солнце в полночь

До явления народу сурового надзирателя из Москвы-столицы в местном отделении милиции работали всего трое. Пожилого сержанта Юрыча Жилин даже отдаленно припоминал, хотя тот изрядно поседел, похудел да сгорбился под тяжестью долгой службы — еще бы, он и все пятнадцать лет назад уже являлся потертым опытным авторитетом. Компанию ему составляли два совсем еще молоденьких юнца — стрижки под машинку, тонкие шеи; неуклюжие, не до конца отточенные движения. Учились не в Москве, а где-то в соседнем городе — ну и поделом. В Москве им сложно было-бы, по себе знает. Тихие такие, честные как два рубля. У них даже имена какие-то не бойцовские — один Сашок, другой не то Геня, не то Женя...Ну и организованность на нуле, разумеется. На вопрос о телефонном справочнике оба — длинноногие, курносые и в этом как-то трогательно схожие — растерянно переглядываются; их усатый начальник лишь безразлично жмет плечами. Юрыч добрый человек, но после тридцати лет службы внезапные попытки молодых развести бешеную деятельность как то до лампочки. И смотрят все трое непонимающе — не знаем мол что у вас там в столице принято, а здесь обычно граждане сами по надобности в милицию трезвонят, а не в обратном порядке. А справочник ваш судя по всему там же, где и архивы за прошлый год - поголовно канули в бездну неведения. Жилин сначала хотел осерчать на такую безалаберность, а потом подумал — зачем это? Здесь все до него давно как-то устроено, как привыкли так и работали — и ничего, стоит город без архивов и без справочника и не рушится. Вот и замечательно. Отсутствие порядка — само по себе есть определенного вида устаканившийся порядок. А если Жилину шибко приспичило иметь под рукой архивы и пополнять ежедневными отчетами макулатурный резерв столичного начальства — то в субботу утром надо устроить наконец капитальную уборку, поиски по всему отделению. Целый месяц бесконечных разборов, до полного порядка осталось совсем чуть-чуть — привести все наконец в рабочий вид и жить спокойно. Последний рывок, как говорится. Для такого и постараться можно. Суббота проходит славно, с результатом. Хорошенько надраенный Дядя Степа хоть не возвращается к былой роскоши но выглядит уже не так уныло, архивы наконец-то окончательно разложены по полкам — даже воздух кажется менее затхлым. Телефонный справочник находится на нижней полке в гардеробной — поди пойми? Жилин и не стремится понять. Не из тех это загадок, чтоб штурмовать мозги и рушить правила мироздания. В запыленном списке красуется лишь один Валентин Иннокентьевич, прописанный как раз в доме №15 - том самом, что бывший роддом. Жилин смотрит на номер, повторяет вслух и даже два раза набирает — палец не попадает в нужное отверстие диска, буквы издевательски подмигивают со страницы, где одна строка аккуратно подведена карандашом. На третий раз Жилин сдается и тянется за фуражкой — для такого случая можно и прогуляться немного, благо, погода пока дозволяет.

***

Бывший роддом на первый взгляд вполне успешно вжился в новую роль — занавесочки на окнах, подвесные горшки с зеленью. Где-то кажется даже балконы отгородили, есть теперь где приютиться стаям наволочек да простыней. Березки за изгородью, абстрактно понатыканные бетонные перегородки, поросший одуванчиками бордюр...В памяти невольно всплывает другой двор, другие заросли одуванчика в мокрой траве. С другого балкона свешивается пожилая женщина и кричит на весь двор — Валенька, у тебя же опять штаны испачкаются, вылезь из травы! Давай лучше заводи друзей чай пить, что же вы как бешеные, по кустам все шастаете...Воспоминание кажется настолько насыщенным, что Жилин резко тормозит в двух шагах до нужного подъезда — а следует ли? Кому это нужно? Но тотчас же себя одергивает — не для того у него стаж в пятнадцать лет чтоб из-за нервов сдаваться у самой цели, у самой тяжелой ржавой двери. Полумрак, серость, запах сырого бетона — а заветная квартира сразу на первом этаже. Это радовало, так как все лифты района по неизвестной народу причине который день уж как объявляли забастовки — то дерганно застревали, то не включались вовсе. В подъезде на удивление чисто, предбанник наспех обмазан ядовито-зеленой краской. Справа от щелки с надписью “Для Писем” три звонковые кнопки представляют собою три разных степени древности, зато все одинаково неряшливо закрашены. Жилин осторожно проверяет, можно ли хоть одну из них привести в действие, потом сдается и попросту стучит в дверь. Четыре коротких стучка — ударный длинный, с паузой. Снова короткий - и снова длинный. Это получается неосмысленно, непроизвольно — будто руки сами несогласованно решили, что к Вальке кроме как старым секретным стуком стучать нельзя. Детские секреты, тайные знаки — как это он еще вспомнил? Снова ржавым обручем стягивает сердце прошлое, снова он — пришелец, изменник самому себе. Не лучше ли все-таки развернуться и уйти, если никто сразу не ответит? Просто сказать себе что Вальки дома нет, и господи и все на этом...

