солнце в полночь

      Холодало. Погода не ладилась, сквозняки подраненным зверем метались по всему отделению. Лезли в щели, скулили под дверью, подвывали в каждом коридоре. Скреблись коготками о стылое стекло — жалобно так, ненавязчиво.       С улицы все чаще веяло дождем, да толку-то? Кабинет так и оставался неизменно пропахшим старой бумагой и сигаретным дымом. Новоиспеченный страж порядка и покоя Катамарановска в жизни не курил на работе, но застарелый запах так и не выветривался, как Жилин не старайся. Только холод зря пущать…       В Августе было даже приятно — сидишь, работаешь у окна, а тут порыв воздуха, а с ним прелая листва, дым далеких костров, переклички улиц… Напоминание о том, что там, за кипами докладов-отчетов и за серой штукатуркой обшарпанных стен продолжается жизнь. Яркая, неудержимая, как сама осень. А он, Жилин, постоянно не там, а здесь, и у него неудержимо продолжаются лишь отчеты да сквозняки, которые в сентябре точно совсем не кстати. Вон как оконные рамы ходуном ходят, совсем на ладан дышат! Пришлось вооружиться шатким табуретом, изолентой и единственным в столовой ножом — ножницы так и не сыскались, даже в самом последнем и самом пыльном ящике стола. Система термоизоляции имени С.О. Жилина смотрелась не очень гармонично, но проклеенное окно больше не трепыхалось так и не скрипело при малейшем движении. Да и дуть стало меньше…

      Здание доблестной советской милиции не впечатляло. Дело было даже не в сквозняках и не в пыли, не в потрескавшейся краске и затхлом воздухе, а… А вот сложно сказать, в чем именно. Просто помнится — другое. Детский восторг ямочками на щеках — огромные окна, много света. Рельефная фреска-панно на входе, гул быстрых-быстрых шагов по чугунной лестнице — а в проеме совсем светло, там же окно из стеклоблоков высотой во все три этажа. С лестницы видно и улицу и двор, а с площадки на третьем этаже можно углядеть даже темное лесное пятно на горизонте.       Еще в самой юности Жилину довелось основательно ознакомится с этим заведением — много было экскурсий воспитательного характера, много было и причин. Вот заблудившийся мяч стремится вверх, в небо, но на пути его подстерегают окна старой трехэтажки на Тверской; вот у злого дяди Пети с пятого этажа пропадает пес, и правосудию не важно, что он его совсем не выгуливает, плохо кормит да еще и орет иногда. Вот сидит двенадцатилетний Жилин в таком же кабинете, смотрит огромными честными глазищами — олицетворение невиновности. Отмазывает их опять, когда они… Эх, нет, неважно все это. Важно то, что бывал здесь часто и в памяти это навсегда запечатлелось чем то красивым таким, правильным. Манящим, по-взрослому важным — как отцовский китель на вешалке, как на диктанте — выводить по буквам слово «справедливость».       Было в этом солнечном помещении очень хорошо мечтать о светлом будущем и о погонах, всматриваясь в немые глаза гипсового милиционера на фреске. Его авангардные черты почему-то напоминали Дядю Степу на картинке в старой детской книжке.       Что ж такой нестойкий оказался, Степан Степанов? Гипс со временем обсыпался, цвета поблекли. То, что когда-то казалось таким просторным и светлым сейчас плыло перед глазами рыжими разводами на грязно-бежевой краске — этажом выше неизменно протекали трубы. Лестницы пропахли ржавчиной и гарью, от стеклоблоков веяло холодом; Жилин же отсиживал смену за сменой в своем прокуренном кабинете, где печатный шрифт документов разбегался перед глазами и складывался в еще одно слово — «тоска».

