Питер рефлекторно дернулся в сторону, а второй обвил его за талию, видимо, для надежности. Все нутро вопило, кричало и изгалялось, пока он молчал, все так же зажмурившись, и считал на воображаемой полянке количество растущих на ней клеверов — удача ему чертовски, очень, блядь, сильно не помешала бы. Хотелось буркнуть что-то типа «я здоров, не беспокойся», сбежать куда-нибудь в ванную и отчаянно передернуть; еще больше хотелось избежать поцелуя в лоб и прижаться к чужим губам, ощутить их сухость и шероховатость своими и наконец застонать — потому что этого хотелось едва ли не больше, чем обернутой вокруг ствола руки. — Если я попросил, еще не значит, что нужно было так делать во вред себе, — мягким и поучительным тоном, едва оторвавшись от сходящей с ума от прикосновения кожи, вполголоса пробормотал крестный, чуть сжав пальцами бок Питера и мягко пригладив прощупанное случайно нижнее ребро. О нет, значит — офигеть как значит. Для Питера всё значило, каждое слово, каждый звук — он ради Тони бы что угодно сотворил, лишь бы тот хоть что-нибудь сделал — с ним сделал. Сантиметры, отделяющие Питера от скрытой за плотной тканью новой футболки, пришедшей на замену мокрой майке, словно не существовали — Питер всем собой ощущал одурманивающий жар сильного тела и словно магнитом тянущую ауру, навевающую желание прильнуть. — Но… — Питер, — голос упал на полактавы, обрушившись волнительными мурашками на возопивший ощущениями позвоночник. — Кажется, мы с тобой давно не проводили разговоров о важности заботы о себе и своем здоровье. — Питер вздохнул, вспомнив, как Тони не отчитал, а культурно и весьма популярно пояснил последствия того, что он мало ест — было это почти в самом начале их совместного проживания, и Питер находился в прострации от осознания смерти близких людей. Он не делал это специально, это не было каким бы то ни было селфхармом — Питеру просто не хотелось есть большую часть времени, и крестный отец был этим обеспокоен не на шутку, что вылилось в долгий разговор на тему перспектив и последствий. — Я-я все помню, — прошептал мальчик, немного расслабившись в том подобии объятий, в которые его заключили. Рука с лица соскользнула вниз и, не успел Питер обрадоваться, как она совершенно спокойно опустилась на одну из его обеспокоенно стискивающих бедра рук. — Уверен? — фыркнули ему в ухо, отчего сознание Питера разделилось на два вполне сформировавшихся желания: подскочить и умчаться куда подальше, чтобы прийти в себя, или развернуться к Крестному, притереться носом к скуле и прижаться губами к губам — так, чтобы не избежал касания, не увернулся и выгнал его за пределы собственной жизни к чертям собачьим. И повернуться желательно не только лицом, но и телом — прижаться грудью, обвить шею руками и спрятать ступни за поясницей, наслаждаясь ощущением ладоней, уютно примостившихся на ягодицах. — Да-а, — расслабившись в объятиях, опутавших разум мыслях и касаниях прохладных порывов ветра, нежно опаляющего спину и затылок, выдохнул Питер, чуть приподняв ресницы и взглянув на испещренную множеством витиеватых полосок дверь. — Ну, тогда прохладный душ и дневной сон, — пару раз хлопнув по ладони, расслабившейся от окутавшего чувства не то защищенности, не то долгожданной и желанной близости, немного отстранился Крестный, лишив Питера приятного и будоражащего дыхания в ухо. Пит поджал губы, неловко прикусив щеку изнутри, и все же повернулся вполоборота, встретившись с мягким взглядом пронзительного темного коньячного оттенка глаз — такого же цвета были коллекционные бутылки, стоящие в стеклянной витрине рабочего кабинета крестного, находящегося точно напротив комнаты Питера. Ежедневно открывая собственную дверь, он упирался сонным взглядом в дверь помещения, в которое ему входить в одиночестве было запрещено — и способствовал этому небольшой медный ключ. Не то чтобы Питер так уж хотел туда попасть. — Купаться и спать, — понятливо кивнул Питер, которому душ, в общем-то, пригодился бы сейчас отнюдь не для самого прямого его назначения. Вода отлично скрывала все посторонние звуки — в том числе и те, что, забываясь, издавал лично Питер. Спать он не то чтобы хотел, но, если расслабленно поваляться, укутавшись в тонкую и приятно прохладную простыню, то можно ненадолго задремать. Если повезет, даже без провокационных и компрометирующих сновидений. Не дождавшись реакции крестного, Питер немного нервно улыбнулся, прежде чем скинуть руку со своей, и плавно соскользнул с колен на пол, тут же выпрямившись и направившись к выходу из помещения, не проронив и слова. Лишь понадеявшись, что в ванной найдется запасной комплект одежды, потому что сейчас рыться в шкафу — верный способ показать, насколько же он был заинтересован в минувшей беседе.