Но Валька оказывается дома. Открывает почти сразу — из-за двери высовывается удивленная мордашка — и столь же быстро его узнает. Брови лезут на лоб, шею он наоборот втягивает в себя, и что-то незримое встает на свое место. У Вали теперь новенькие очки в красивой оправе, у него отросли волосы и залегли на переносице первые морщины, но манера хлопать глазами и поджимать губы ничуть не изменилась. — Ну и делааааа. — У Вальки даже голос остался прежним, так же подрагивает, когда тот взволнован. Сначала он таращится сквозь щель как на беса, а потом дверь за его спиной с размаху влетает в стену — аж штукатурка сыплется, дребезжит панно. —Это у меня что же так, получается, видения пошли? Препарат побочит...побочяет...побочно... И тянет к Жилину руку в белой резиновой перчатке, будто правда верит, что та пройдет сквозь него как сквозь воздух. — Никаких, как выражаемся, видений, — Жилин зачем-то цепляется за наработанную напускную строгость - по старой привычке, наверное. Валька услышав его голос лишь еще сильнее таращит глаза, беззвучно двигает челюстью — пауза неудобно затягивается. Несколько секунд полковник неловко переминается с ноги на ногу, а потом мысленно плюет через плечо и сгребает Вальку в неуклюжие, чисто мужские объятия, бесцеремонно прижав руки к телу. — Настоящий я, голубчик. Вот, вполне. Уже месяц как вернулся, в милиции у вас работаю, вот и все дела. — Месяц? Как так, месяц? — Валька отстраняется и вновь глазами луп-луп, а глаза у него уже с оправой очков соперничать готовы. — А что же ты раньше? Не было тебя? — Дела, родной мой, дела...А тут как раз случайно шел по пути, думаю — не заглянуть ли, по старой-то дружбе... Есть такое понятие, белая ложь. Соврать чтоб не волновать зря, не расстраивать. А о том, что у Жилина вся жизнь — белесые terra incognita неправды, знать никому не обязательно. Если Валька со своим научным складом ума о чем–то и подозревает, то не подает виду. Переварив наконец случившееся, старый друг тотчас же переключает режим растерянности на бешеную деятельность — хватает Жилина за рукав мундира и целенаправленно тащит по ту сторону многострадальной двери. На смену бледности на лицо приходит веселый румянец, слова заплетаются от волнения, пока он отчитывает внезапного гостя: —Ну как же так можно, не написал, не позвонил! Я же тебя со станции бы встретил, чаечком бы напоил, вещи донести помог. Велосипед у меня теперь есть, с кузовком, с корзинкой... Еще одна особа кота оставила... на кота, правда, много не навьючишь, он скорее для моральной поддержки, но это тоже важно, можешь поверить! Жилин верит — Жилин издавна очень хорошо умеет верить. Жилин вешает китель на крючок в прихожей, разглядывает снегирей на кружевной скатерти, слушает Валькин щебет и впервые после своего возвращения так сильно улыбается — аж щеки начинают побаливать. Квартира у Вальки увешана фотографиями, картинами в плетеных рамках — на полках в огромном количестве куклы и книги. За стеклянной дверцей переливается семейный хрусталь, на столе — какие-то склянки да пробирки. Валька их поспешно ликвидирует вместе со снегирями, скатертью и перчатками — все абсолютно безопасно и совсем не ядовито, не боись — и тянет Жилина на освобожденное место, чай пить. Лазает по шкафчикам, в радостном волнении чуть не рассыпает заварку, легонько шлепает Жилина по рукам, когда тот по своей хозяйственной натуре лезет помогать. И все говорит, говорит, говорит, будто силится искупить пятнадцать лет неведения. —А я с недолгих пор в НИИ работаю...ну, уже вообще-то с долгих. Но работаю, да. Там так интересно, и аппаратура мощная очень, со школьной не сравнить. Помнишь, как у Зинки горелка бахнула? У нас еще ничего не бахало, а мы такое химичим! И инженерим тоже, да. Меня теперь все так и называют — Инженер. Был Водолаз, а стал Инженер, вот такие дела. Вылитая алхимия, трансмутация веществ! А Лешку помнишь, что на год младше? От тоже в НИИ осел, мы как раз с ним на пару мастерим. А знаешь - Слушать, как человек рассказывает про самое заветное, самое любимое — будь оно семейное, по работе, по увлечению — как бальзам на душу. Чужой успех это по сути здорово — чужое счастье заразительно. Можно размякнуть на стуле, хлебать мятный чай и искренне радоваться, затолкав на время подальше чувство стыда — ведь он и вправду поступил по-собачьи, без вести уехав когда Вальке было не менее трудно. Не писал, не спрашивал про Вальку у родителей, пока отец жив был, а мать еще не переехала — не видел чужой боли, увязнув в своей. Не узнал, что у Вальки два года как чудесная девушка, не поздравил с получением должности, что с детства голову кружила. Послал в самом начале две-три открытки под Новый Год, и все…Но на все неловкие попытки извинится Инженер только рукой махал да посмеивался из-под усов. — Ну ты чего, не бери в голову! Я же знаю, что тебе это...это. А мне кстати твои открытки очень понравились, да. У меня та что с куполами на стенке в кабинете висит. Москва очень красивая, наверное — все эти памятники, башни, река такая... Расскажешь? И Жилин рассказывал. Про училище, про голубей на крышах и тараканов на стенах в общежитии. Про Третьяковку и Политехнический музей — на этом глаза ученого вновь округляются, но уже от восторга — про беспризорников с хлебом и скандал со взятками. Даже про Настеньку Бирюзову, с которой ничего не сложилось — не ради сострадания, а чтоб плавно перевести разговор в определенное русло, чтоб уместно было поздравить с появлением в жизни Особы. Ради сострадания — это можно пожаловаться на полный раздрай в отделении, который лишь сегодня довел до разума. Вальку это почему-то очень развеселило — и про архивы, и про справочник, и про дурацкие сквозняки. —Представляю я, как ты их сейчас построишь - у бедного Юрыча усы повыпадут! Наведешь шик и блеск, все заработает в сто раз лучше. Может, даже толк от вас будет...Слушай, шутки шутками, — Валькино лицо как-то неуловимо становиться чрезвычайно серьезным. — А знаешь, Жилин, я вот все сижу и думаю — как же хорошо, что ты приехал. И смотрит так, что сразу ясно — речь идет отнюдь не только о порядке и успеваемости советской доблестной. Где вся неловкость, которой он так опасался? Из-за которой умышленно запрещал себе интересоваться делами старых друзей, выискивать знакомые инициалы средь бланков квитанций, верениц пятиэтажек... С Валькой на душе тепло и легко, и такое ощущение правильности происходящего, что даже дышать становится легче. Можно разговаривать буквально часами, склонив голову над давно остывшим чаем. Смотреть друг на друга как сквозь время, а в чужих глазах — ни капли осуждения. И что самое главное, за что он Инженеру как никогда признателен — ни слова о том, что он так боялся услышать. Лишь когда за кружевом белой занавески начинает темнеть, когда Жилин неохотно вспоминает о бумагах и Валька провожает его до двери, пообещав на той неделе списаться, созвониться и обязательно встретится вновь — лишь тогда он все таки задает один-единственный вопрос. —Слушай, Жилин. — Он тенью чернеет в проеме двери, говорит тихо, но на удивление уверенно. — Ты мне только одно скажи, ладно? У тебя правда все хорошо? Ну вот что Жилин может ему ответить? Белым пятном больше, белым пятном меньше — какая разница? — Ну вот и здорово. —Мягко принимает его “Да, конечно” Инженер, и отвечает таким тоном, что сразу ясно — ни капельки он ему не верит. Не упрекает, лишь кивает с печальным пониманием — в полутемном подъезде его улыбка кажется шире чем на самом деле, в этом теряется искренность. — Но если что, моя дверь для тебя всегда открыта. Только смотри мне кота не выпусти, а то он все рвется просторы бороздить...

Домой Жилин возвращается налегке — небо на удивление чистое, воздух пахнет не выпавшим еще снегом. Фонари в кое-то разе смотрят не с сожалением, а с затейливым интересом; походка пружинит по остаткам травы. Над головой зажигаются и гаснут окна, рыжий свет воротником ложится на плечи и стекает вниз. Все хорошо, шепчут голые ветви и провода — все правильно. Все правильно, отзывается приятная мягкая пустота, где раньше витала лишь глухая тревога.

А ночью правильность предательски рушится, горит адским пламенем и тонет в ледяной воде. Ночью к Жилину приходит сон. Тот самый.