      С первого же шага за пределы вокзала, с первого же взгляда было очевидно — город детства подвергся подобной участи. На что ему старая память безымянного полковника? Родные, с самых ранних дней знакомые улицы посерели и сжались. Кварталы ежились и смотрели как на чужака, настороженно чернели провалы неосвещенных окон. В канавах стояла стылая грязная вода — за все пятнадцать лет наверняка так и не просохла ни разу. Покореженные бетонные плиты на тротуаре поросли зеленью, хороня под собой каждое прошедшее лето.       Лето, что каждый год начиналось и кончалось без него.       Он часто стоял под сенью тополей и все смотрел, смотрел куда-то вверх, выискивая среди обрывков труб, антенн и грязных туч небо. Городу не было до него дела. Молчали дома и деревья — лишь чуть гудели провода. Стыдливо прикрывался проволочным забором пустырь на углу — а ведь когда-то давно в зарослях крапивы и полыни там дремала тишина, золотом путалось вечернее солнце. Да куда уж пустырям — даже Центральный сад не смог противостоять времени. Оказался вовсе не бесконечным океаном зелени, что весной пенился сиренью да черемухой — обычный городской сквер небольших параметров, с чугунными желтоватыми фонарями и вытоптанной травой.       Иногда Жилин специально брел домой дорогой подольше, через парк, и тогда фонари молча кивали полковнику вслед. Пытались поддержать слабым своим светом, подарить хоть какое-то тепло. Длинные призрачные тени, знакомые дома и вечный запах полыни длинным шлейфом тянулись за ним словно прошедшие года. Провожали взглядом — пристыженно, словно извиняясь. Сами наверное лучше него понимали — было же когда-то так, и так — больше не будет никогда. Никогда, сколько не броди вечерами по закоулкам, сколько не ищи по подворотням, не вглядывайся в переплетение листвы над головой, а ее с каждым утром потом все меньше, меньше…       Выцветало тетушкино лето. Выцвел старым фотоснимком и город детства — потерялась в вечернем мареве грань между миром настоящим — и тем, другим. Тем что сияло и искрилось, путалось в волосах и рвалось ввысь, вперед — скорее, скорее! Сокровенным, что нельзя передать словам. Оставалось только оттирать пыльные окна в пустоте обещанной казенной квартиры — еще и с балконом, надо же расщедрились! Заваривать по утрам крепкий кофе без сахара, утеплять к зиме кабинет и убеждать двойника в зеркале в том, что совершил правильный выбор.

***

      Красивое слово, выбор — подбери решение, напиши на бумажке варианты, заклинанием повтори три раза вслух, и вот вроде даже как свобода действий, независимость. У Жилина вариантов было двое — либо в родной Катамарановск впервые за все десять-пятнадцать-двенадцать лет, либо в тундру, в новый промышленный поселок.       На север не хотелось. Не дружил Жилин с холодом — что не зима то насморк, простуженно гнусавит голос. А говорят, в тундре неделями бывает ночь сплошная, а зимой солнца не сыскать на небе вовсе… Нет, Жилин северу явно не приятель, а альтернативы на этом исчерпывались. Катамарановск так Катамарановск. И только потом уже, пакуя потихоньку вещи и пряча в папку с документами справки о переводе и принятии новой должности, в подсознании смутно замаячило — на что же ты согласился, полковник? На что сам себя обрекаешь?

      Не сразу, но довольно скоро Жилин поймет, что уехать тогда по-настоящему — безоглядно, всей своей душой — он так и не смог. Хотя старался, и забыть старался очень-очень. Бесцельно мерил столицу шагами, наблюдал, как калейдоскопом искрились чужие судьбы, чужие жизни. Яркими красками оживленных улиц, фонтанными брызгами и пылью тренировочных площадок академии перебивал въевшийся запах хвои и бензина. Бешеная нагрузка сперва в училище, а потом в местном отделении была даже на руку — и выучился блестяще, и на работе преуспел, и времени не было тоске предаваться. Пару раз на горизонте даже вырисовывались смутные романы, проступали неясные контуры тонкого девичьего запястья, дурманил голову аромат духов и полный светлый локон. А потом был не светлый, а рыжий, и не локон, а каре, но теперь уже не важно. Важно что во всех случаях расставались друзьями, даже письма потом писали иногда. Не было ссор и разочарований, но и большой любви тоже не было.       В отделении, как выяснилось, с большой любовью тоже было туго. Сложно, наверное, ладить с человеком, что регулярно отказывается брать штраф со стариков-ветеранов да алкашей, что от взяток нос воротит, а мальчишек-беспризорников с ворованным хлебом наоборот отпускает под честное пионерское. Молодого майора искренне любили и уважали по всему району, но разве уважением карман пополнишь?       Осенью 83го, дослуживший к тому времени до подполковника Жилин срывает крупный заговор, и некоторым представителям доблестной советской милиции вместо кругленькой суммы абстрактных западных долларов перепадает настолько же кругленький срок. Про Жилинские подвиги пишут в газетах, говорят однажды по радио. Через два месяца плечи украшают полковничьи погоны, на стене красуется грамота. А еще через два месяца — бумаги на перевод. Северная тишь или периферийная глушь, вам выбирать, господин полковник — главно, что от греха подальше. Вали откуда приехал, раз такой честный.       Жилин и свалил. А теперь…

      А что теперь? Что в этом плохого, в родном городе? Воздух здесь хороший, чистый, как ему врач советовал — квартиру вон дали, с балконом. Даже бабкина старая дача в соседнем поселке, рукой подать. Места родимые повидать, опять-таки — что переменилось, что где настроили. Роддом вот вообще в жилой блок превратили, а старенький базар пал пред бульдозером. Теперь там новостройки, а с проспекта Ленина мигает огоньками самый настоящей гастроном — мол чем мы хуже столицы?       Ничем, хмурил брови в ответ Жилин, проходя мимо. Ничем. Просто прострелила грудь когда-то престарелая древнейшая боль, да так и засела — не исцелить ее, не нащупать затянувшуюся с годами рану. Чувствовалось только, как что-то невнятное, но вечное ядом расходится по венам, как леденеет кровь и мерзнут руки по утрам. Неспешно, но неотвратимо — как птицы улетают к югу, как деревья теряют листву. И почему-то память о счастливом детстве ничуть не греет.

