Скажи правду

      Интервью в самом разгаре.       Ван Ибо улыбается — нежно, немного смущенно и открыто, — глаза светятся теплым светом, когда Сяо Чжань вдруг пихает его в бок ладонью, привлекая внимание. Интервьюер нервно смеется, Ибо бросает на него короткий взгляд, отвечает на вопрос, а потом внезапно прилипает взглядом к сидящему рядом человеку.       И думает: Чжань-гэ, не улыбайся так, не трогай меня, не смотри так, не...       Ибо думает еще много чего «не», выдыхая медленно и размеренно. Снова, это снова происходит с ним — он тонет, прямо с разбега наступает в трясину, а она только и рада, коварная. Сяо Чжань тычет в него пальцем, и Ибо взглядом цепляется за чужую кисть.       У Сяо Чжаня тонкие запястья. Кожа на них мягкая, почти прозрачная, отчетливо просматриваются вены. Словно реки, они ведут дальше, скрываясь под одеждой, к предплечьям, будоражат воображение.       Обхватить запястья можно одной рукой — широкая ладонь держит уверенно, чуть сжимая, проводит подушечками пальцев по коже, чувствует шелковистость. Проходится неспешно, немного робко, будто бы опасаясь, что от одного неосторожного касания, сильного и поспешного, на коже могут остаться синяки.       Маленькая слабость, считает Ибо, глядя на этот чистый грех — хрупкие, изящные, обрамленные жемчугом кожи, они не дают ему покоя ни днем, ни ночью.       К ним так хочется припасть губами. Поцеловать венку-реку и крохотную, практически незаметную родинку, а потом сделать глубокий вдох, позволяя тонкому аромату жасмина проникнуть в легкие и вызвать слабую волну эйфории.       Внизу живота скручивается возбуждение, губы горят от желания оставить след, заклеймить, и Ибо, с шумом сглатывая, отводит помутневший взгляд в сторону.       Губы у него по-прежнему горят. Фантомное ощущение мягкости и бархата кожи никуда не исчезает, кружит голову, и ему кажется, что вокруг не остается ничего, кроме этого чувства — мир переливается, продолжает существовать, а Ибо может думать о том, как приятно и сладко целовать эти запястья, как невыносимо остро ощущать биение пульса сквозь тонкую кожу в венке-реке, как от этого по телу расходится чувственное наслаждение.       Сяо Чжань улыбается, отвечает на вопросы интервьюера с охотой и легкой дурашливостью, жестикулирует, смеется тихим грудным смехом, осторожно, будто бы в смущении прикрывает ладонью рот. Ибо стискивает пальцами колени, натягивая ткань брюк с такой силой, что может порвать, и смотрит вперед, изредка невпопад вставляя собственные реплики — невыносимо.       Не смотри, думает он, не смотри, а взглядом — жадным и нетерпеливым, жгучим и голодным — прикипает все равно. Смотрит на узкую кисть, длинные пальцы. Как Сяо Чжань перебирает ими иногда, пытаясь отыскать ответ: словно в замедленной съемке, пальцы сначала сжимаются в горсть, а потом разжимаются, соприкасаются подушечками и потираются друг о друга, неторопливо, будто бы наслаждаясь. Или вовсе обхватывают в кольцо запястье и гладят, сжимают, очерчивают миниатюрное созвездие родинок — их немного, они как точки от гелевой ручки, что у Ибо в руках, и он машинально рисует на выделенном клочке бумаги контур кривого сердца. Потому что нужно отвлечься, забыться хотя бы на минуту — Ибо забывается: рисует, закрашивая тут же и ставя в уголке маленькую точку-родинку.       Ибо знает, что не должен, что не время — о это время, неумолимое и жестокое, — но ничего не может с собой поделать. Это как болезнь, охватившая его за считанные секунды или часы — стоило только один раз увидеть эти тонкие запястья, и процесс был запущен. Стоило только один раз, случайно и совершенно без мыслей, коснуться их губами, как где-то в самом Ибо распалась и собралась заново целая Вселенная. Сердце ускорило бег и остановилось, застыв в болезненном спазме — лишь тепло чужой плоти могло запустить его.       И оно запускает.       Порой он заставляет себя быть равнодушным. На публике, где нет места подобным чувствам, потому что слухи в их индустрии — самое последнее, что нужно. В компании общих знакомых, коллег и друзей — неважно, на самом-то деле, где именно, но Ибо пытается.       Не выходит.       Но он правда не смотрит. Только чувствует, и, если честно, это куда сложнее, чем просто наблюдать: Сяо Чжань сидит всегда слишком близко, его бедро касается бедра Ибо, и исходящий от него жар заставляет дышать чаще, рвано даже, словно в последний раз. Ибо дышит, честное слово, дышит, а перед глазами мелькает тонкая полоска кожи, изящные пальцы и тихий, едва слышный шепот, забыть который все никак не выходит.       — Бо-ди, — шепчет на выдохе, судорожном, больше похожем на стон, Сяо Чжань, — не останавливайся.       Ван Ибо если и хочет, то не собирается останавливаться. Он лишь сильнее прижимается к заветным родинкам-точкам, аккуратно кончиком языка пробует сначала одну, затем вторую, третью — и так, пока не исследует каждую. Пока не поддается желанию и не приоткрывает рот, впуская чужие пальцы вглубь, не обхватывает губами и не касается языком.       Пока не начинает сосать.       