Как человеку уязвимому и впечатлительному, ему обычно везло — тяжелые насыщенные сновидения и раньше были явлением нечастым, на новом же месте сны вообще — либо отсутствовали, либо сразу же выцветали с первыми лучами солнца. Забывались, не успев полностью вспомниться спросонок. Мутили память бессмысленным серым осадком — обрывки фраз, золотые купола, объектив прицела в кольце разноцветной мишени из ДСП. Пару раз все-таки виделся лес, но к счастью невнятно, как будто сквозь пыльное стекло. Как полотно у Вальки на стене в прихожей — посмотрел на безопасном расстоянии, отошел да выкинул из головы. Но на этот раз полотно никуда не обрывается — наоборот разрастается шире и шире. Охватывает все зрение, завлекает, черною трясиною втягивает в себя, от этого по телу дрожь, за шиворот — испариной липкий страх. Лес плотным кольцом встает со всех сторон — здесь нет предохранительного стекла, спасительных рельс, тропы обратно. Воздух наполнен гнилью, земля уходит из-под ног, темнота хищно подступает все ближе. Глаза сами собой закрываются, но лесной мрак и в незрении злорадно скалит острые верхушки-зубы, охватывает, истребляет. Столетние пихты тянут лапы, цепляются за одежду — ветки царапают по рукам. Еще немного и кажется, что иглы и кончики ветвей войдут под кожу древним проклятием, клеймом прокаженного. Самое время проснуться пока еще можно, но спасительное пробуждение никак не приходит, да и сон ли это? Так знакомо плещется в груди отчаянье; так правдоподобна боль, когда десятки крохотных лезвий впиваются в грудь, когда ноги подгибаются под невидимой тяжестью. Уходи, шепчет на ухо лес, уходи, чужак. Здесь тебе нечего делать, здесь тебе не место — не знать тебе здесь ничего, кроме древней стоялой воды да погибели на свою голову. Жилин рад бы уйти, но при первом же шаге ноги как в снег проваливаются в иное пространство — сначала по колено, потом по бедро. Незримая трясина небытия затягивает все глубже — не выплыть, не вырваться. Над головой не хватает места для неба — лес присваивает себе все. Он открывает рот — вдохнуть, закричать, сделать хоть что-нибудь, но в горле лишь зловонная горечь с привкусом крови. Здесь не быть тебе, не видать тобою искомого, да и нет его здесь. Так не бывает. Так бывает у кого угодно, но не у них. Ну не могло случиться, только не так, только не с ним — трясина уже по пояс, по грудь, сосны жадно пьют кровь, та же кровь заполняет легкие...

...Он просыпается ровно за двадцать минут до будильника — судорожный вдох-выдох, белые костяшки, сломанные ногти — комната плывет сквозь влагу ресниц. Пять минут на то, чтоб заставить себя ровно дышать, чтоб унять дрожь, разъять поочередно пальцы. Еще две — чтоб на ватных ногах доковылять до ванной, чтоб на лицо — ледяная вода из-под крана. Солоноватый привкус стойко держится во рту — один взгляд в зеркало утверждает, что губы и впрямь в кровь искусаны. Полковник Жилин — не суеверный человек. Ему по званию не положено — на службе иной раз спасает лишь трезвая оценка, склад ума подобающий — ну, или максимально близкое подражание тому. Но стоя перед зеркалом в квадрате бледного утреннего света, под испытывающим взором серых стен, он не раздумывает о подобном — просто стягивает с себя мокрую от пота майку и долго рассматривает молочную кожу на груди, перебирает пальцами собственные ребра — нет ли где кровоподтеков? Нет ли крошечных порезов? Когда следствие полностью исключает наличие ранений, иголок и тычин, Жилин обессиленно выдыхает и зачем-то пребольно дергает сам себя за прядку волос на затылке. На всякий случай — бывают же такие сны, где снится собственное пробуждение, а на самом деле это еще один подвох подсознания. — Привидится же такое, — двойник в зеркале качает головой. Сие видение уж с десяток лет не снилось, а теперь на тебе. Неужели визит к Вальке так выбил из колеи? Леденющие водные процедуры, две чашки крепчайшего кофе, пробежка вокруг квартала перед тем как натянуть форму — лишь на подходе к отделению Жилин худо-бедно приходит в себя. Грудь все еще слегка покалывает, нервы сдают чуть больше чем обычно, но голова работает исправно. А виной всему, разумеется, знакомый букет — перенагрузка, недосып и осенняя тревожность. Ну и впечатлительная встреча с другом детства не на руку… Но объяснение есть, а значит все в порядке, можно спать спокойно и надеяться что видение не повторится. Правда, для того чтоб спать, надо еще и протянуть целую смену...