***

      По всем законам памяти и скорби, вернее всего детским воспоминаниям оставалось как раз то, что было жизненно необходимо забыть.       Вспомнился пригородный поезд — ветхий плацкарт маршрутом 'Ярославский — бездна, ' стук колес, что перетирают километры. Полковник сидел на нижней полке и отрешенно наблюдал, как пресловутая бездна постепенно поглощает последние островки цивилизации. Изредка проплывали полустанки и дачи, то и дело угадывался за путаницей труб и проводов некий промышленный город — но все тотчас же тонуло в зеленой стихии. Лес поглощал все — въедался корнями, оплетал цепкими ветвями и покрывал шершавой корой. Ничто из этого, разумеется, не воспринималось по отдельности — за окном все сливалось в одну расплывчатую вечность. Лес дышал глубоко и медленно, как и положено всему по настоящему великому.       Начало августа — палило солнце, в тамбуре было жарко и душно. Дорога, дорога, осталось немного, вещал хриплый динамик; то и дело плакал чей-то ребенок. На верхней полке кто-то громко храпел, отвернувшись к стенке, от него несло спиртным — по-знакомому, потому и застревало в горле застарелым отчаянием. От всего этого шла кругом голова, а непроходимый ландшафт лишь переливался, заманчиво покачиваясь за мутным стеклом. Железная дорога делила мир на прокуренный полутемный вагон и на цельный организм престарелой зелени. Лес, и больше ничего — только провода над головой бегут вдаль, теряются среди деревьев. Казалось, что внутри все тоже медленно покрывается мхом, порастает древними травами. Надо было отвести взгляд, отвлечься — газету вон полистать, как сосед на боковом месте. Но Жилин все смотрел и смотрел, даже не сразу заметив как солнце пожаром охватило верхушки деревьев, как постепенно спадала жара. Вскоре поезд несло сквозь сплошное облако мрака — лес и ночь, ночь и лес.

      Когда до Катамарановска по расчету оставалось не больше получаса, пошел дождь. Из приоткрытой форточки веяло прохладой. В конце вагона тихонько грустила гитара, а по стеклу наперегонки бежали крупные капли, поблескивая в тусклом свете разбитого светильника. Жилин рассматривал косые мокрые дорожки, гадая — как там он, родной город, окруженный со всех сторон лесной стихией? Вспомнит - не вспомнит? Примет - не примет?