***

Питер, наконец расслабленно вздохнув, опустился на стул, довольствуясь тем, что внимание приковано к следующей жертве скудного настроения преподавателя. Класс еле слышно гудел, а он не мог решить, то ли дело в звучащих то тут, то там шепотках, то ли в звенящем от скопившегося напряжения воздухе и мыслях из категории «кто же следующий». Ему довольно легко удалось отстреляться, чего нельзя сказать о большинстве остальных его одноклассников, полагающихся отнюдь не на собственный ум. Удача их сторону принимала тоже не особенно охотно. Одноклассница, явно нервничая и в связи с этим постоянно поправляя и без того идеально лежащую форменную юбку, уже настороженно царапала мелом на доске под диктовку следующее задание, бросая косые взгляды на вальяжно расположившегося за преподавательским столом учителя. До конца занятия оставалось всего лишь пять минут. С пронзившей слух трелью звонка часть аудитории выдохнула с облегчением, а Питер лишь еще больше расслабился, захлопнув тетрадь, в которой методично выполнял домашнее задание на следующий день, планируя почти сразу после школы пойти с другом гулять, а потом до самого вечера зависнуть у него дома, смотря фильмы и играя в игры — типичное развлечение двух парней-подростков, сбившихся в своеобразную группу и не входящих в «тусовочные» слои школы. Питеру это было попросту неинтересно, а Нэд, при первой встрече представившийся вальяжным Эдвард Лидс, интересовался, но попасть туда как-то не стремился, являясь типичным гиком и в какой-то степени даже задротом, которому сие явление было интересно скорее с теоретической стороны, нежели с практической. В общем, характерами и интересами Питер с ним сошелся на раз-два, чему и был рад, опасаясь изначально, переезжая, что друзей на новом месте жительства он себе не найдет. Но большую часть времени в новом учебном году учились они с Нэдом в разных классах, с совсем разными расписаниями, поэтому Питеру предстояло отсидеться дома еще больше двух часов, прежде чем пойти на запланированную накануне встречу. Улица встретила душным, сухим ветром, ударившим в лицо, но Пит не без удовольствия заметил, что температура за последние дни значительно снизилась относительно предыдущей недели и выходных, запомнившихся парочкой весьма неоднозначных происшествий. К тому же, Питер был почти уверен, через несколько дней жара спадет и наступит время непогоды, может даже грянут ливни, которые достаточно характерны для осени в этих местах, в отличие от температуры, превышающей все разумные пределы. Крестный, который ради важной поездки в другой штат намывал на выходных машину, уехал рано утром, подбросив Питера до школы, и должен был вернуться домой лишь утром следующего дня. Важная поездка включала в себя какую-то встречу, в подробности которой Тони его не посвящал — он вообще старался держать Питера подальше от подобного рода дел, поэтому парень лишь в общих чертах понимал суть деятельности крестного. Тот был совладельцем известной в определенных кругах, причем весьма и весьма высоких, компании, специализирующейся на техническом оснащении и продвинутом программном обеспечении. В общем, для Питера, который лучше всего разбирался в химии, дело крестного особого интереса не представляло, поэтому и желанием посетить какие-либо, определенно, наискучнейшие, встречи не сопровождалось. Да и сама мысль о том, чтобы напроситься на нечто подобное, звучала как-то бредово — что он, школьник-малолетка, забыл на чем-то подобном? Скукотища и, наверняка, подозрительные и раздражительные взгляды. Нет уж. Посему, едва переступив порог