***

      Рабочее место успокаивает наконец-то достигнутым порядком, телефон молчит, словно сочувствует состоянию всеобщей разбитости. Желтые кружочки ношпы запиваются третьим кофе, а обеденный перерыв заключает четвертый. Столовая кажется еще теснее и неудобней чем обычно, так что Жилин греет руки о кружку и идет куда-нибудь, где много света. Сам не понимает, что влечет его наверх, к лестничной площадке третьего этажа — той самой, из стеклоблоков. Там еще холоднее, зато можно положить локти на перила и смотреть, как ты возвышаешься над проспектом, как прогибаются на ветру облетевшие тополя. Поле зрения кое-где забивают новенькие многоэтажки. Стало больше бетона и дыма, но лес все также неизменно маячит на горизонте.       Жилин медленно тянет прегорькое зелье и пристально всматривается в темную полоску. В глазах — немая угроза, или же он — лишь ее отражение? Может, сам лес так смотрит в ответ? Ну что тебе, что ты мне покою не даешь? Что недобро смеешься за пределами досягаемости? Полоска безответно теряется в тумане, кружка холодеет в длинных пальцах, кофе горчит — уютнее на сердце как то не становится.       В такой отсутствующей позе — локти в перила, взгляд за горизонт — его и застает младший офицер. Кажется это тот, который Александр Иванович — Сашок, то бишь. Повыше, и волосы потемнее...       — Товарищ полковник! — Юнец, похоже, так и не привык к тому, что 'сурового' начальника и просто “Жилин” вполне устраивает. — Там вам телеграмма пришла — Юрыч просил сообщить. На столе у вас.       — Мне? — Жилин хмурит брови, кому он мог понадобиться? Неужто в Москве потеряли? — Ладно, спасибо тебе. Сейчас спущусь — допью вот только...зельеце… Природой налюбуюсь. Засиделся я слегка.       Возвращаться в кабинет почему-то не хотелось, выяснять кто да как опять в столице прокололся — тоже. Жилин мельком улыбается подопечному и снова поворачивается к стеклу — что бы у них не случилось, наверняка могло бы подождать до конца обеденного перерыва.       — Странное место, этот лес. —Слышится из-за спины невзначай. Жилин секундно замирает, а потом медленно поворачивает голову — неужели мальчишка знает? Может, Юрыч его по фамилии вспомнил да поведал? Но нет, подразумеваемый Сашок смотрит не на полковника, а в ту точку, которую мгновение назад буравил взглядом тот сам.       — Странное? — переспрашивает Жилин; хмурится, когда в голосе вместо деланного любопытства проскальзывают нотки опаски. — Почему странное?       — Ну...как это. — Офицер мнется, переводит взгляд на Жилина, снова на лес. —Раньше батя так говорил, что там все как-то не так. Люди теряются, тропинки путаются… — Видно, что он смущается, даже уши чуть розовеют. Напрасно ты, Жилин, опасался — наверняка юнец даже не предполагает, что суровый полковник из столицы точно также вырос на баснях о лесной чащобе. Что наверное единственный во всем городе, кому это настолько близко к сердцу.       — Ну, что ходить туда особо не надо. Товарищ п- Жилин, я наверное пойду? — Невпопад завершает мысль Сашок, вконец стушевавшись.       — Ну валяй, — кивает Жилин и залпом вливает в себя остатки кофе. — Я правда скоро спущусь, проверь пока, не пора ли на патруль выходить.       — Слушаюсь, товарищ полковник! — Мальчик тотчас-же облегченно вытягивается по стойке смирно, тычет ладошкой в висок — пацан сказал, пацан сделал. На каблуках пол-оборота, и цок-цок-цок по лестнице вниз — каждый шаг гулом раскатывается в пустом проеме.       Смешной такой мальчик, старательный - и город любит, и работу, на которой за городом ухаживать надобно. Наверное, Жилин тоже когда-то мог стать таким. Наверное он и стал бы.       — Дело говорит, батя твой. — Жилин отвечает лишь тогда, когда узкая спина исчезает из виду, когда чугунный гул затихает и он остается один в синеватой тишине. — Ходить туда и правда не стоит.       Все дело в том, что все в лес ходят неправильно.       Эта святая правда впервые доверяется Жилину в третьем классе, почти такой же золоченой осенью. Доверяется кленовой смолой, свежим хладным ветром в лицо, великим первооткрытием.       Тот год вообще был чреват многими интересными открытиями. Педсостав младших классов, например, открывает для себя верный способ нейтрализовать юного Катамаранова, а заодно и приостановить миграцию бумажных журавлей, ластиков да колпачков от ручки, что все несут в себе тайные послания. Всего-ничего требовалось подсадить Игоря за парту к адресату — отличнику и старосте класса — и все встало на свои места. Как это раньше не додумались?       Валька на пару с Игорем открывает лазейку в заборе - в том, что за хозяйственным сараем. По ту сторону — заброшенные гаражи корявой буквой “п”, а в середине клочок некошеной травы. Очень удобное место, чтоб вдали от всего мира обсуждать какие-либо секретные дела. У них новые предметы — природоведение и история; открываются новые интересы, новые знакомства.       Ну, а Жилин открывает для себя лес.       Был какой-то повод — кажется, домашняя работа именно по природе; был разговор по дороге домой — облака в лужах, втоптанная в асфальт палая листва. Та самая звонкая осень. Вился на ветру Валькин клетчатый шарф, в карманах ветровки в предвещании зимы мерзли руки — не спасали даже Игоревы перчатки, невесть откуда взятые — сам то он и зимой шастал без варежек. Шли не торопясь, нарочито волочили ноги по сухим листьям — хотелось до самого вечера ловить остатки еще теплого солнца, а не сидеть дома за партой и по строкам собирать доклад. На природную тему, между прочим. Как так — расписывать природные красоты, а самому сидеть в неволе?       — Ну вообще-то в лес нам все равно запретили. — Жилин утешает скорее себя, нежели друзей. — Да и по заданию там это...не особо надо.       — Ну и хорошо, что не надо. — Валька, передергивает плечами — все-таки в приключения он еще вписывается плоховато, с неохотой. — Говорят же, что это небезопасно…       — Неверно гврят. — Игорь до этого не особо внимал Жилинским наставлениям от лица старосты класса и завуалированным жалобам от лица самого себя — пялился по сторонам, размахивал портфелем, попутно пинал камушки да шишки. А заговори Валек про лес, то сразу же встрепенулся, смотрит так - с интересом, но немного свысока. И подобающим взгляду тоном заявляет, что каждому делу учится надо. Что все в лес ходят неверно.       — Прут неп-правильным способом, а п-потом жалуются...       — А что — есть способ, чтоб было правильно? — Жилин смотрит с некоторым недоверием — и так изрядно понаслышан об ужасах нашего городка, а тут еще и Игорь со своими загадками.       — Р-разумеется, — а Игорь наоборот выглядит ооочень уверенно. В глазах еще сильнее загорается снисходительное веселье — примерно так он смотрит когда его вызывают к доске в отместку за то, что отвлекался, стучал ручкой по столу или лез шептать Жилину на ушко. Хотят посрамить перед классом, а он всегда отвечает так, что остается не только пятерку ставить, но еще и потом долго хмыкать и чесать затылок. Правда, прямо сейчас иллюзию торжествующего первопроходца чуть портят сажные следы, что по всему телу размазаны, но это ничего, к этому давно все привыкли.       — Вот представь с-себе — сидишь ты дома, никому не мешаешь, а тут — бац! Гость неп-прошенный как снег на голову. Каково это?       — Нуууууу. — Жилин тянет еще менее уверенно. Пример какой-то неудачный — каждый третий-второй день в доме Жилиных уже давно начинается с явления именно такого гостя в лице самого Катамаранова. У Наталии — работа номер один, потом разработка в НИИ, а по субботам ночной сменой работа номер два, так что все давно привыкли к такому раскладу. Но сейчас “снег”, наверно, не об этом...       — Неудобно был бы. — приходит на выручку Водолаз. — Моя мама может и не пустит…       Игорь хрипло смеется — она и не пускает. Валькины родители раза в три строже и культурнее Жилинских — наверно как раз поэтому ему по большей части удавалось избегать внезапных концертов под дверью, или секретного стука в окно под шесть утра на Воскресение…       — Надо хотя бы позвонить сперва, весточку какую...камушек в окно, в конце концов, как запасной вариант...       — Не надо камушек! — еще только утреннего камнепада не хватало. — Валь, не подсовывай Игорюше опасных идей. У нас окна новенькие, позапрошлым летом же меняли...       Позапрошлым летом Игорь впервые начал свои утренние эскапады. Режим дня чудом выжил, клеенчатая входная дверь тоже, а стареньким окнам пришлось похуже. О разрушительной силе Игоря с пращой в руках Жилин предпочитал не думать.       — Вот именно, — Игорь слава богу либо не вдохновился идеей про камни, либо вообще пропустил мимо ушей. — Так оно и есть.       Словно это — само собой, словно это все объясняет. Давай, Жилин, позвони лесу, телеграмму скинь!       — А ты знаешь, как правильно? — Жилин пробует еще раз - от всех Игоревых непоняток становится по-настоящему любопытно.       — Знаю кнечно. И вам показать могу. Пр-рямо сейчас, если охота. — Чумазая рука указывает скорее в небо, чем в определенное направление, но собственно, какая разница? Тут со всех сторон лес.       — Нууууу… — так же неопределенно тянет теперь уже Валька. По лицу видно — охота. Он конечно делает вид что Игоревские авантюры ему не по плечу, но на самом деле ему все это жутко интересно — и по заборам шастать, и по пустырям околачиваться после школы. Вот только на этот раз побеждает все-таки опаска и здравый разум.       — Я еще доклад не начинал даже, а надо бы. И ужин соорудить надо, сегодня мама опять допозна...       Жилину тоже интересно, прямо очень. Он правда так и не уловил, как гостевые визиты связаны с лесными, но это не важно. В этом-то отчасти и есть вся прелесть, и кроется сей клад — Игорь четко знает, что задумывает, Игорю можно бесспорно довериться и просто шагать следом, выкинув из головы все проблемы — весь тот ненужный хлам, что взрослые издавна нарекли ответственностью и долгом. С Игорем никогда не бывает скучно — как скучать, если рядом с ним поневоле начинаешь видеть мир таким, как видит его он?       Поэтому они провожают Вальку до старого панельного дома, корчат рожицы ему в окно, машут на прощанье - а потом начинают в том самом неопределенном направлении, легко вписываясь в привычный тандем. Игорь - а за ним Жилин, уверенное тепло руки на запястье, легкая походка и бесстрашие, сущее лишь детям.