Медленно, прикрыв глаза, обводит кончиком подушечку, втягивая сначала на одну фалангу. Прикрывает глаза в удовольствии, причмокнув слишком громко, пошло, втягивает щеки — Сяо Чжань судорожно вдыхает, давит пальцем на язык, заставляя Ибо заглотить глубже.       Максимально глубоко.       А потом вытаскивает, ведет пальцем по влажным губам, требуя вновь приоткрыть рот, и надавливает. Ибо чувствует мягкость и жесткость пальца, властность, исходящую от Сяо Чжаня, и все внутри него вибрирует и сжимается от острой необходимости вернуть обратно желаемое.       Он опускается на колени, перехватывает запястье, прижимая его к своим губам. Аромат жасмина слишком сильный, у Ибо кружится голова, и от предвкушения по позвоночнику бегут мурашки. Мучительно сладко и непередаваемо это ощущение, у него нет слов описать то, что сейчас с ним происходит.       Ван Ибо чувствует.       Ван Ибо целует чужое запястье, проходится по коже и созвездию точек-родинок губами, — горячими, влажными, слишком жадными, — ведет ими же чуть ниже, к ладони, разгибая пальцы и уверенно погружая их в рот. Всасывает для начала указательный — поспешно, выводя круги языком по всей длине. Как леденец, лижет и лижет, обхватывая губами подушечку пальца, немного прикусывает зубами. По телу расходится приятная, острая волна, — Сяо Чжань не сдерживает стона, касается свободной рукой его подбородка, заставляет остановиться. Ибо смотрит в его помутневший темный взгляд, высовывает язык, выпуская, а потом уверенно вбирает снова, захватив еще и средний, потому что одного пальца во рту становится мало, и сосет, сосет, прикрыв от удовольствия глаза.              Пальцы Сяо Чжаня созданы для этого, думает Ибо, в который раз зависнув на них. Он пытается отогнать от себя возникшие сцены, промаргивается, кашляет в кулак и ерзает на стуле, но, кажется, делает себе только хуже: возбуждение становится сильнее, член твердеет и упирается в ширинку, ему приходится свести ноги вместе, чтобы не было так заметно.       И все равно заметно — Сяо Чжань ухмыляется, лукавая улыбка в уголках его губ говорит Ибо об этом, но Сяо Чжань быстро скрывает свою реакцию: прикрывает глаза, тихо вдыхает и переключает свое внимание на интервьюера. Как ни в чем не бывало.       Ван Ибо сложно. Очень и очень сложно. А еще стыдно.       Черт подери, думает он, черт тебя задери, Сяо Чжань. Тебя и твои пальцы.       Сяо Чжань делает что-то — говорит, при этом жестикулируя, — и в мозгу Ибо коротит, словно бы по щелчку. Раз — и реальность вокруг них меркнет, истончается, стирая грани. Не остается ничего — ни мыслей, ни звуков, один сплошной вакуум, в котором лишь Ибо и его желание, необъятное, дикое, первобытное.       Ван Ибо ломает по-страшному.       Становится жарко. Ибо чуть откидывается на стуле, кашляет — Сяо Чжань очерчивает пальцем в воздухе какую-то фигуру, заводит вторую руку себе за спину, незаметно для интервьюера потягивается, будто бы кошка, которую внезапно погладили по хребту.       Ван Ибо думает: черт.       Руки чешутся прикоснуться, провести по спине Сяо Чжаня, словно он и есть кошка, которая требует ласки; Ибо зажмуривается, облизывает пересохшие губы, чувствуя, как внутри все тлеет углями. Жаркая волна поднимается снизу, охватывает бедра, перемещаясь выше — в груди сдавливает от нехватки воздуха, сердце заходится в бешеной скачке, застревает где-то в горле, а потом и вовсе ухает вниз, в бездонную пропасть; Ван Ибо падает вслед за ним.       Падает, хоть и не понимает, за какие грехи наказывает его Судьба.       Он правда не смотрит. Даже участвует в разговоре — отвечает невпопад, кивает иногда. А вот сейчас, когда у него спрашивают, что его больше всего привлекает в Сяо Чжане как в партнере по съемкам — Ибо молит небеса, чтобы не было так заметно, как он судорожно выдыхает, услышав сочетание слова «партнер» и имя Сяо Чжаня в одном предложении, — то и вовсе выпаливает:       — Честность, — в горле ком. Голос подводит — хрипит, и ему приходится снова прокашляться, чтобы продолжить. Сяо Чжань кидает на него обеспокоенный взгляд, Ибо улыбается через силу, — мол, ничего такого, гэ, — снова повторяя: — Открытость. Сяо-лаоши очень искренен в том, что делает.       Ибо выдыхает: пронесло. Пронесло, потому что это абсолютная нелепица, он сам не верит в то, что сказал. Ибо, если честно, сейчас себе нисколько не доверяет. В голове полная каша, и любая мысль кажется абсурдом. Поэтому доверять себе — последнее, чего он хочет.       Интервьюер кажется довольным. Он перебирает карточки, смотрит на кого-то из своей команды: они делают минутную паузу. Приносят воды, без газа и с лимоном и мятой. Ибо тянет к стакану руку, делая глоток, но не успевает сделать даже еще парочку — Сяо Чжань как ни в чем не бывало выхватывает из его рук пластиковый стакан, подносит трубочку к губам и всасывает.       Святые небеса, проносится в голове Ибо, святые небеса.       К счастью, этого действия, провокационного, совершенно бесстыдного, — Ибо ощущает, как лицо горит от охватившего его вмиг жара, — никто не замечает. Потому что в противном случае никто не знает, что может случиться.       