***

      До летних каникул остается всего-ничего три недели. В комнате оседает пыль, частички мела и все переживания утекающего школьного года, а в распахнутую форточку метко целит весна. Веет свежей землей и черемухой, белеет солнце. Со двора изредка летят воинственные крики старшеклассников — Содом и Гоморра, по-деревенски можно просто физра. У окна мелькает сгусток белого — бабочка-крапивница залетела ненароком. Год выдался холодным; внезапно грянули поздние заморозки, долго держались, а отмерзали еще дольше. Многие бабочки погибли, а эта молодец, устояла. Жаль только что в угодила в окно — мечется теперь, мнет свои нежные крылышки о незримую преграду…       Игорь вообще-то старается смотреть куда надо. Хмурится, изображая раскаянье и просветление, вот только взгляд предательски перебегает к несчастной пленнице белых занавесок. Весна манит за собой; в желтоватых глазах отражается небо со всеми его причудливыми облаками и парусами надежды.       Жилин на облака не смотрит, да и на Игоря тоже. Ему сейчас крайне важно смотреть прямо и честно, глазищами похлопывать там где требуется. Все отработано — где виновато вздохнуть, где свое вставить, как положено.       —Светлана Васильевна, вы совершенно правы, совсем нехорошо вышло. Ой как нехорошооо… Но вы же знаете, Игорь не со зла, просто хотел выручить друга. Как несправедливость, так он переживать сразу, а тут знаете какая несправедливость? Ой ой ой… Ну конечно же не повторится!       Хорошо так получается, красноречиво — сам бы поверил. Был бы кто не знакомый еще лично с разрушительной стихией имени Катамаранова, так обязательно бы сработало. Даже со Светланой Васильевной прокатывало первые пять-шесть-десять раз, но любой шутке суждено когда-то устареть. Пожилой учительнице оставалось только качать головой да руки опускать, и еще иногда украшать дневник размашистой тройкой за поведение.       Вот и сейчас то же самое — смотрит поверх круглых очков да головой качает. Жилин картинно вздыхает в ответ — ну что мол поделаешь, если друг впрямь такой? Тем-пе-ра-мент-ный… А про повод он кстати правду говорит — нечего было старшекласснику Железяке лезть к Вальке-Водолазу! Светлана Васильевна об этом знает, и на Игоря сердится скорее напоказ, ради порядка. А на него, Жилина, и вовсе совсем не сердится — он здесь, как всегда, за компанию.       В конце концов преподавательница потирает переносицу и выносит свой вердикт — с глаз долой из сердца вон, а заодно и вон из класса. Иди, Катамаранов, подумай о своем поведении — а ты, товарищ отличник, пригляди за этом сорвиголовой. Смотрит устало, с пониманием — знает, что Игоря сейчас ни обратно в класс пускать, ни одному бродить не стоит. Тетради еще у всех мазутными пятнами пойдут, свет забарахлит, мел крошиться будет…однажды даже стул под обидчиком треснул — красиво так, ровно напополам.       Были в школе учителя, что поначалу то кричали, то отца требовали вызвать — в смысле, нет отца и не было? Еще и врешь, Катамаранов? А Светлана Васильевна — неее, она человек хороший, толковый. На секунду ее становится немножко жалко — опять у нее из-за них неприятности… Но сильно волноваться не выходит — теплая шершавая рука смыкается на запястье, Игорь тянет его с места преступления, и все плохие мысли мигом улетучиваются.       — И чтоб к пятнице сочинение было готово! — Слышится уже вслед. Игорь набирает скорость — Жилин едва успевает промычать в ответ что-то о вечном согласии, готовности и покорности. Игорь же загадочно отмалчивается, даже не оборачиваясь — разве что щелкает чуть слышно чумазыми пальцами. Пара секунд, и вот уже тонкие белые крылышки трепещут у руки. Они идут по длинным пустым коридорам, скрипя линолеумом и тихонько перешептываясь, а бабочка-крапивница так и вьется за ними следом, до самого выхода, до самого жалостного скрипа тяжелых дверей из крашеного дерева.       — Вот таксссс. — Тянет юный Катамаранов, довольно ухмыляясь. Лети-лети, моя харррррошая…       Игорю самому как белокрылой лучше на свободе — моментально расправляются сутуловатые плечи, взгляд больше не кажется потусторонне-отсутсвуюшим. В радужках поплясывает озорной огонек, хорошо уже Жилину знакомый и потому настораживающий. Есть информация — ну, в смысле опыт — что именно с него так часто начинаются всякие некультурности.       — Ну что у насс там, Мить? По с-следующим этапам?       Ну, вот именно.        — Махнем-ка это, в-в лес?       — Милый мой, какой лес?! Еще только школу мы не прогуливали! — Возмущается Жилин. — Да и тащиться в такую даль… Ну неет, Игорек, не дури. Не дело так.       Игорь не спорит, дело ли это или нет. Игорь вообще опять молчит как партизан — только смотрит исподлобья и улыбается. Тепло так, ласково, будто сам насквозь пронизан летом, которое еще не пришло. Знает ведь, бешеный, что изгнали их с последнего урока, и что до первых зарослей всего-ничего быстрым шагом полчаса, и не такое проходили. И про то, что Жилин наверняка пошел бы за ним на край света сквозь огонь, воду и радиоактивную болотную тину тоже знает, хоть Жилин не говорил такого вслух ни разу — да и не скажет, наверно. От Катамаранова ничего такого туманного сентиментального не скроешь, чутье у него на это особое, что ли? Разбирается в людях гораздо лучше, чем те разбираются в Катамарановых. Порой казалось что из всех сверстников Жилин — единственный, кто хоть как-то пытается его понимать, кому по-настоящему радостно бороздить с ним железобетонные просторы и собирать на себя чертополох по пустырям.