***

      Примерно на полпути к цели — поредели многоэтажки, пошли склады да деревянные домики — Жилин начинает нервничать. Бесстрашие бесстрашием, но до этого момента лес всегда оставался лишь косматым чудищем из бабкиной сказки, и вот еще немного и чудище оживет. Подпустит совсем близко, зыркнет янтарным оком, и сделает что? Жилин умом понимает, что все это — байки, придури да попытки педсостава предотвратить массовый побег в лес — а все равно под сердцем червячок. Игорь же как всегда замечает, старательно отвлекает внимание. Рассказывает, что когда его родители еще только начинали строить город, там уже изначально была огромная просека, будто специально для них. Что там почти-что правильной цитатой из учебника “богатое иззо-забилие растительности” — а это значит и осиновые рощи, и сосновый бор, и сборная солянка. Что к лесу остались три удобных подхода — есть отворот прямо с автотрассы, есть старая дорога за гаражами, есть еще тропинка за железнодорожной станцией, если аккуратно пробраться по маленькому мостику над сплетеньем рельсов.       — Но я тебе покажу еще один. Там подальше, но зато интересно очень.

      “Интересно”, как выясняется, это понятие относительное.       Игорь ведет его через полузаброшенные сараи да ангары, через свалку и мелкий заводец. По ту сторону заводца возвышалась поросшая насыпь, а может просто холм — когда-то там наверно хотели сделать подпорную стенку, даже начали заливать цемент. Теперь же все давно стояло запущенным — бетон раскрошился, тут и там торчал неизменный лопух. Вверх на холм они лезут по старым бетонным плитам, цепляясь за стальные ребра, что тут и там торчат наружу, вниз — сбегают по откосу, путаясь в пожелтевшей траве. Холм с той, другой стороны оказывается очень крутым, земля буквально норовит выскочить из-под ног. Они оба с трудом тормозят, переводят дыхание — Игорь смешно упирается ладошками в колени.       А Жилин понимает, что город вдруг перестает существовать.       Толи виной то, что стоят они теперь в довольно глубокой ложбине, толи непосредственная близость пресловутого чудища — отсюда не видно проводов и зданий, не слышно гула редких машин. Даже лай собак исчезает за холмом — остается только пыль, сухая трава, нечастый узор березок да осин. Даже воздух кажется чище, холоднее — веяло бы наверно жутью, кабы не теплая надежность чужой руки.