Сяо Чжань допивает воду полностью — слышен характерный звук пустого стакана, — а Ибо открывает глаза: не смотри.       Он и не смотрит.       Кого он обманывает? Конечно же, смотрит.       Они переходят к следующим вопросам, и Ибо снова выпадает из реальности: Сяо Чжань потягивается, расставляет ноги чуть в стороны, рубашка от этих действий на нем натягивается чуть сильнее, и у Ибо уходят все силы на то, чтобы не смотреть, как он ловко цепляет своими пальцами сползший рукав, поправляя,— быстро согнув палец, он подтягивает манжету выше, оголяет запястье.       Ван Ибо выдыхает, не удержавшись. А потом и вовсе совершает безумное — разводит ноги в стороны, садится удобнее, чуть покачиваясь на стуле. И очень надеется, что сейчас, в таком положении, ничего не заметно, иначе…       Даже думать страшно, что будет в противном случае.       Интервью продолжается, снова звучат нелепые — или это для Ибо они такие? — вопросы. Сяо Чжань на минуту задумывается, тянется пальцем к носу — привычка Вэй Усяня никуда не делась, сколько бы Сяо Чжань ни пытался от нее избавиться, — чешет, а потом смеется. От этого смеха у Ибо мурашки по телу, шумит в ушах и снова, кажется, даже еще сильнее, твердеет член — гортанный, немного хриплый, смех этот в который раз вызывает перед его глазами картинки-воспоминания.       Ван Ибо прошел хорошую актерскую школу. К счастью, будучи трейни он успел обучиться всему и сейчас не сгорает — он надеется! — со стыда от реакции собственного организма.       Надо мысленно досчитать до десяти. Где-то он читал, что подобная терапия должна помогать — не помогает. Ибо считает до нужной цифры — медленно, внимательно следя за тем, что говорит интервьюер. Но отчего-то его не слышно: Сяо Чжань смеется вновь, а Ибо сжимает ладонями собственные бедра, потому что уже совершенно нестерпимо слышать и не представлять, как он запрокидывает голову вверх, оголяя тонкую шею. Как становится виден кадык, к которому тянет припасть губами. Как Сяо Чжань сглатывает — кадык дергается, рвано, поспешно, а Ибо чувствует его под своими пальцами. Он обводит его контур, касается губами, лижет, тут же прикусывая — очень хорошо.       Очень и очень хорошо.       На самом деле — плохо. Интервью, куча посторонних людей и совершенно неуместное желание. Еще и камера. Которой все отлично видно.       Черт тебя задери, Сяо Чжань, выдыхает Ибо, черт бы тебя задрал.       Ибо понимает, что снова сдал позиции, что снова не удержался. Что это снова его вина — хотя тут он сомневается, наблюдая краем глаза всю ту же знакомую ухмылку-улыбку; Сяо Чжань отвечает на очередной «скучный» вопрос, пальцы его двигаются плавно и вновь слишком для Ван Ибо, потому что в следующее мгновение происходит непоправимое.       Сяо Чжань создает в воздухе нелепую фигуру — Ибо даже не может разобрать, — сжимает пальцы чуть в кулак, а потом кокетливо сводит указательный и большой вместе, склоняет руку в сторону сидящего рядом Ибо — тот опускает взгляд, кивает его словам, абсолютно не соображая от опаляющего все нутро жара и возбуждения. Облизывает поспешно губы — как раз в тот момент, когда Сяо Чжань указывает пальцем куда-то ему между ног.       Ибо зависает: член, словно повинуясь воле, незримой и нерушимой, дергается вверх, как по команде, заставляя Ибо рвано выдохнуть.       Невыносимо.       Святые небеса, думает он, святые небеса, будь прокляты эти пальцы.       Как заканчивается интервью, Ван Ибо не помнит.              

****

      

      Сяо Чжань успевает только закрыть дверь гримерки, как Ибо припечатывает его с обратной стороны. На это уходят считанные секунды, Сяо Чжань даже не успевает среагировать, а Ибо уже втягивает его в поцелуй. Он притягивает Сяо Чжаня к себе ближе за шлевки джинсов и жестко сминает чужие губы, кусает их в отмщении за то, что тот вытворял недавно.       Внутри Ван Ибо разгорается буря. Он вливается в ее поток, растворяется в ней без остатка, увеличивая напор — Сяо Чжань на удивление податлив, охваченный взаимным желанием, он тихо стонет, цепляясь за его плечи с такой силой, будто бы Ибо для него сейчас — единственная возможность выжить.        Губы у него влажные от слюны, со вкусом какой-то сладости. Ибо нравится, он жадно слизывает прозрачный блеск и так увлекается процессом, что не замечает подвоха: Сяо Чжань жалобно всхлипывает, пытается разорвать поцелуй, удерживая в хватке руки Ибо от дальнейших действий.       — Бо-ди, — жадно глотает он воздух, когда удается получить передышку, — Бо-ди, я…       Ибо не дает ему договорить.       Сейчас не до разговоров. Он вновь целует, ослабив напор, сжимает чужие пальцы своими, и когда губами Ибо перемещается к Сяо Чжаню на шею, то ослабляет хватку.       Как оказывается, зря.       Сяо Чжань внезапно подбирается, Ибо краем уха слышит — хотя скорее чувствует — смешок, а потом их позиции меняются.       Ибо рвано выдыхает, морщится — удар был немного болезненным, но не отрезвляющим: он все еще возбужден, сильно возбужден, член давит на штаны, а все, о чем он может думать в данный момент, как Сяо Чжань прижимается — вжимается — к нему со спины.       