      И они идут. Помахивают портфелями, пинают камушки, рассматривают облака — вон то, справа, похоже на лодку с парусом, а то — на птичью голову. Болтают не о чем — о бабочках, что пережили холод, о даче, о тепле, о школе. О том что Водолазу категорически необходимо учится давать отпор, хотя бы словесный, а Гришка — отпетый Железяка-Забияка и вообще сногсшибательный гад.       — Ну нельзя так с Валькой! — Жилин прям разошелся, нещадно пыля новенькими кедами. — Нежная он душа, ранимая!       За разговором полчаса пролетели еле заметно — асфальт кончился, пошли гаражи чередуясь с погребами. Полупокрашенные ржавые двери утопали в зарослях чертополоха; гнили с грехом пополам сколоченные заборы. Игоря как всегда не смущал ни чертополох, ни засохшая грязь.       — Трудно ему по ж-жизни будет, — констатирует тот в ответ, хмурит пушистые брови. Игорю вообще жалко все малозащитное и слабое — дворовых котов да голубей подбитых, дядепетинскую псину недокормленную, бабочек в проеме окна. Вот и тихоню Вальку жалеет, защищает, как умеет. То ветки все на соседской яблоне обломает чтоб мяч егошний достать, то штурмует старенький хлипкий шкаф, когда шутник Дима забрасывает Валькин альбом по рисованию на самую верхнюю полку. Бойко лезет на хулиганов с кулаками и горящими глазищами, и плевать ему что Гриша Стрельников на два года старше, да еще и с оравой таких же бандитиков.       Жилину тоже потом приходится вставать на защиту — теперь уже самого Игоря Натальевича, перед всем педсоставом да усатым милицейским Павловым впридачу. И беспокоиться, когда в школе изредка заикаются об отчислении, или когда Игорь приходит весь в кровь расцарапанный… Тот вечно смеется, дурашливо фыркает, а Жилину и вправду боязно — вдруг с его бешеным однажды случится так, что не до смеху…       —Ээ нет, тварищ начальник. Не пойдет переживать, зачем это — а Игорь его отчитывать принимается, будто мысли его читает. — Пойдем-ка развеем ххрусть-тоску!       На секунду плеча касается чумазая рука — скользит вниз, мимолетно хватает за локоть. А потом исчезает, а вместе с прикосновением исчезает и сам Игорь. И сразу туда, в свою стихию — сворачивает с дороги, прямиком в лопухи да заросли чертополоха.       — Игорь! — Вновь возмущается Жилин — в голосе почему-то проскальзывают нотки Светланы Васильевны. Наверное потому, что он тоже, того…только для виду. Знал же, что простой прогулкой по знакомым тропам дело не ограничится, знал да согласился. Давай теперь следом, в лопухи.       Где-то неподалеку трещали кусты — это Игорь прокладывает путь. Жилин зачем-то оглядывается по сторонам — вокруг никого, только за лопухами памятью о цивилизации медленно разлагается последняя изгородь. С интересом смотрели молоденькие осины. Желтые головки одуванчиков вперемешку с клевером застыли пограничной чертой, за которой привычный мир будто кончался, а на смену ему начинался лес. Пара секунд на то, чтоб мысленно проститься с настоящим, покачать неодобрительно головой — получается как-то неубедительно. А потом Жилин смело шагает в высокую траву, туда, где среди зелени маячит знакомая еще почти-что белая рубаха и слышится тихий смех.