дома и захлопнув дверь, отрезав себя от внешнего мира, Питер нашарил лежащий на тумбочке пульт, включил кондиционер и, на ходу расстегивая пуговицы на опостылевшей рубашке, направился в отведенную ему комнату, расположенную на втором этаже, по пути заскочив на кухню и сделав прямо из бутылки несколько глотков прохладного апельсинового сока. Тот помог немного охладиться, хоть по непривычному к прохладе телу прошлась волна мурашек, заставивших взбудоражено встряхнуться, скривившись от неоднозначных ощущений. Душная комната тоже особой радости не доставила, поскольку сторона была солнечной, а окно Питер утром закрыть не потрудился, и посему разогнанная по дому с утра пораньше прохлада растворилась в небытие, потому что и дверь он, уходя, по привычке тоже за собой закрыл. Сменив форму на повседневную домашнюю одежду, Питер прибрал ту в шкаф, чтобы на следующий день избежать ненавистной глажки, и, прикрыв наконец окно и задернув его плотными узористыми шторами, выскользнул из помещения, взяв курс на знакомую дверь в конце коридора, которая никогда не запиралась — лишь закрывалась на ночь. Возможность проводить время в личном пространстве Крестного вдохновляла — и вдохновляла отнюдь не на мысли о печальной судьбе. Питер, пару минут поглядев в идеально ровный белый потолок в так называемой позе звезды, наслаждаясь температурой воздуха, обволакивающей уставшие от жары мышцы и не превышающей разумные пределы, прежде чем, втянув носом как можно больше воздуха, перевернуться на бок, поджав к груди колено и притянув к лицу лежащую невдалеке подушку, обернутую простой белой наволочкой. Та пахла свежестью, щекочущей нос, которая не смогла пробраться дальше переносицы, и источала ненавязчивый, но терпкий знакомый аромат — так вечерами пах Крестный после душа. Наверное, утром после водных процедур Тони еще недолго полежал в кровати, прежде чем одеться и пойти готовить Питеру завтрак. Растянув подсохшие губы в улыбке, Питер подтянул набитую пухом подушку ближе к лицу, с трудом полностью ее обхватив — та была достаточно большой. Настолько, что Питер, при должном усердии и желании, смог бы свернуться на ней клубком, как пес на лежанке. Когда-то давно, в далеком детстве, у него был пес, и, хотя сейчас он даже не мог припомнить его имени, Питер отчетливо помнил, что в квартире у него было личное место — огромная лежанка в углу гостиной, к которой маленькому Питу приближаться почему-то запрещали. А еще подушка была до одурения мягкой и воздушной, поэтому Питер в ней почти тонул, теряя возможность дышать — та вдобавок из-за пуха становилась очень плотной, стоило только сильнее вжаться. Ни в какое сравнение с плоской, непонятной и такой далекой сейчас лежанкой собаки, которую он, может быть, даже любил. Как и все дети, которые легко привязчивы ко всем приближающимся к ним животным — пока не тяпнут хорошенько. Тихо хихикнув, Питер потерся носом о хлопковую ткань и с силой отбросил подушку на противоположный край кровати, вновь завалившись на спину и уставившись в тенистый потолок, расчерченный узорами, точь-в-точь повторяющими замысловатые рисунки занавески. Балансирующее на краю кровати большое белое облако невольно притягивала сфокусированный на другом взгляд, но Питер стоически держался — как если бы сдерживал кашель, рвущийся наружу. С трудом. Нет уж, снова он это делать не станет. В голове возникли умопомрачительные картинки возможных ощущений, которые ждали его, поддайся он искушению, но… Нет уж. Это слишком странно и впоследствии неловко. И слишком будоражаще — не так, как всегда, как в любом другом