***

      —Знаешь Мить, в гости не положено ходить с пустыми руками. — Когда деревья медленно начинают сгущаться, Игорь возобновляет отвлекательные маневры       — Да как тут не знать? — Жилин смотрит искоса, с намеком. Как будто не сам Игорь ежедневно таскает ему всяких причиндалов разной степени полезности — свеженадерганных полевых цветов в плетеном колечке из травы да колосьев, листок клевера, причудливый камушек, леденец в липкой обертке. Однажды надыбал откуда-то миниатюрную фигурку из тяжелого сплава — оловянный солдатик этакий, только вместо мушкета в руке крохотный факел. До сих пор стоит на почетном месте у изголовья кровати — раз в неделю Жилин обязательно смахивает с него пыль.       — Это все понятно. Но только зачем лесу ромашки да камушки? Там же такой растительности и есть самое настоящее “забилие”, — и посмеивается тихонько.       Но Игорь не смеется - он вдруг от чего-то прячет глаза под густые ресницы, голову утыкает куда-то в плечо — плечом же поправляет длинные патлы чтоб те прикрыли порозовевшие уши. Жилин сначала не понимает в чем дело, а потом до него доходит — он смущается. Бубнит тихонько — зачем обязательно камушки-ромашки, причем тут растительность? Будто позавчера не приперся с утра пораньше, чтоб всучить своему Мите в руки влажные от клейкого сока и пота одуванчики.       Смущенный, неуверенный Игорь — редкое зрелище, нечастое. От этого почему-то щекочет меж ребер. Жилин обычно щекотки-то побаивается, но тут совсем по-другому — так щекочет шерсткой мягкий зверек, когда тянется за лаской.       — Ну хорошо, а что же тогда? - спрашивает осторожно, чтоб не спугнуть выдуманную зверушку.       —Д-да что угодно, на сам деле. Хоть ромашки, хоть копейки, хоть ириска, хоть крышка от пиваса. Не в том суть.       — А в чем? —Жилин начинает чувствовать себя заводной игрушкой — все 'а что' да 'а что'. Но Игорь не осуждает, он наверно не знает, каково это — осуждать. И когда Жилин, пораздумав, неуверенно предлагает, “Может, дело в том, что просто приносишь?”, губы его растягиваются в широченной улыбке.       — Хоршо мозгами варишь, тварищ начальник. — Смущение похоже отступает перед гордостью или каким другим позитивом. Игорь вновь привычно скалится во все присутствующие зубы и хлопает “начальника” по плечу, а затем лезет руками в карман.       Стеганая куртка Игоря на самом деле бездонная сокровищница, что перечит всем пространственным и геометрическим законам - в ней утопает все, включая самого Катамаранова. На этот раз из бездны кармана появляются спичечный коробок, голубое стеклышко, засохшая сливовая косточка, моток бечевки, огромная раковина садовой улитки, пара копеечных монет, и еще целая куча шпунтиков-болтиков. Все это едва помещается в ладони, и Игорь после минутных размышлений бережно кладет лишние предметы обратно. Последней остается раковина улитки — она большая и блестящая, с фиолетовым отливом. Когда Игорь сует ее другу в руки, дабы оценить избранный дар, она кажется подозрительно тяжелой.       — Слушай, голубчик, — ощущение в руке какое-то неправильное, некомфортное, будто по ладошке и правда ползет огромная склизкая улитка. — А она точно пустая, да?       — Р-разумеется. Мы же прэз-зентик несем, а не жертвоприношение. — Уголки Игоревых губ вновь ползут вверх.       —Игорь, — упоминание о жертвоприношениях сразу как холодный кисель за шиворот — уж слишком хорошо накладывается на детские страшилки. В памяти сразу встает сгорбленной тенью прабабка, светлая ее память. Всегда ведь выставляла на ночь молоко на блюдечке — чтоб бесы-домовые не проказничали.       —А зачем вообще это надо? Почему с подарками можно, а без этого нельзя?       — Ну как зачем? — А Игорь снова мнется, снова смотрит искоса. Жилин запоздало понимает, что он не зря то краснеет, то наоборот хорохорится — для него это вроде как событие. Он и правда очень хотел — показать, разделить, доверить.       — Вот еще пример т-тебе. Я тебе зачем, того, таскаю? Хроший потому что. Ты. — Улиткино жилище вдруг резко становится самым интересным зрелищем на свете — именно ему Игорь все это объясняет, чуть ли не носом в ладошку тычется. — Очень. Вот и лес тоже хороший, если к нему хорошо относиться. П-потому я с ним как надо.       Жилин понимает, что все-таки ничего толком он не понимает, но рыжий лисенок под солнечным сплетением снова шебуршится, отпугивает подальше липкую тревогу. Если Игорь говорит, что лес в какой-то непонятной степени хороший —а интересно, как выглядит нехороший лес? — значит так оно и есть, и опасаться нечего. Сколь Валька опасливо не косился на Катамаранова, сколь Жилин сам не читал морали — небезопасно это все, гаражи скользкие, в подвале можно навернуться и сломать конечность, труба вообще ведет черти-куда — Игорь ни разу не затягивал их во что-то по-настоящему дурное. Ну, разбитые стекла были, ну беседы с завучем пару раз, но это так, с кем не бывает? С Игорем надежно; спокойно за свою голову даже без каски.       Тем более что вон как красиво отливает осенью листва, как приветно машут длинные ветви! Вблизи лес совсем не темный — природная палитра растекается сотнями цветов и оттенков, пестрит жизнью; на кончике кисти мерцает капля медовой желтизны. Такая же капля живет в глазах у Игоря, если хорошенько присмотреться. Если придержать рукой острую скулу, пальцем стирая очередной серый развод — если невесомо коснуться виска, и при этом смотреть, смотреть... Но требуемые для этого глаза сейчас заняты другим — Игорь старательно пытается одним из них разглядеть, что в улиточной раковине внутри, смешно прищурив другой. Приходится смотреть на лес. Тоже редкостное зрелище, оказывается — аж дух захватывает.       Листья словно отлиты из меди — небо чистой бирюзы. Цвета яркие, насыщенные — словно вся жизнь чувствует приближение белесой однородной зимы и напоследок вкладывает в себя все, что есть. Запомни меня такой — вышитой шалью, новизной увиденного, янтарным пламенем, необузданным вальсом листвы — самой желтой, самой яркой. Под ногами шуршат отзеленевшие свой срок травы, а впереди их буроватое полотно сливается с низкорослым кустарником, поглощая заодно и тропинку. Лес словно манит за собой, словно радуется встрече — смотри, какой я есть на самом деле! А ты, чудак, боялся…

      'Прэз-зентик' по результату недолгих размышлений и чуть более длительного осмотра сих красот доверяется дуплу старого дерева. На толстых грубо обломанных ветвях не листочка, не иголочки, кора обуглена дочерна, но Игорь твердо уверяет что это была сосна.       — Ее три года назад молнией шандарахнуло. — Объясняет, присаживаясь рядом с горелым деревом, школьными штанами прямиком в мокрую листву. — Жалко ее, к-красивая такая была, старая совсем. А что поделаешь? В-всему свой черед.       Иш ты, какие словечки он оказывается знает! Жилин вроде как уже свыкся с тем, что в Игоре очень многое противоречит внешности чумазого хулигана, но иногда снова и снова зашкаливает куда-то удивленный восторг перед тем, что в Игоре умещается и это. То, что в этой всклокоченной головушке спрятан толковый словарик потолще того, что пылится у отца на полке. То, что никто наверно кроме Игоря не способен так думать, так об этом рассказывать. То, в конце концов, как бережно и аккуратно он касается обугленной коры, как минутно склоняет голову и прикрывает глаза чуть-ли не в благоговении. Пальцы прощально сжимают раковину, затем один за другим разжимаются - и вот ракушка обретает новое ложе из трухи и сажи.       — Н-ну вот и все. П-первый этап готово дело. — У Игоря и правда теперь все коленки в грязи и лишайнике, а ему и горя мало — весь довольно светится, улыбка до ушей. —Поехали дальше, товарищ начальник? П-просторы ждут.       Решение приходит быстрее, чем можно успеть обдумать и удивиться такому влечению — руки сами собой стягивают перчатки.       — Сейчас-сейчас, подожди чуть-чуть. — В кармане где-то завалялось единственное семечко подсолнечное — опять Жилка куртку таскал, когда с пацанами на станцию бегал, вот где хулиган. Штаны все-таки жалко, поэтому Жилин не плюхается бесцеремонно вниз, а осторожно опускается на корточки, опираясь на черный ствол. Кора под рукой на удивление мягкая, а само дерево — крепкое, несмотря на такой плачевный вид. Под его весом не шелохнется. На таком расстоянии различается едва заметный запах гари; когда Жилин оглаживает краешек дупла, рука отходит в сажных разводах, как у самого Игоря. По шороху листьев слышно, как тот стоит за спиной, переминаясь с ноги на ногу, но ближе — не шагу, и ни слова не молвит. Наблюдает, наверно.       Жилин от того еще пуще старается — прикрывает глаза, как только что делал друг, так же склоняет голову, чуть при этом не утыкаясь лбом в горелое. Несколько секунд греет зернышко в ладони, а потом разжимает пальцы.       Происходит — ну, ровным счетом ничего. Жилин и сам не совсем понимает чего следовало ожидать, и следовало ли вообще, так что разочарования ни капли, удивления тоже. Изменений не наблюдается, но судя по тому, как приветно сверкает золотом лес и как на него смотрит Игорь, наверное он сделал что-то правильное.       Игорь смотрит — и вот он, тот самый осенний костер в глазах, тот вязкий мед. Игорь все так же молча подходит поближе — молча протягивает руку, чтоб помочь подняться. У них теперь по-одинаковому чумазые ладошки, только у Жилина опять пальцы коченеют на холодном воздухе, а у Игоря рука горячая, словно совсем недавно ворошил свежие угли лесного пожара.       Они стоят совсем рядом. Игорь снова много вырос за лето, и был теперь всего на пару сантиметров да повыше. Обычно было это почти незаметно, но если так близко — можно разглядеть шрамик над бровью, пересчитать редкие конопушки, разглядеть, как дрожат ресницы — то заметно.       Ресницы опускаются — Игорь моргает раз, другой, словно стараясь отогнать наваждение. И лишь потом наконец говорит хоть что-то.       — У тебя лоб замарался. — В тихом голосе непривычое натяжение, хрипотца какого-то нового оттенка. Игорь старательно трет чуть выше переносицы влажноватым от слюны пальцем, но смотрит при этом почему-то не на то, что делает, а прямиком в глаза.