      Лес — тот, что располагался по северную часть города, за железобетонным цехом — в городе недолюбливали. В школе ходили слухи о четырех безымянных студентах-старшеклассниках, что в давние годы как-то отправились в поход курсом Катамарановск-Обнинск, да так и не вышли из лесу. Учителя после этого наотрез отказывались водить походы, бойкий очкарик Юрка вычитал, что там на болотах радиоактивные осадки, а бабка Жилинская и вовсе внуков нечистью запугивала. Даже дачу специально строили подальше от всяких бесов да леших, в поселке, что к югу. Жилин прекрасно понимал, что черти с лешими это несерьезно, но к лесу относился с опаской, косился изредка на косматое пятно на горизонте, что виднелось из окон каждой многоэтажки. Лес был понятием ненавязчивым, но постоянным, будто всегда тревожил подсознание своей непосредственной близостью — во всяком случае так казалось до Игоря.       А Игорь, казалось, не знает каково это, опасаться — несется по лесу напролом, треща сухими сучьями и обдирая острые локти. Самыми кончиками пальцев мимолетно затрагивает огрубевшие сволы да ветки, будто здоровается — а может, так оно и есть? Ему не нужны ни тропа ни старый отцовский компас, который у Жилина всегда в кармане (на всякий пожарный, как дед завещал) — Игорь здесь как дома. В волосах его путаются лучи солнца, ветер окрыляет, смеется шепотом листва. Игорь тоже смеется, тихо так, с хрипотцой, что весенней простудой засела в голосе. Машет другу через плечо — смелей же, вперед!       Солнце стоит над головой — тени от этого совсем блеклые, нетемные — кажется, что весь лес насквозь пронизан золотом. Жилин смотрит на Игоря — скорее на его силуэт очерченный солнцем и летом, на золоченый нимб у шальной головы. От этого почему-то слезятся глаза.       Хочется чтоб было так же — молодая трава что пружинит под ногами, ветер в волосах, свежая земля и влага. Чтоб так же доверится птичьей песне и той невидимой путеводной нити, что вела Игоря по вроде бы непроходимой лесной чаще — а она расступалась перед ним, протягивала зеленые лапы. Пьянеть от пропахнувшей хвоей свободы, как сам Катамаранов будет потом от скипидара — но это позже, гораздо позже, а сейчас только счастье, только шум деревьев и блики солнца, блеск слюдяных крылышек насекомых.       Что есть дороже — дышать полной грудью и знать, что ты всей своей сущностью вплетаешься во что-то вечное, неудержимое? Бескрайнее, как переплетение древних трав, как плеск воды в озере, как черная влажная земля под ногами — как сама счастливая юность, наверное.       Жилин так не умеет — не умел даже в детстве. Если и было в нем когда-то заложено природное начало — то, что в Игоре цветет всеми оттенками леса — то давно задавлено всякими важными понятиями, например о культурном поведении и послушании. Он не жалеет об этом — ведь так рано еще о чем то жалеть в свои тринадцать лет. Он только смотрит на Игоря сквозь солнце, и осторожно тянется к нему, пробирается по спутанным кустам и сушнякам. Ступает осторожно — раздвигает перед собой ветви, обходит молоденькие побеги — лишь бы не потревожить. Лес пропускает его — ветви вновь сходятся за его спиной, и наверно в этом и скрывается счастье, в том, что можно вот так идти за Игорем след в след, не сводя взгляда с мелькающих впереди плеч. Идешь и тоже чувствуешь себя частью чего-то большего.       Вот плечи замирают — Игорь останавливается, ждет его, полуприслонившись к ближайшему дереву. Резкий поворот головы — отросшие волосы взлетают и вновь опускаются, плавно покачивается нимб. Одно коротенькое, но громкое «Миииить» — ну где ты там, пошли уже — и вот она, лесная сказка перышком на ладони, смотри не потеряй.       А Жилин уж не потеряет — никогда.