помещении дома. Не сказать, что Питер в принципе мастурбировал за пределами собственной комнаты или ванной, но пару раз за последний месяц он внезапно находил себя вольготно разлегшимся на двухспальной кровати и занимающимся явно не тем, чем положено. Неделю назад даже пришлось сменить наволочку на только что от греха подальше отброшенной подушке, потому что он не выдержал накала ощущений и оседлал ее, принявшись исступленно тереться, совершенно не взяв в расчет, что шорты вместе с трусами лежат рядом, а значит следы спермы и кокосового масла, благоразумно — или ужасно расчетливо? — прихваченного с кухни, останутся жирными пятнами. Что ж, в тот раз он в комнату крестного шел с явными намерениями, в отличие от нынешнего. Но желания сейчас возникают весьма очевидные и по характеру не отличаются ни капли. Питер с сомнением поглядел в сторону подсвеченной ореолом солнечного света подушки и протяжно выдохнул через рот, словно нехотя уложив ладонь на впалый живот рядом с постепенно оживающей плотью. Ладно, он может просто немного вздрочнуть, а потом с новыми силами пойти тусоваться к Нэду. Такой… Такой своеобразный полдник, да. Профилактика от внезапных стояков этим вечером, а не еще один повод подрочить в постели крестного отца. Да-да.

***

Рука накрыла едва видневшуюся выпуклость, чуть сжав, и Питер всхлипнул, утопив затылок в пушистом покрывале, чувствуя, как жар быстро нарастает, заставляя поджимать пальцы на ногах от удушающей интенсивности пронзивших не столько тело, сколько разум ощущений. Очки были благоразумно отброшены в сторону, и грохнулись точно на стоящую у кровати тумбочку. Пит сдул со лба пару упавших прядей и зажмурился, скользнув рукой под ослабшую от частой носки резинку шорт, проигнорировав ощутимо врезавшуюся в подвздошную кость тугую резинку трусов. Сегодня он будет осторожнее. Держать себя в руках — ведь ничего сложного? И в трусах. Чтобы не оставить неподобающих следов. Сомнительно, что найдется еще одна идентичная наволочка, Питеру просто-напросто повезло, что у крестного на кровати всегда лежит всего лишь одна подушка, а потому вторая из стандартного комплекта в прошлый раз нашлась без проблем. Чистой воды везение — случайность. Хорошо, что не роковая. Пальцы скользнули дальше, оставив в покое жаждущий ласки орган, и осторожно обхватили мошонку, отозвавшуюся сладким томлением, посланным прямиком в дрогнувший от непривычной ласки член. В глазах зарябило, но не неприятно, как это иногда бывало — словно в подтверждение, что происходящее как никогда реально, что все это происходит в действительности. Изо рта вырвался короткий беззвучный всхлип, фантомным эхом пронесшийся по комнате и потонувший в стенах. Ладонь вернулась на прежнее место, чуть сильнее обхватила плоть и двинулась отлаженным движением вверх, а затем вниз — неумолимо задевая нежную кожу через плотную ткань, прижимающую член к телу. Пятки врезались в кровать, горло покинул задушенный стон, перешедший в протяжный всхлип, а Питер, ненадолго зажмурившись, чувствуя, как от смущения краснеет лицо, повернулся к неподвижной подушке, которая, ну, определенно влекла. Мысли не покидали воспоминания о том, каково это — исступленно тереться о нее, сжав между бедер, и, склонившись вперед, вдавить ладони в кровать до упора, почти до боли. Чувствовать столь необычное трение и без усилий держать в голове мысль, что по ночам Тони утыкался лицом в эту самую подушку, обнимал ее и мирно засыпал. Или занимался тем же, что и Питер. Может, даже делал это с кем-то, пускай Питер и не находил — и, если честно, даже не