Словно внутри него переключили какой-то механизм, и теперь Ибо готов подчиниться, стать слабым и зависимым, игнорируя собственное желание отыграться за случившееся.       Ему не нравится собственное состояние. Он готов быть покорным, уступчивым, но когда они наедине. Сейчас же Сяо Чжань лишает его возможности двигаться, и от этого внутри у Ибо зудит и чешется. Это волнительно, да, только в голове у него в данный момент совершенно другая картина.       Ибо не хочет так.       — Что же ты, диди, — шепчет Сяо Чжань, прихватывая мочку уха зубами, — так неаккуратно?       Ибо прикрывает глаза, сглатывает, чувствуя, как ноги становятся ватными. Сяо Чжань делает с ним что-то своим голосом, что-то такое, отчего Ибо превращается в бесформенную массу.       — Так нечестно, Чжань-гэ.       Его словно игнорируют — тишина в ответ звучит оглушающе. У Ибо самого внезапно белый шум в ушах, даже не слышит ударов собственного сердца, а ведь он прекрасно знает, как оно сейчас разрывается у него в груди.              Ибо уже практически не может стоять, когда Сяо Чжань, обхватив его под живот своими сильными руками, ведет ладонями вниз. К ширинке. Он снова говорит, и шепот его заставляет все тело Ибо дрожать от нетерпения.       — Что же ты, Бо-ди, так, — слышен звон пряжки, а потом Ибо чувствует чужую руку у себя в штанах. Пальцы ловко обхватывают член через белье, Сяо Чжань дразняще ведет ими по стволу, не касаясь головки. — Всем же все было видно.       — Да, — соглашается Ибо, звук выходит шипящий, глухой — он то и дело облизывает и без того влажные губы, стараясь игнорировать происходящее, — но мне все равно: я хотел, чтобы Чжань-гэ увидел.       Над ухом раздается смешок. У Ибо дрожат колени, он хмыкает в ответ, а потом шипит — пальцы сжимаются на головке, сдавливают ее немного резко, ведут вниз по стволу, оттягивая белье; стоит у него крепко.       — Бесстыдник, — Сяо Чжань покрывает поцелуями загривок, его вторая рука исчезает с живота, он обхватывает ею чужую шею — Ибо дергается, эфемерное чувство нехватки воздуха затапливает легкие горячей волной. Она оседает внутри, распространяется по телу, и Ибо тянется за ней в попытке надышаться.       И дышит, пока есть возможность.       Ибо знает, что последует дальше — они не раз проворачивали это раньше, в трейлерах или же павильонах для съемок, пока никто не видит. Ван Ибо знает и готовится: хватает воздуха побольше, не двигается, замирая послушно, но.       Но ничего не происходит.       Сяо Чжань убирает руку — Ибо не может сдержать разочарованного стона, — и перемещает ее выше. Аккуратно, невесомо ласкает пальцами — горячими, обжигающими, желанными, невозможными, — подбородок, задевая будто бы невзначай губы. Ибо приоткрывает рот, его дыхание опаляет чужие пальцы, и Сяо Чжань от этого сам рвано вдыхает, прикусывая ему шею. Он ведет носом по кромке роста волос, надавливает пальцами на нижнюю губу, погружает один на первую фалангу внутрь, обводя с внутренней стороны; Ибо подается бедрами назад, пытаясь отвлечь себя окатившей волной возбуждения — Сяо Чжань потирается о его ягодицы, и Ибо отчетливо ощущает чужое желание.       Он прикрывает глаза, открывает рот шире для удобства. Стонет, тихо, едва слышно, когда подушечка проходится по кромке зубов, ныряет глубже, задевая язык. Удержаться тяжело, у него не получается: он лижет, касаясь кончиком, немного игриво, проходится по всей длине — Сяо Чжань шипит, вдавливая его в дверь и лишая возможности двигаться.              — Почему ты соврал? — интересуется Сяо Чжань, продолжая ласки. Его ладонь уверенно движется по всей длине члена, Ибо всхлипывает — ему недостаточно, уже недостаточно, хочется больше и ярче, хочется, чтобы Сяо Чжань обхватил, сжал сильнее, оттянул крайнюю плоть и проник глубже — к мошонке.       Мир внезапно теряет очертания, становится каким-то нереально далеким, и ему бы убедиться в этом всего на короткое мгновение, приоткрыв глаза на секунду, но он не делает этого. Потому что кажется, что если откроет — все пропадет.       Ибо не открывает.       На самом деле заниматься подобным в гримерке — не самая хорошая идея. Они оба это знают, но порой желание сильнее, азарт ярче, а оргазм смывает волной и ослепляет вспышками. Внутри взрывается неукротимая стихия, рвется наружу и подначивает: еще.       Ибо и просит, игнорируя вопрос.       — Нет, — Сяо Чжань останавливается, ладонь замирает, а указательный палец надавливает на головку. Белье уже мокрое от выступившей смазки, во рту полно слюны — палец в нем замер тоже, Ибо сглатывает, сжимая собственные ладони. Он ведет ими по поверхности двери — гладкая, она немного остужает, но ненадолго: исходящий от его тела жар быстро охватывает пространство, нагревая дерево и будто воспламеняя воздух.       Ему чудится, что он сгорает. В тумане неконтролируемого безумия, поглощенный процессом настолько, что остатки здравого смысла теряются под звуком учащенного дыхания и рассыпаются пеплом прямо под ногами.       — Чжань-гэ, — Ибо выдавливает из себя это имя словно в мольбе. Он дышит шумно носом, пытаясь сглотнуть слюну — она стекает по подбородку, по шее, но Ибо даже не обращает внимания. — Чжань-гэ, — вновь просит он, — что?..       Сяо Чжань медленно и певуче тянет:       — Почему ты солгал? — он убирает руку с члена, отчего Ибо дрожит. Но мучение и разочарование проходят быстро — Сяо Чжань подцепляет резинку трусов, палец очерчивает кромку, поглаживая кожу. Но дальше — нет. — Бо-ди ведь знает, что врать нехорошо?       В ушах у него шум, сердце бьется где-то у горла, Ибо уже практически не соображает. Каждое прикосновение к телу ощущается им в разы ярче, острее, непередаваемо сладко и мучительно. Ему хочется, чтобы Сяо Чжань прекратил его мучить, перестал дразнить, чтобы он снова провел по члену рукой, забрался прямо под белье, размазывая смазку по эластичной ткани. Чтобы он продолжил покрывать его, Ван Ибо, шею поцелуями, оставляя на светлой коже следы.       Ван Ибо хочет так много и так мало — просто ощутить на собственном теле чужие руки, вновь почувствовать вкус чужой кожи, вжаться ягодицами в чужой пах, потереться ими о твердый член, насадить рот на пальцы, мазнув языком по каждому, всосать…       — Тебе не понравится, — Ибо рвано выдыхает. Огонь внутри становится неуправляемым, Ибо задевает машинально языком губы и кончик пальца, а потом и вовсе повторяет, но уже намеренно. Сяо Чжань от его действий резко втягивает воздух— Ибо чувствует, как вздымается его грудь. — Так что… я не врал. Отчасти.       — Что ты хотел сказать на самом деле? — шепот, этот жаркий, проникающий под кожу, в каждую клеточку тела шепот кружит голову, вызывает дрожь. — Что привлекает тебя во мне, Бо-ди, как в партнере?       Ибо чудится, что он растворяется в нем, сливается с ним в одно целое— губы у Сяо Чжаня мягкие, жгучие, совершенно бесстыдные, вытворяют с Ибо нечто невразумительное; они подчиняют.       Это прекрасно — подчиняться, идти на поводу собственных желаний, гореть и сгорать в неистовом мареве чистой похоти. Взмывать в водовороте чистой эйфории, она кружит и кружит, ворожа так сильно, что Ибо сам не понимает, что творит: он поворачивает голову чуть в сторону, так, чтобы было удобнее обхватить губами желаемое — пальцы Сяо Чжаня легко погружаются ему в рот, Ибо чуть прикусывает их, едва-едва, а потом уверенно всасывает, прогибаясь в спине так, что сам скользит членом по застывшей чужой руке.       И говорит, почти выстанывает, погружая пальцы глубже и глубже. Слов не разобрать, но Сяо Чжань отчетливо слышит:       — Твои пальцы, гэ. Всему виной твои пальцы.       У Сяо Чжаня разноцветные круги перед глазами, он со всхлипом выдыхает, кусая губы, сдерживает громкий стон, а рукой уверенно обхватывает чужой член; ответ его устраивает.       Ибо кончает через пару рваных и грубых движений. Потом разворачивается, облизывает губы и опускается на колени со всей покорностью на которую способен.       Сяо Чжань видит в его взгляде неутолимый голод, ощущая всем телом нетерпение и жадность влажных припухлых губ; Ибо в одно движение расстегивает ему джинсы и стаскивает вместе с бельем, уверенно заглатывая до самого основания.                     

****

                    Орешек играет с солнечным лучом, передвигается по комнате, будто маленькая комета, и Ибо смеется, глядя, как она пытается быстро перебирать своими короткими лапками по мягкому ковру. Где-то в коридоре хлопает дверь, слышны неторопливые шаги, а потом и голос:       — Не дразни ее.       Ибо поднимает взгляд и сглатывает: Сяо Чжань, расхристанный, разморенный горячей ванной, стоит в дверях, и на нем нет ничего, кроме наспех запахнутого шелкового халата, пояс которого он даже не завязал. Почти прозрачного халата.       Ибо сжимает в руках миниатюрное зеркало, Орешек на это снова перебирает лапками, как маленький метеор уносится вслед за мелькнувшим солнечным бликом — солнце еще не до конца скрылось за горизонтом, позволяя последним лучам проникнуть в гостиную и немного поиграть с ласковой кошкой.       Ван Ибо не смотрит на Сяо Чжаня.       Не смотрит.       Сяо Чжань недовольно цокает, складывает руки на груди и подходит ближе. Движения его плавные, неторопливые; сам он — воплощение ленивой грации, располагается напротив с невозмутимым видом. Он ведет плечами, отчего халат съезжает с плеч, и Ибо с шумом выдыхает — нет, он не смотрит, но воображение все равно подбрасывает красноречивую картину происходящего.       Порой ему настолько тяжело, что где-то в сознании мелькает мысль уйти. Мелькает, цепляется за крохи здравого смысла — все вокруг них разрушено собственным эгоизмом, стереотипами и запретностью, а значит, игра эта не стоит свеч.       Ибо думает: хорошо, я уйду. Думает, почти принимает решение, а потом взгляд его падает, совсем невзначай, на стоящего рядом человека — и отпускает; Ибо думает: ни за что.       