      После первого знакомства углубляться в лес, оказывается, совсем не страшно. Чем дальше они идут — а идти обязательно надо, Жилина подгоняет внезапный туристический азарт — тем слабее угадывается тропа, тем чаще приходится переступать торчащие из земли корни, обходить заросли дикой ежевики, чьи голые ветки угадывались исключительно по шипам. По дороге Игорь рассказывает, что есть еще одно дело, чтоб 'правильно' сходить в лес.        —Нужно обязательно поз-здроваться. Можно вслух, можно про себя подумать, неважно. Тогда лес будет тебе другом.       Жилин смотрит в просветы синего неба в золотой каемке и здоровается. Почему-то вспоминается их первая встреча тогда, три года назад. Линейка на первое сентября, ворот новенькой рубашки противно жмет шею. У Зинки два банта размером больше головы, в руках у всех астры да гладиолусы, а Игорь притаскивает огромные ромашки — где только в сентябре сыскал? Так и свела тогда жизнь, познакомила их осень.       А сейчас все наоборот — это Жилин по-новому знакомится с осенью, и знакомит их не кто иной как Игорь.       В синем море появляется один-единственный белый парус облака — плывет и путается где-то в ветвях. Долго смотреть вверх затекает шея, поэтому Жилин разворачивается к другу — и сталкивается с неожиданно серьезным взглядом глаз, таких же янтарных.       — Знаешь Мить, вообще-то есть еще и третье.       — Чего третье?       —Правило, как с лесом ладить. Самое главное. И для таких, как ты, наверно самое сложное. Я те не хотел грить такое, но раз уж мы тут…       Тут это там, где тополя да осины постепенно редеют — дай еще чуть-чуть вперед и они вовсе кончатся. Ландшафт меняется, палитра остывает, скромнеет. Взгляду открывается сплошной сосновый бор.       Тянутся в небо тяжелые лапы, тревожно гудит однородье стволов и крон. Деревья жмутся ближе, плотнее — от этого сразу становится меньше солнца. Совсем недавно такое зрелище бы показалось наверно очень мрачным, жутковатым, но теперь плотная игольчатая стена не вызывает ни настороженности, ни опаски. Скорее обоюдное любопытство — как далеко тянутся эти косматые поросли, что скрывают в своем тайнике древние сосны?        —Сложно, говоришь?       — Сложно. — Кивает Игорь. — Но вместе с этим очень просто. Надо всего-лишь прислушаться...       — К чему? — Вокруг - тишина. Спокойная, прозрачная, но в этом многогранная — шелест ветвей, поскрипывание деревьев. Многоголосье жухлых колосков, трав да палой листвы, той что ветром занесло даже в царство вечнозеленых. Сам ветер, что чуть гудит в ушах и несет с собой отдаленный птичий крик; всесущий стрекот насекомых.       — Если честно, я только лес пока слышу. И птицу, вот она — слышишь? Гагарка, что ли? Хотя нее, в учебнике написано, что гагарки здесь не водятся. Сочинение как раз про местную дичь...       Но Игорь отрицательно мотает головой. Смотрит как над ними загадочно сплетаются мохнатые ветви, и негромко поясняет:       — Когда это случится, ты сразу п-поймешь. Лес не всех всегда без разбора впускает.       — Ээ, подожди, а как же так? Игорек, а что бывает, если он не? — невпопад спрашивает Жилин. То, что они на протяжении похода рассуждают так, будто лес умеет думать и чувствовать как-то очень быстро притерлось, но если он еще и перечить может...настороженность таки возвращается, лисенок скребется коготками.       — Да ты не боись, я же говорю — сразу почувствуешь, если спросишь. Со мной такое в жизни бывало раз-два и обчелся, не больше.       — И что тебе пришлось делать? — Синдром сломанной пластинки, похоже, возвращался.       — Ну как что? — Игорь смешно выпячивает нижнюю челюсть. — Пошел восвояси, что еще делать? Даже самому закадычному другу не всегда рады. Вот ты меня тоже на той неделе не пустил. — И смотрит из-под насупленных бровей.       — Ну что же ты, бешеный мой! — Нашел, чем разрядить обстановку! — Я же сказал уже - с температурой валялся весь день, все равно от меня толку никакого не было-б. Голова болела, спина кстати тоже. А ты все равно в окно полез зачем-то, маму напугал чуть не до смерти...       — П-предположим, до смерти — скорее она меня спугнула. А я, может, все у Жилки выведал, хотел тебе мамкину настойку вручить, чтоб голова не болела. — Игорь картинно дует губы, но его с потрохами выдает хулиганская ухмылка. — Эликсир молодости, раз ты, тварищ начальник, лежишь тут у меня на издыхании.       За такие шуточки не помешало бы хорошенько наподдать портфелем, но Жилин даже в возрасте бойкого третьеклассника есть понятие культурное и непоколебимое, поэтому приходится ограничиваться небольным толчком в плечо. Игорь вконец теряет маску вселенской обиды и дурашливо хохочет — уворачивается и отпрыгивает в сторону. Туда, где меж сосновых стволов едва светлеет проход.       — Догони, старичок, догони! — Катамаранов прям давится от смеха, по-хозяйски подпирая боком пограничный ствол. — Авось не поймаешь, без зельица-то…       Осенний костер раздувает хладный ветер, внутри разжигается веселый азарт. Жилин едва себя сдерживает, чтоб сию же секунду не броситься за “обидчиком”, но таки остается на месте. Он на самом деле человек не суеверный, хоть с детства вскормлен бабкиными сказками да преданиями. Мало во что верит, кроме того что непосредственно перед глазами — но перед глазами сейчас лыбится Игорь, а ему можно верить безоговорочно. Если Игорь говорит, что во всех этих обрядах что-то есть, то обряды принимаются как должное.