искал, — доказательств. Крестному же ничего не мешало приводить домой женщин в его, Питера, отсутствие — он несколько раз оставался на ночь у Нэда. И даже эта мысль не вызывала отторжения — она будоражила, возбуждала еще сильнее, приводила в восторг и привносила в сознание мысль, что на их месте однажды может оказаться он. Как ничто не мешало «развлекаться» вне дома, например, прямо сейчас. Питер коротко простонал, от напряжения закусив губу, и ускорился, заставив тело расслабиться — невольно подрагивающие в напряжении бедра делали только хуже, а постоянно сокращающиеся мышцы сводило до боли — томительной и приятной. — Чер-рт, — хныкнул он непривычным фальцетом, по-кошачьи ободравшим гортань, накрыв предплечьем глаза и ощутив под ладонью выступившую влагу. В груди тянуло и свербило, а внизу живота все горело, судорожно сжималось и требовало все больше и больше внимания. И он мог его дать. Глубоко вдохнув, Питер вздрогнул, толкнувшись бедрами в руку, и закусил изнутри щеку, надеясь, что это его хоть немного отрезвит и вновь отобьет мысль о том, что можно сделать — ему ведь ничего за это не будет? Определенно. Крестный за много миль отсюда, а больше никто их дом никогда не посещает — тем более без приглашения. Разве что изредка приходит заказанная заранее домработница, но происходит это всегда в присутствии Крестного — он не слишком-то доверяет посторонним людям в доме, тщательно оберегая кабинет, мастерскую и все к ней прилагающееся; даже гостей Питера не жаловал, а он домой всего лишь несколько раз приводил Лидса. Никаких прямых заявлений, но вооруженным взглядом по Крестному было заметно, насколько ему дискомфортно. Еще недолго, балансируя на грани осознанного и неосознанного, он гладил себя и задыхался от фантомного нечта, грозящего изнутри разорвать на мельчайшие кусочки — на пыль, которая впоследствии будет витать в воздухе, которой Крестный будет дышать, засыпая, уткнувшись лицом в несчастную подушку, для которой Питер представляет немалую угрозу. Питер прорычал сквозь стиснутые зубы, чудом не прикусив язык, секундой ранее прошедшийся по пересохшим губам, и, вытянув руку из-под шлепнувшей о кожу резинки, потянулся за мягкой искусительницей, без всяких проблем перевернувшись и практически упав на нее всем весом. — Ох, боже, — просипел, вцепившись в майку, безжизненно повисшую в области груди из-за безбожно ссутуленной спины, и рефлекторно качнул бедрами, проезжаясь по уплотненной от стихийного сжатия подушке. Не свои касания всегда ощущались в стократ ярче — их ты не осознаешь, не контролируешь полностью и не можешь решить, как на сей раз пройдет контакт. Никаких идей — но для них и места в голове не было абсолютно. В ней вообще воцарилось бесконтрольное господство вспышек и всполохов, захватывающих тело посредством мелких судорог, поражающих особенно напряженные мышцы. Бедра истошно подрагивали, как и живот, как руки — как и всё, но Питер едва ли это замечал, толкаясь в равнодушную к происходящему подушку и томно поскуливая. Представить, что на месте подушки могло быть что угодно, не составило труда — под Питером могла находится нога Крестного, на ее месте могла быть его рука или торс — как тогда на улице, когда он по счастливой случайности упал с капота машины точно на все это вместе взятое. Спустя немного времени Пит действительно считал ту случайность счастливой — когда еще ему удастся без проблем оседлать крестного, а потом еще и посидеть у него на коленях? Чертовски нескоро. Если хоть когда-то выдастся возможность. Как скоро до мужчины дойдет, что Питер уже не ребенок, и