Пусть будет черное-черное небо, пусть оно рухнет на них — на него,— но он никогда не перестанет смотреть: Сяо Чжань в лучах солнечного света прекрасен, его улыбка греет душу, трогает сердце, и Ибо готов рисковать столько раз, сколько она потребует; улыбка Сяо Чжаня — все, чего порой не хватает самому Ван Ибо.       Наверное, это безумие. Чертово безумие — быть зависимым от подобного, но у Ибо с самого начала не было шанса: Сяо Чжань лишь однажды кинул на него взгляд, улыбнулся приветливо, и сердце Ибо рухнуло с обрыва в темную пропасть, сгорая в неистовом пожаре охвативших чувств.       Он выдыхает, машинально поведя рукой — солнечный луч снова игриво касается мебели и стен, Орешек мявкает, приподнимается на лапках, пытаясь дотянуться до «добычи». Когда это не выходит, Орешек разочарованно бьет хвостом по полу, опускается на все лапы разом и смотрит на Ибо пристально. Во взгляде ее чудится осуждение.       — Не дразни, — вновь произносит Сяо Чжань, отбирая у него зеркало. Тонкие и изящные пальцы смыкаются у Ибо на запястье. Они горячие, ласковые — гладят осторожно, едва касаясь, но Ибо все равно чувствует исходящий от них жар. Приходится свести ноги вместе, сглотнуть и выдохнуть — сладкая истома охватывает его, щекочет где-то в груди, шепчет на ухо, искушая, заставляет поднять голову: проклятый халат, местами мокрый от влаги, цепляет взгляд, — Сяо Чжань редко когда вытирает тело полотенцем, и Ибо от подобного знания всегда нечем дышать.       Как сейчас.       Он собирается с мыслями, облизывает губы и пожимает плечами — не дразнить, хорошо, как Чжань-гэ скажет, Ибо послушный, ему не сложно — ложь — выполнить чужую просьбу.       — Хорошо, — проговаривает он, не разрывая взгляда. Тьма напротив внутри черной радужки клубится и становится глубокой, она ворожит, ворожит Ибо, манит к себе и игриво тянет руки. — Не буду.       Сяо Чжань довольно щурит глаза. Зеркало держит меж пальцев, любовно касается граней, выводя круги. Свободной рукой он поправляет сползший край халата, и будто сам не замечает, что делает: подушечка пальца мягко и нежно скользит по бледной коже, размазывая влагу по плечу, обводит родинки, а потом цепляет ногтем. Словно они чешутся от попавшей на них влаги.       Чешется у Ибо. Просто зудит от острой необходимости припасть губами, попробовать на вкус эти капли, узнать теплые или же нет, вдохнуть исходящий от кожи нежный аромат жасмина, обвести языком точки-родинки и целовать. Клеймить поцелуями сначала одну, затем вторую, а следом — третью, что почти у самой линии ключиц, так кокетливо выглядывающей из-под тонкого шелка домашнего одеяния. В ней, в линии ключиц, тоже капли — более крупные, застывшие жемчужинами-слезами, и каждую из них Ван Ибо хочет уничтожить своими губами.       И, кажется, его желаниям нет конца. Ибо сплошь полон ими, они внутри него настолько глубоко, что не выдрать. Грызут и грызут его, мелькая перед глазами картинами-воспоминаниями, встают образами-действиями, утягивая куда-то вглубь самого сущего. Утягивают в омут, имя которому Сяо Чжань.       Ван Ибо не хочет выплывать; только тонуть, глубже и глубже, пока тьма, жадная, неистовая, несокрушимая и прожорливая, не поглотит целиком.       Пока Сяо Чжань не скажет «нет». Пока он не перестанет дразнить Ибо, кидать на него кокетливо-невинные взгляды, облизывать свои тонкие губы, вечно красные от поцелуев — Ибо нравится целовать их, нравится кусаться, а потом зализывать маленькие ранки, ощущая во рту слабый отголосок крови. И Ибо не остановится, пока не увидит в чужом взгляде застывший лед и отторжение.       А до тех самых пор Ван Ибо будет продолжать.       Сяо Чжань томно вздыхает, откладывает в сторону зеркало. Орешек запрыгивает к нему на колени, трется мордочкой в надежде получить ласку. Ибо дико ей завидует: пальцами Сяо Чжань погружается в мягкую шерстку, чешет, ведет рассеянно по загривку, мазанув несколькими пальцами.       Ибо сглатывает. В голове у него полное безумство: этими самыми пальцами Сяо Чжань недавно трогал себя, касался разгоряченной кожи, водил по поджатому животу, бедрам. Возможно, касался члена — слегка обхватив, по всей длине, от головки до мошонки, возможно, несколько раз. Наверное, так и есть, потому что сквозь полупрозрачную ткань Ибо отчетливо видит очертание чуть возбужденного члена — точно трогал себя, но не довел до заветной эйфории.       В легких у него заканчивается воздух. Ибо открывает рот, поток воздуха сушит губы, не идет дальше — тупик. Мучительно, невыносимо мучительно, сейчас находиться рядом. У него дрожат руки, сознание ускользает, и сам себе он сейчас напоминает снова безвольную марионетку, слепо идущую к своему создателю. Или кого похуже.       Вряд ли Сяо Чжань не понимает что делает. Вряд ли его «наивность» и «непросвещенность» настоящие— Ибо видит, как в томном черном золоте его глаз веселятся черти, как на губах у него появляется та самая, «фирменная», ухмылка, от которой у Ибо сводит судорогой все тело, узел внизу живота расползается на волны возбуждения.        Сяо Чжань прикрывает глаза, откидывается на спинку дивана, продолжая все также лениво поглаживать Орешек. Халат на нем распахивается сильнее, Ибо старательно отводит взгляд и прочищает горло.       — Ужин? — спрашивает он, голос севший, хриплый. Он кладет ладонь рядом с чужим бедром, в самой близости. Исходящий от него жар обжигает, Ибо сжимает пальцы, невольно захватывая в плен край халата, натягивает — тот плавно снова скользит по телу, обнажая. Сяо Чжань щурится, хмыкает едва слышно, и Ибо спешит извиниться: — Прости.       Как-то так выходит, что он обхватывает Сяо Чжаня за плечи, пытаясь задержать на них ткань, делает только хуже: под ладонями худые плечи Чжань-гэ вдруг становятся для Ибо слишком обжигающими, он машинально сжимает их, спуская руки чуть ниже, на спину. Тонкий шелк собирается под пальцами, нежный, ласкает невесомо, Сяо Чжань поднимает на Ибо глаза и тихо говорит:       — Не дразнись.       Кто кого дразнит, хочется выкрикнуть Ибо, кто кого…       Перед глазами у него все мутнеет, расплывается и становится нечетким. Он шумно дышит, подается вперед, пугая Орешек. Она, махнув в раздражении хвостом, спрыгивает на пол и скрывается где-то за дверью.       — Нисколько.       Сяо Чжань у него что-то спрашивает — Ибо видит, как движутся губы, но слов не различает: у него слишком громко бьется сердце, вожделение оказывается сильнее, подчиняет его себе, и Ибо замечает только кончик розового языка, мелькающий меж приоткрытых губ.       Ибо знает, на что способен этот язык — не раз он доводил его до исступления, не раз Ибо умирал от наслаждения холодными и одновременно жаркими ночами, позволяя Сяо Чжаню слишком много и так ничтожно мало в их общей постели. Не раз Ибо касался себя сам, представляя, что еще этот язык и эти губы могут сделать с ним.       Его можно посчитать озабоченным — столько хотеть, реагировать каждый раз всегда подобным образом, воображать самые постыдные и самые сладкие вещи, делать самому. Ван Ибо все равно: он знает, что по-другому на близость Сяо Чжаня реагировать не может. Осознает, что если возбуждение можно охладить, заставить отступить, то все остальное — чувства, мысли, образы — никуда не уйдет. Оно будет с ним до самого конца, до того рокового момента, когда Сяо Чжань не поцелует его, не коснется, не даст погрузиться внутрь собственного тела или же не сделает этого с Ибо.       Неизбежно.       Ван Ибо согласен на такую неизбежность.       Он тянется за поцелуем. Руки опять на плечах, сжимают с такой силой, что останутся следы. Никому из них нельзя позволять подобное, всегда нужно помнить о правилах, о куче вещей, но когда они оба, разгоряченные и охваченные водоворотом страсти и похоти, когда рядом никого — разве можно устоять?       Разве можно?..       Губы у Сяо Чжаня в этот раз жадные. Ибо целует его первым, но Сяо Чжань быстро перехватывает инициативу, напирая уже сам: язык его ловко проникает в чужой рот, обводит кромку зубов, касается кончиком языка Ибо, а потом сплетается с ним в танце. Сяо Чжань обхватывает Ибо за шею, тянет на себя — ближе, плотнее, тело к телу. Ибо спускает руки по плечам вниз, до самых запястий, послушно открывает рот, растворяясь без остатка в охвативших его ощущениях — ярко, так ослепительно ярко, что он жмурит глаза и вдыхает через поцелуй очередную порцию кислорода; сладко.       — Погоди, — он прерывает поцелуй, — Чжань-гэ, ну погоди же…       Ибо сжимает чужие запястья с едва ощутимой силой, надеясь, что легкая боль отрезвит — иногда Сяо Чжань сам слишком забывается, растворяясь в мареве желания. Он становится жадным, нетерпеливым, неистовым. Ибо под его напором плавится, теряет голову окончательно и уже сам летит на этот пожар, будто мотылек на свет — глубоко дыша, шаря по телу голодными руками, сжимая бока, лаская.       Сяо Чжань облизывает губы, наблюдая мутным и потерянным взглядом, как Ибо подносит его руки к лицу, разворачивает запястьями к себе и припадает губами. Его пристальный взгляд при этом не отрывается от Сяо Чжаня — прожигает насквозь, отчего у того бегут мурашки по телу и приятно тяжелеет в паху. Возбуждение иголками покалывает кончики пальцев, на что Сяо Чжань машинально их чуть сжимает.       Ибо темнеет взглядом, видя это. Внутри него неукротимой волной бушует чистая похоть — коснуться, взять в рот, облизать. Он и делает — не отрываясь от бархата запястий, ведет губами выше, к ладоням, пускает в ход язык. Он добирается до первого пальца, прикрывает глаза и с шумом вдыхает — зубами покусывая подушечку, языком облизав контур, он уверенно всасывает его полностью в рот.       Кажется, кто-то из них слишком громко стонет,— Ибо не осознает кто — но то, что происходит дальше, размывается в его сознании аляповым пятном: вот Сяо Чжань судорожно вырывает руку, мазнув напоследок пальцем по влажным губам, вот Ибо уже сминает его губы в поцелуе, кусая и проникая глубоко языком, а вот он подхватывает Сяо Чжаня под бедра, сминает ягодицы ладонями и, прижимая к себе, поднимает.       