      Жилин снова закрывает глаза — ресницы сами как пушистые иголки. Немой вопрос, не ждущий ответа — можно?       Можно — неслышно шепчет листва. Можно, свистом вторит ей ветер.       Лес смотрит на их дурачество со снисходительным веселием — на то, как Жилин таки срывается с места и мчится, чуть не налетая на стволы, как Игорь улепетывает, хрипло смеясь. Как они таки сталкиваются, не вписавшись в поворот, и с хохотом катаются по стылой земле. Как потом переводят дыхание, как адреналин сменяется спокойствием. Как даже в самой тенистой чаще от детского смеха и восторженного шепота становится светлее.       Жилин правда не суеверный малый, да и нервы у него довольно крепкие — не то что у Вальки, который дальше самых первых осинок средь гаражей так с ними не разу и не зашел. С того дня лес, казалось, навсегда сбросил вместе с листвой образ косматого ужаса из детских кошмаров — с того дня в нем обитает робкий восторг и золото, чище которого не сыскать. В нем обнаруживается быстрый-быстрый ручей и стоячие озера, поросшие болотной тиной — поляны, где летом полно дикой земляники, и сами болота, в которые даже Игорь лезть не решался, хотя торжественно клялся покорить однажды и эту часть леса. А еще с того дня Жилин ни разу не приближался к лесу без бутылочных пробок или сушеных васильков в кармане, без минуты тишины с тем же тихим вопросом в глазах. Правда, ничего особенного он так и не чувствовал, но это наверно к лучшему — это значило, что лес его не прогонял.

      Сам Жилин в свою очередь больше не прогонял Игоря — просек, наверное, что это бесполезно. Не прогонял даже когда при первом заморозке мнгновенно подхватил не то простуду, не то грипп, и три дня подряд уныло разглядывал потолок над постелью. Катамарановская настойка на вкус была не слаще чеснока, которым радостно пичкала бабушка, и вряд ли больше того помогала — зато прекрасно помогали теплые неизменно чумазые пальцы, что перебирали вспотевшие волосы и меняли компресс на горячий лоб. А потом выяснилось, что виной был все-таки грипп, и вот уже Валька после уроков таскает домашнее задание не только Жилину, а им вдвоем. Мама сначала причитает, изрядно волнуется — ну как же вы оба так, я же говорила! — а потом свыкается с мыслью, рукой на них машет. И сама предлагает постелить Игорю до выздоровления пока у Жилиных — Наталья ведь вечно на работе, ей за собой бы усмотреть, не говоря уж о больном сынишке. А Игорь не чужой все таки, хоть и чудаковатый и взрывоопасный изредка, горюшко луковое, быть тебе теперь чесночным...       Игорь спит на раскладном кресле, что едва помещается в тесной комнатке - приходится его вплотную притиснуть к Митиной кровати. Еще три дня постельного режима - три дня, когда можно читать старые книги и играть в карты, можно болтать ни о чем и строить грандиозные планы на будущее. Можно ругать математику и учить из учебника стихи, чтоб потом пафосно декламировать, закинув тонкие ноги на стену - а потом просто лежать бок о бок под одним одеялом и слушать, как за окном медленно падает снег. А перед тем как засыпать, можно протянуть руку и коснуться чужих волос, и на грани самого сна угадывать едва слышимое “Митя, Митя...Хороший мой…”

***

      На самом деле Жилин конечно же никакой не Митя. Телеграмма, что ровным прямоугольником выделяется на идеально чистом рабочем столе адресована Жилину, С.О. — те же инициалы красуются на железной табличке, на выпускной грамоте.       Сергей — красивое имя, выразительное. Вроде всем хорошо - но в первом классе к Жилину подкатывает тот самый смешной мальчик, что на линейке прятал запачканное лицо в охапке ромашек. Игорь Катамаранов, перешептываются сверстники на перемене — сын матери всего города, сирота по отцовской линии, пришедшей в никуда. Руку обхватывает на удивление крепкая ладонь и важно трясет ею в воздухе — как звать, товарищ?       —Сережа, — осторожно отвечает Жилин, рассматривая лицо напротив. А Игорь хмурит мохнатые гусенички-брови и заявляет, что это имя ему не идет.       — Не похож ты на Сер-режу, понимаешь?       — Как это - не похож? —Удивляется малой Жилин — а как еще на сие заявление реагировать? Это подкол? Издевка? Да нет, вроде-бы доброжелательный мальчишка попался, вот какая славная улыбка с щербинкой... — А на кого-же я по твоему похож?       Игорь перестает хмуриться, без притворства задумывается так, что даже в затылке чешет. А когда придумывает, то в темных глазах зажигается самый настоящий огонек.       —Значит, Митей у меня будешь. Р-решено. Возраж-жения не берутся.       И снова завлекает руку на яростное пожатие. Довольный такой, и совсем не страшный, что бы не шептали Геленька с Татьяной с соседней парты на прошлом уроке. И пошло оно поехало... А новоиспеченный Митя, собственно, и не возражал.       Смешной оказался человек, Игорь Натальевичь Катамаранов. Учителя почти единогласно твердили, что разгильдяй и неуч, но оценки эту теорию не жаловали, да и бытовые знания тоже. Валькины родители смотрели на него с каким-то суеверным ужасом, Жилинские — с беспокойством, а наслышанные сверстники пялились с нескрываемым любопытством. Сам же Игорь казалось либо не слышал, либо не обращал на все это внимания. Был с самого первого знакомства только самим собой — осенним листопадом, дождем на Ивана-Купала, загадкой болот в самом сердце леса. И с первого же 'здравствуй' упорно звал его Митей. Мелькало пару раз потом хмельное 'Серега', но по общей части стойко оставалось либо это мягкое Митя, либо 'тварищ начальник'. Даже Валька изредка оговаривался — 'А знаешь, Мить...ой.' Чего еще ожидать, если их с первой встречи и до последнего несказанного 'прощай' не разлить водой, бедой не развести?

      Митя — клад, преданный влажной земле на хранение, на вечную память, а компас давно безбожно ржав, лопата сломлена о колено. На столе пустая телеграмма, адресованная полковнику с пустым инициалом — странно как. Может, где-то сбой произошел? На бланке ни слова, ни буковки — ни заветного имени.

      Для Вальки он теперь исключительно Жилин. Правда когда он впервые звонит в милицию, чтоб пригласить в субботу вечером на чай, он первым же делом на одном дыхании просит к телефону Сергея. Потом мнется, повторяет несколько раз, словно по буквам пробует на вкус. Жилин прекрасно представляет, как у собеседника кривится рот, как смешно встают бровки домиком — все-таки лучше Жилин.       А полковник тоже хорош — друг детства, а он его вообще по должности называет. Ну, Валька это как то несолидно, что ли? Он же теперь уважаемый человек, ученый...Так можно только заочно. Валя — чуждо, и при том — Жилин кривит губы в болезненной усмешке — не похож он на Валю. Валентин — пафосно, веет зимой и серым снегом. Инженер — самое то. Веско, звонко, да и Валька сам не против.       Может быть, это и к лучшему — еще одна незримая черта между тем, что было тогда, и настоящим.       Может быть, им обоим так легче.