он лишится последних крупиц тактильности? Питер боялся даже думать об этом, не то что гадать. Ясно одно — он чертовски не против того, чтобы все это продолжалось, пускай часто и накрывали мысли на тему, как же он хочет, чтобы это все просто прекратилось, и он смог просто жить жизнью обычного подростка, не засматриваясь на единственного оставшегося в живых близкого человека непозволительными взглядами. Это было бы абсолютно отвратительно — не нравься это Питеру настолько сильно. Тихий гортанный стон разнесся по комнате одновременно с хлопком двери — определенно, входной. Погода стояла не настолько ветренная, чтобы без проблем распахнуть дверь — на ней ведь установлен чертов механизм, не позволяющий такого сделать, в конце концов. Оставался один-единственный вариант, при мысли о котором Питер глухо застонал и ускорился, радуясь, что кровать у крестного сделана на славу — ни единого звука не издавала, несмотря на все, что творил на ней Питер. Но странные шумы Тони вряд ли проигнорировал. И черт его знает, о чем он подумал — Пит не настолько сосредоточен, чтобы забивать этим голову. — Питер! — послышалось откуда-то снизу, и «Питер», в это самое время бессовестно толкающийся в подушку обладателя опознанного без труда голоса, всхлипнул, откинув голову назад и с силой прикусив щеку, чтобы в самом конце в голос не застонать, выдавая с потрохами все, чем он был занят. — Ты в порядке? — прокричали снизу; мальчик полностью проигнорировал вопрос, довольствуясь тем, насколько усилилось все то, что охватывало, казалось бы, на пределе держащееся тело. Черт-черт-черт-черт. Невыносимо. Он не в порядке — давно, очень давно. Поразительно давно. Как только не замечал раньше? Сразу? Год, два, три назад? Даже не кто-то, а он сам. Ладно, роль играло все же еще несформированное для подобных штучек сознание — к лучшему. — Малыш?.. — слово, произнесенное знакомым взволнованным голосом, разорвалось фейерверками в сознании и накрыло сияющими искрами тело, рассыпавшись мелкими судорогами, но из горла вырвался один лишь короткий всхлип, словно известивший о конце. Питер, глубоко вздохнув почти до боли в легких, упал на бок, крепко обхватив бедрами норовившую ускользнуть подушку, и вдобавок крепко обнял ее мелко дрожащими от напряжения руками, зажмурившись и мужественно проигнорировав не очень приятное ощущение излишней влаги в трусах. Как там называется слово, которое описывает понятие того, что произошло вовремя и невовремя одновременно? Точно — пиздец, в случае Питера. — Боже, ты просто спишь, — с облегчением прозвучал голос Крестного со стороны двери — Питер мог бы посмотреть, но глаза были зажмурены почти до боли, а лицо ненадежно упрятано в складках свернутой почти вдвое подушку, и он понадеялся, что его маленький обман — и большую фамильярность — не заметят. — Сраные кошмары, — громкий шепот и глухой удар, вероятно, спины или плеча о косяк. Питер, пожалуй, впервые рад наличию у себя периодических кошмаров — отличная отмазка. Он просто спал, и ему приснился кошмар. Ничего каверзного, ничего если не незаконного, то бесцеремонного уж точно. Ничего же такого в том, что он задремал в чужой постели? Пит едва не задохнулся, ощутив, как край кровати прогибается под весом усаживающегося на нее Тони, но сдержался и лишь сильнее стиснул пальцами не издавшую ни звука протеста ткань. В этом ничего удивительного не было, та ведь хлопковая, как не было ничего удивительного и в ладони, зарывшейся в волосы и нежно потрепавшей, чтобы разбудить. — Ты мой цветочек, — с улыбкой, промелькнувшей в голосе, сказал Крестный, склонившись