      Странная штука, память. Возвращаться к ушедшему все равно что через толщу воды всматриваться в очертания затонувшего мира — видимость искажаются, то, что секунду назад казалось таким ясным тотчас расплывается, теряет суть и смысл. Мерещится то одно то другое, а что там на самом деле уже не узнать. Но этот день хорошо запомнился — может из-за бабочки, может из-за заката, может и оттого, что Жилин тогда впервые сознательно сложил и озвучил мысль, что потом направит его жизнь в определенное русло.       Вечером расплавленное солнце сменилось лиловым пламенем — день постепенно утекал за горизонт. Робко стрекотали первые цикады, пробовали голос лягушки, а темное зеркало пруда по и дело тревожила рябь — кто-то лениво плескался у самой поверхности. Игорь любил это место, и часто заводил их сюда, причем всегда разными путями. Славно это, полусидеть-полулежать на траве бок о бок, наслаждаться уютным молчанием и просто слушать, как вокруг дневная жизнь постепенно уступает ночной. Мысли текут совсем медленно, словно незримое движение застоявшейся воды — говорить не хотелось, вставать и идти обратно в город тоже. Хотелось чувствовать на плече чужое дыхание, прикидывать в голове сколько там лягушек, и высматривать, не появились ли первые звезды. Но дома ждут очень культурные родители, которые скоро начнут волноваться, а еще дома недоделанная математика и сочинение, которое не хотелось бы оставлять на последний момент…       А вот зачем Жилин в такой красивый, спокойный момент нашел себе о школе думать? Опять вспоминается Валька с чуть помятым воротником, вспоминается и недобрая улыбка Гриши Стрельникова. Уникальное (а для Вальки — взрывоопасное) сочетание двух качеств: отпетого шантажиста и полного неуча по химии. Вот тот и пристает как муха на мед — либо делаешь за меня работу, либо тебе какая гадость. Валька соглашался — ему это было даже интересно, и плевать что материал на два года вперед — но дела чаще все равно кончались гадостью. И ничего с Гришкиными садистскими наклонностями не сделать — старшеклассник все-таки, и отец такой, что учителя смотрят сквозь пальцы.       Воспоминания о Железяке вызывали жуткую неприязнь — даже во рту загорчило. Наверно он съежился как-то, или дышать стал по-другому, иначе как бы Игорь догадался, что он опять волнуется? А Игорь догадывается мгновенно.       Теплая ладонь ложится на предплечье — большой палец едва заметно водит туда-сюда по руке, успокаивает.       — Да не пер-реживай, Мить, — подбадривает Катамаранов, поворачивает голову, чтоб посмотреть в глаза — волосы щекочут шею. — Прокатит с-стороной, пройдет-проедет.       — Проедет. — Выдыхает Жилин, и снова втягивает вечерний воздух. Украдкой прижимается чуть ближе — Игорь правда успокаивает, да и теплый такой, как батарея. Можно медленно-медленно, осторожно опустить ему голову на плечо, и все несправедливости мира будут казаться чуточку лучше. А Игорь вдруг саботирует — Жилин всем телом чувствует как он смеется, все с той же хрипотцой.       —Игорь, ты чего? — Пихает друга под бок — ты зачем ландшафты сотрясаешь?       — А н-ничего. Посмотрим вот, как Железка будет химию сдавать, в конце года. Вальку на экзамен вместо себя не засадишь!       Что сложнее представить, Гришу с кудряшками и водолазной маске, или Вальку без шапочки и смешных самодельных очков, с часами и подопечными бандитиками? Жилин представляет и то и другое, и оттого смеется тоже.       — А на что ему эта химия вообще сдалась? — Философствует, когда Игорь под боком затихает. — Он что, о научно-исследовательском мечтает, открытия химичить? Наверняка вырастет весь в отца, будет главарем какой-нибудь банды, чтоб и дальше запугивать всех чувствительных и ранимых…       — Это как ты, что ли? Игорь зараза снова весь трясется от смеха, еще и тычет локтем под ребро — твердый такой, кожа да кости. Приходится ради собственной безопасности съезжать с дружеского плеча обратно в траву.       —Неее, — тянет Жилин, устраиваясь поудобней. И вот тут наконец ловит мысль, ту что ночной бабочкой тычется в подсознание уже с давних пор. — Ты знаешь, Игорь, я наверно в милицию пойду. Чтоб таким, как Железяка жизнь раем не казалась.       Высказался и сразу как-то сник — прозвучало не очень серьезно. Да еще и ляпнул не подумав о том, что у Игоря с доблестной советской уж очень богатый опыт, и далеко не всегда — приятный…       На всякий случай покосился на друга — не обиделся ли тот? Но нет, Игорь только смотрит на него сверху вниз с легкой полуулыбкой.       — Смелый какой, Мить, — В последнем просвете дня поблескивают глаза и немножко зубы. — А не сожрет тебя система, не сломает?       — Наверное, не очень. — Невпопад отвечает Жилин.       — Сожрет не очень? — Кривит бровью Игорь, и смеются уже оба. Знают, что у Жилина встроенный моральный компас — не хуже Катамарановского лесного.       —Слышь, Игорюш, — А Жилину вдруг интересно стало. — А ты? Кем бы ты хотел стать?       — Я-то? — Скалится Игорь. И чуть позже хмыкает как-то совсем по взрослому — звучит непривычно, чуждо.       — Время покажет, товарищ начальник. Время покажет. Жизнь впереди до-оолгая. А щас пошли-ка домой, Мить, а то скоро темно совсем будет, слышь?       И первый подскакивает с мягкого травяного ложа, чтоб подать Жилину руку.       Вечер веет прохладой. Меж сосен наконец-то загорается первая звезда, кутается в пушистых ветвях. На душе спокойно и тихо, лес вновь расступается перед ними. На этот раз Игорь не мчится вдаль, а идет рядом, изредка придерживая своего Митю за плечо — чтоб не потерялся, шепчет; едва ощутимо ласкает надплечье. Друзья медленно идут в сторону города, на свет желтоватых фонарей и локомотивный плач. Пора домой.

***

      С новым домом полковник заладил не сразу.       Казенная квартира, что Жилину выписали еще будучи в Москве не особо чем отличалась от любой другой однокомнатной хрущевки — безнравная череда занавесок и балконов, а вот и он в ней, третий справа. Скрипел потертый линолеум, уныло капал кран; на обоях вяло доцветала жухлая растительность. Первую неделю жилище встречало нового хозяина как чужого — хлопало дверьми, отдавало холодом, и все будто грозилось раздавить в тесноте серых своих стен. Хотелось уюта и синего неба, но погода не жаловала, да и времени было в облом. Был только обшарпанный стол, табурет, узкая кровать и раскинувшаяся между ними пустота.       Полковник, однако, не предавался отчаянью — холод стен был вскоре завешен теплым ковром и старой репродукцией еще более старой картины. Пустота постепенно зарастала мебелью — это Жилин в первый и пока что единственный выходной день съездил на бабкину дачу позаимствовать некоторые старые вещи; кухню оживил новенький белый шкаф.       В стене над кухонным столом красовались три гвоздя — аккуратно так, в ряд. Очень удачно — как раз есть куда развесить фотографии в тяжелых рамках. Вот та, где он в училище — короткие совсем волосы, еле-еле отросшие усики. А вот вообще старая — где он еще в школе, а рядом расселись отец, мать да мелкий Жилка…       По незыблемым заветам симметрии должна была быть еще одна, третья — та, где он на выпускном с ребятами из прошлого. Слева пристроился Валька в новеньких очках, сзади выглядывает Зинка, а по правую руку…       Но симметрия оставалось неисполненной — ежедневно спокойно смотреть на эту фотографию было выше его сил. Пусть пока так и остается на дне чемодана, в специальном отделении для всего важного. А на третий гвоздь, там вполне прижился резной оловянный подсвечник — вещь не только красивая, но еще и полезная.       Около восьми часов второго же Жилинского обитания вечера, в здании вырубили свет — без предупреждения и каких-либо видимых причин. Жилин тогда в полной темноте натыкался на еще не очень знакомые контуры мебели и радовался тому, что вопреки разуму не стал перед переездом выкидывать разные безделушки, салфетки-подушки. В старом дедовском подсвечнике был обнаружен древний огарок свечи, в кармане — спички; катастрофа миновала. Свет на утро включили по всей норме, а подсвечник так и остался на видном месте — на всякий случай.