Из памяти стирается и то, как они оказываются в спальне: Ибо только знает, что Сяо Чжань, распластанный под ним, голый, — халат они теряют где-то по дороге — с безумно жарким взглядом и влажными, влекущими губами, это все, что ему сейчас необходимо. Он нависает сверху, разводит ноги Сяо Чжаню, ведет руками по икрам и бедрам, дальше и дальше — к члену, мошонке, анусу.       Сяо Чжань оказывается растянут — пальцы погружаются в анус с легкостью, обхватывая в кольцо. Ибо дуреет от ощущений, от этого знания, от мысли, чем тот действительно занимался в ванной. Жаркая волна пронзает каждую клеточку его тела, он рычит, не сдерживаясь, слышит на грани сознания тихий смешок — Сяо Чжань улыбается в поцелуй, прижимается к Ибо всем своим телом, потирается членом и жадно шепчет:       — Ждал этого с самого интервью.       — Чжань-гэ стоило сказать мне, — Ибо сглатывает. Капля пота стекает по его виску, теряется где-то на груди, вздымающейся от частого дыхания. Красное марево вожделения становится плотным, словно покрывало, оно лишает восприятия, и мир вокруг сгорает, рождается заново, насыщаясь ярчайшими красками и частым-частым шепотом.       — Только попроси, — говорит Ибо, а затем прикусывает чужой кадык. Сяо Чжань запрокидывает голову, хватает губами воздух и закрывает глаза. Ибо не может оторвать от него взгляда: — Попроси меня.       Он ведет ладонями по ягодицам, проталкивает несколько пальцев меж ними, надавливая на мошонку, а потом снова возвращаясь к анусу. Сяо Чжань, влажный от пота, расхристанный, тянется за прикосновениями, кусается в поцелуе и тихо выстанывает мольбу продолжить.       — Я думал, Чжань-гэ хочет моих ласк.       — Чжань-гэ теряет от них голову, — чужое дыхание опаляет Ибо щеку. Сяо Чжань втягивает в рот его мочку, посасывает с тихими стонами, а потом снова шепчет: — Чжань-гэ хочет большего.       Ван Ибо не нужно повторять дважды.       Внутри Сяо Чжаня жарко, туго, почти болезненно, несмотря на подготовку. Ибо двигается уверенно, не сбавляя темпа. Жар внутри опаляет, гонит кровь по телу с удвоенной силой, заставляя его то и дело переводить дух и замирать на мгновение, чтобы не сгореть в потоке охвативших его ощущений.       Сяо Чжань стонет, сжимает пальцы, стискивая ими ткань простыней, он разводит ноги еще шире, а потом и вовсе подается бедрами вверх, касаясь живота Ибо своим и не оставляя меж их телами бреши. Он непередаваемо красив сейчас, насаживающийся на член Ибо самостоятельно, умоляющий его не останавливаться.       Ван Ибо не останавливается — проникает глубоко, чувствуя, как с каждым толчком стенки ануса податливо разжимаются под напором, а потом сжимаются тут же, словно Сяо Чжань боится, что Ибо прекратит.       Ибо даже не собирается.       Он хватает губами воздух, сцеловывая его с чужого дыхания — их губы близко-близко, Ибо в одном шаге от того, чтобы коснуться снова, втянуть в жадный, голодный поцелуй. Он сладкий, поцелуй этот, пьянит не хуже самого крепкого вина и лишь распаляет сильнее, заставляет их обоих поспешно переводить дыхание, а потом и вовсе лишаться его.       От Сяо Чжаня невозможно оторваться. От его тела, его губ и рук, особенно — от рук. Ибо снова стискивает его запястья, подносит ко рту, лижет линии вен-рек, чувствуя, как накатывают волны эйфории. Она поначалу плавно, по нарастающей, смывает все грани и препятствия— Ибо входит до упора, прикусывая пястную косточку и тут же зализывает укус. Останется след, на всем Сяо Чжане останутся следы. Не счесть им конца, и зверь внутри Ибо, получивший доступ к желанной добыче, лишь рычит и продолжает — кусает, лижет, наслаждается.       Сяо Чжань сжимается вокруг члена Ибо сильнее, как-то слишком рвано вдыхает, выгибается, открывая рот. Ибо тут же ловит его губы своими, отвлекаясь от запястья, совершает пару фрикций и кончает, дрожа всем телом. Оргазм расплывается по телу жарким сгустком томной сладости, у Ибо мутнеет от него перед глазами, и он тянется продолжать — толчок, второй, третий, немного изменив угол.       Ван Ибо не останавливается.       Губами он прокладывает дорожку от шеи, всасывая молочную кожу, спускается к груди, обхватывает губами сосок. Сяо Чжань дрожит всем телом, стонет, двигая бедрами, и когда Ибо добирается чуть ниже, ладонью обхватывая чужой член и начиная ласку, то кончает где-то через пару рваных, мучительно медленных движений.       Ибо ловит его стон в поцелуй, гладит по бокам, тихо вдыхая в чужой рот кислород. Сердце заходится, ошалелое, стучит о ребра с неистовой силой, распространяя по венам-проводам отголоски нахлынувшего наслаждения. Удовольствие укрывает их обоих, нежит в объятьях и тихо-тихо напевает дивную колыбельную истомы.       На грани сознания, все еще охваченный маревом желания, Ибо слышит:       — Так что тебе все же нравится во мне?       Голос у Сяо Чжаня хриплый, тихий, сорванный от стонов-всхлипов. Он водит своими невозможными пальцами по спине Ибо, плавно и невесомо. У Ибо от этих прикосновений, поглаживаний даже, мурашки по телу, а еще поджимаются пальцы на ногах и вновь тяжелеет в паху.       Нужно ответить, думает он, нужно, Чжань-гэ же ждет ответа, так что…       — Все, — выдыхает Ибо, открывая глаза. Взгляд его полон серьезности. — Потому что я люблю тебя.