к лицу Питера и почти невесомо потеревшись кончиком носа о чуть влажный лоб. — Просыпайся. — Па… Ох, Тони, — улыбнулся Питер, наигранно фыркнув, словно отмахиваясь проскочившего против воли на язык слова, зевнул и, ради проверки поворочав языком по рту, чуть было не сказал то, из-за чего ближайшие пару дней точно не смог бы смотреть крестному в глаза ввиду посещающих голову с завидной периодичностью мыслей. — Ты же на работе? — с присущим ему любопытством, Пит начал с того, что на данный момент интересовало больше всего — причина того, из-за чего его чуть так скоропостижно не «запалили» на горячем. — На полпути позвонили и сообщили, что встречу перенесли на целую неделю вперед, — без зазрения поделился крестный, ловко и явно привычно выпутав пальцы из пленивших их, отливающих на солнце рыжиной локонов. — Ясно, прекрасно, — зажмурился мальчик, сильнее стиснув всеми конечностями в почти устрашающих объятиях подушку. Вопросов крестный, похоже, задавать по этому поводу не планировал. И хорошо. Питер не то чтобы виртуозный лжец — к тому же, ему лгать не хотелось. Только не Тони. — Обедал? — расстегнув пару верхних пуговиц на рубашке, спросил крестный, с облегчением выдохнув, следом стянув галстук и бросив тот куда-то в сторону обычно пустующего кресла, стоящего как раз в той в стороне. — Нет, у меня был сразу полдник, — расслабленно улыбнулся Питер, вспомнив промелькнувшую не так давно мысль. Та не тревожила — ему вообще было удивительно комфортно, несмотря на сложившуюся ситуацию. — Не обедал, значит, — заключил мужчина, стащив с плеч рубашку и оставшись в белой майке, словно обточенной по крепкой фигуре. — Сейчас будем готовить. — С удовольствием, — причмокнул Пит влажными губами, но остался лежать в постели, лениво наблюдая за копошащимся в шкафу, ну, в какой-то степени и каком-то смысле отцом. С удовольствием он бы многое сделал — в буквальном и фигуральном смыслах одновременно. Желательно.

***

Питер притворился задремавшим, чтобы крестный ушел копошиться с обедом и оставил его одного разгребать не явные, но все же ощутимые последствия содеянного. Через несколько минут после этого проскользнуть в ванную и устранить их оказалось плевым делом — достаточно привычно, пускай ему раньше и не приходилось проделывать это в настолько экстремальных условиях. Застирать и бросить в сушилку потемневшие от влаги трусы, наскоро смыть следы с тела, насухо вытереться махровым полотенцем и, алея ушами, натянуть на голое и почти сухое тело красные с белыми вставками по бокам шорты. Осталось всего-то метнуться через коридор к собственной комнате и уже там заново полностью экипироваться — без белья спускаться вниз было как-то страшновато и до одурения неловко. В тонких хлопковых шортах задница ощущалась словно действительно голой, не говоря уже об остальном, а Питер, несмотря на все пополняющийся и уже достаточно обширный список нелицеприятных качеств, эксгибиционистом не был. Ну, по крайней мере пока что. А еще шорты для изделия из хлопка были удивительно непрозрачными, так что, даже встретив крестного где-нибудь в коридоре, он не попадет в неловкую ситуацию. Хотя в неловких ситуациях Питер всегда был хорош. Он чертов король неловких ситуаций. Хренов гуру. Не повод для гордости, но сам факт… Наскоро пройдясь расческой по спутанным волосам, из-за влажного воздуха в доме еще больше закольцевавшимся, Питер сполоснул все еще немного розоватое лицо прямо под проточной водой, едва не поперхнувшись от внезапного ощущения холодной воды на коже. Суровым взглядом просверлив собственное отражение, сжав