      В общем, квартира медленно, но упорно приобретала жилой вид, и через пару недель действительно стала восприниматься именно как дом, а не просто место для ночлега. За сей благоустройственной кампанией пролетали вечера — выходных как таковых пока что не наблюдалось, ведь в местном отделении милиции был полный кавардак. Две недели Жилин старательно восстанавливал архивы, оформлял протоколы трехлетней давности, и шепотом материл новых подопечных — как так можно работать, все так запустить? У вас же ответственность вообще-то, голубчики! Домой он приползал вконец измученный — зеркало в прихожей маячило бледно-серым пятном лица. Хозяйство, ужин, сон, горчащий привкус кофе, холодный душ, и можно начинать все заново.       Рутина была на руку — в непрерывной нагрузке и хронической усталости терялась та смутная тревожность, что поздним дождём вязалась за ним еще с вокзала, та невнятная саднящая тоска. Привычный режим заглушал грусть и придавал уверенности там, где Жилину было как то неловко — наедине с городом, таким родным и в то же время абсолютно незнакомым. Да, работа была нелегкая и не из самых интересных, зато было спокойно — можно было существовать в мире с обществом и самим собой. Не торчать вечерами под окнами старого полузаброшенного дома где когда-то жил и рос — ведь итак ясно, что чудо не случится, не отодвинется штора, не загорится свет. Не шататься как бы невзначай по пустырям в попытке уловить чей-то призрачный след, и уж тем более не думать о хмурой безысходной вечности, что так до сих пор дремлет под сенью столетних пихт — за цехом, за пределами города. Просто гулять воскресными вечерами по обыкновенному Центральному саду, дыша городским воздухом и сетуя о стоптанной траве. Таблички может поставить, чтоб хоть что-нибудь соблюдали?       На самом деле за исключением потоптанной травы, изрисованной стены за гастрономом да пары-тройки одиноких алкашей на лавочках, в городе царил порядок и покой. Катамарановск будто затаил дыхание, почувствовав чужака — или же наоборот сочувствовал, давал спокойно распихать по архивам древние отчеты и восстановить датабазы? Скоро в кабинете обнаружились раздельные полки и отделения, просвечивала лакированная столешница, освободившись от бумажного груза, а Жилин удачно избегал ненужных вылазок в город, дабы не ворошить лишний раз память. Алкашей до вытрезвителя может и младший офицер подбросить. А ему некогда, у него дела, у него пожелтевшие выцветшие квитанции, буквенная рябь перед глазами, беспощадный ритм часов.

      Еще два дня спокойствия, и можно было бы отпраздновать целый месяц удачного дежурства, но вот однажды вечером из ступора выводит телефонная трель. Жилин подносит трубку к уху — здравствуйте, милиция — и идиллия рушится, разлетается разноцветными осколками по кабинету и мерцает по углам.       — Нннну, короче…такое дело… Соседи у меня, вы понимаете? Шумные очень. Позавчера въехали — ну были хорошие, вроде. Мне так кажется. Волосатики такие, забавные, я вам говорю. А сегодня каааак загремят! А у меня знаете, и так сон плохой совсем, мне нельзя… Давайте вы их, ну, помогите утихомирить. У меня кот переживает, всю валерьянку на него извел, а тут… Алло? Алло, вы меня слышите? Тут есть кто? В трубке все хрипел и искажался до боли знакомый голос, шнур безвольно повис в тонких озябших пальцах. А Жилин думал о том, как же на самом деле это нелепо — искренне пытаться бежать от собственного прошлого.