края прохладной раковины, Питер выключил воду и скользнул к выходу, предплечьем стирая с лица щекочущие капли. — О, Пит, ты здесь, — с удивлением констатировал Крестный, который, судя по позе, планировал схватиться за дверную ручку. Питер рассеянно кивнул, обведя долгим взглядом мужчину, переодевшегося в домашнее еще когда Пит делал вид, что спал (а на самом деле беззастенчиво подглядывал), и замер, запрокинув голову и встретившись с глазами, окаймленными пушистыми угольно-черными ресницами. У Питера таких ресниц не было, поэтому ему всегда было интересно смотреть на то, как крестный с легкостью ими взмахивает, разгоняя невидимую пыль. — Думал, дремлешь, хотел ополоснуться и разбудить. Шуруй вниз обедать тогда. Через две минуты буду. Можешь пока сделать лимонад, и это не просьба, — хмыкнул Крестный, протискиваясь мимо Питера, и небрежно вытолкнул его, не успевшего и пискнуть, за порог. — Л-ладно, — запнувшись от неожиданности всего происходящего, ответил Пит, полуобернувшись и кивнув. Что ж, по крайней мере, шорты его не подвели, а перед походом на кухню можно потратить полминуты на быстрое переодевание — комната как раз по пути. И, едва сделав несколько торопливых шагов в сторону распахнутой настежь двери собственной комнаты, был подбит словами, прилетевшими точно, если судить по разнице в росте, в затылок. — Вниз, Питер. И поскорее. И он замер, отчего-то куда более явно, нежели обычно, ощутив, как напряглись вместе с остальным телом ягодицы — и чуть покраснел, молниеносно поняв, что шорты теперь не немного свисают, а анатомически повторяют форму… Ну, попы, да. Задница некультурное слово. Ему как-то пару лет назад это Тони сказал, когда Питер неосторожно ругнулся в его присутствии. — А я хотел… — неизвестная даже Питеру отговорка, готовая сорваться с языка, при этом не заявившись на пропускной пункт в мозг, была безжалостно прервана смешком и чуть понизившимся голосом. Пробравшим частыми мурашками чуть ли не до костей. — Обойдемся за обедом без телефонов, милый, — Крестный его слова понял по-своему, произнеся свои с явной ехидцей, а Питер отчего-то — по причине, известной каждой чертовой пылинке, каждой хреновой молекуле кислорода, витающей в пространстве в радиусе двух метров, — не смог возразить. Нахмурился, кивнул, не оборачиваясь, и, заставив себя расслабиться хотя бы немного, пусть и сделать это с вопящей на всю голову мыслью, что ему придется просидеть достаточно долго в компании крестного без элементарного «слоя защиты», оказалось достаточно сложно и не сказать, что продуктивно. Супер. Класс. Отлично. Просто замечательная, блин, перспектива складывалась. Насколько велика вероятность того, что крестный еще и в сушилку заглянет и увидит там его свежевыстиранные в раковине труселя, а после будет сидеть в его компании и знать, что Питер без исподнего? Примерно десять к дофига. Хотя не то чтобы его эта мысль меньше смутила бы меньше, натяни он на нервно поджавшуюся попку труселя — мысль о догадках крестного, пусть даже неверных, будет снедать его в любом из предположительных исходов. Под гнетом сверлящего где-то между лопаток насмешливого взгляда, Питер проскользнул к лестнице и, на прощанье все же немного обернувшись и махнув рукой, драпанул вниз — шлепки босых ног о лакированную древесину разнеслись по дому в унисон с хлопком ударившейся о косяк двери. Питер нервно рассмеялся, доставая из холодильника лимоны, и порадовался, что лихорадочный румянец можно будет списать на реакцию на получившийся удивительно кислым напиток. О кислоте его Питер позаботится. Для достоверности.