Сказка о Принце и Тритоне

Потеря не была чем-то, что было неведомо Росу. Его мать запомнилась ему чем-то далёким и тёплым, как песок на берегу, любящим, словно утренний рассвет. Она умерла совсем рано, и он почти не помнил её лица, но её затухание заставляло отголоски горькой боли тлеть в груди – но рана эта уж давно затянулась, в отличие от той, больной и рваной, что осталась в душе его от гибели отца. За ней последовали разрыв и отвержение, одинокие ночи в плену у жутких кошмаров, из которого он сбегал лишь в явь, – но и это жжение под ребрами год от года слабело, проявляясь лишь в редкие мгновения – да и те Рос научился запечатывать глубоко-глубоко под сердцем. Но теперь… Ему ещё никогда не было так пусто. Первые несколько дней после того утра прошли словно по инерции, словно бы не с ним. Альфред исчез, растворился у него на руках – после чего Рос нырнул обратно, добрался до сестёр, что плавали, ошарашенные, у пещеры колдуна, рассказал им всё отрешенным голосом – их потрясённые лица смазанными отпечатками отложились у него в памяти – затем уплыл домой, скользя по песку и скалам отсутствующим взглядом, лёг на покрытую мхом нишу – и лежал, глядя в потолок; то ли несколько минут, то ли целые сутки. Этого просто… Нет. НеможетбытьНЕМОЖЕТбытьНеМоЖеТбЫтЬнеможетнеможетнеможетнеможет Альфред – принц. Альфред не мог сказать, потому что на него наложили заклятие. Альфред ум… Словно невидимая рука отводила его от падения в пропасть, так и мысли изгибались в другом направлении, и все картины в его памяти теперь искручивались и выворачивались наизнанку, когда всё – буквально ВСЁ, что он помнил, становилось выпуклым, трехмерным, ослепляющим своей – теперь такой разящей – ясностью. Поэтому Альфред смотрел на него с таким восхищением. Поэтому он соврал ему, что потерял память. Поэтому он с таким воодушевлением слушал, как Рос рассказывал, что любит принца – а точнее, его – и поэтому раздражение так съедало его, когда Рос… когда Рос упоминал принца с нежностью, и Альфред… Это было так просто. Кусочки мозаики, что выбивались из неё, или лежали неровно, портя такую красивую картину – их можно было заметить, стоило лишь приглядеться, прищуриться, но Рос не удосужился, не захотел этого сделать, хотя мог – он мог бы обо всём догадаться, не будь он… если бы он только… Мысли раскручивались в голове болезненной спиралью – всё то время, что он собирал сети с уловом (один), всё то время, что он выслеживал добычу, а потом тянул её домой – и никто больше не встречал его, улыбаясь и засыпая вопросами, как Рос это сделал и когда он научит его. И больше не встретит – это не укладывалось в голове. Рос представлял себе это… не так. Ему самому было непонятно, отчего он способен заниматься своими обычными делами. Единственным знаком того, что произошло нечто ужасное, стали его подрагивающие пальцы на следующий день – но и это вскоре исчезло. Когда он приплывал обедать с сёстрами, они бросали на него тревожные, полные замешательства взгляды, но он делал вид, что не замечал их, пытаясь направить взор в пустоту. Всё это было… неправильно. Тот самый рассвет отложился в памяти не более чем страшным сном, призрачным, нереальным. Все эти дни Рос ловил себя на том, что порой ему казалось, что Альфред сейчас выплывет из-за поворота – он резко оборачивался, когда в полутьме ему мерещились отблески золотистых волос, а водяные потоки будто бы доносили до него искорки едва слышного смеха. Альфред прожил здесь совсем немного – но представить без него пещеру стало уже попросту невозможно. Когда Рос был дома, то казалось, Альфред просто уплыл в селение варить рыбу – а когда Рос был на охоте, ему чудилось, что Альфред ждёт его дома – и увидятся они совсем скоро, как и всегда. Он лежал ночью на мху у себя в пещерной полости, такой пустой теперь, устремив бесцельный взгляд в пространство перед собой, в который раз удивляясь неосознанно, откуда взялось это чувство пустоты и куда подевался его друг – как осознание рухнуло на него гранитной скалой, будто все эти дни что-то удерживало его – но вдруг оно переломилось, словно соломинка, обрушивая на него эту чудовищную груду камней, дробящую измученное сознание. Альфред мёртв. Его больше нет. Он никогда ляжет рядом, а Рос никогда не почувствует его теплое дыхание у своего лица. Никогда не возьмётся за плетение сетей, прикусывая язык от напряжения. Никогда не улыбнётся ему своей чудесной – она всегда казалась ему чудесной – улыбкой, никогда не заставит его улыбнуться, никогда не… Никогда не дотронется. Тёплые объятия, ласка и взгляды, полные нежности – всё это ушло, безвозвратно, как ушел сам Альфред, которого… больше не было на свете. Рос лежал, не мигая, несколько секунд, не в силах даже дышать. А затем внутри что-то взорвалось – и он разразился криком, мучительным, отчаянным – и не заметил, как свалился на дно пещеры, вцепившись руками в волосы, оглушая себя своими же рыданиями. Волна боли, обжигающая, опалила его – и он не мог более сдерживаться, пока рёв сотрясал его, перемалывая душу с костями. Его нет. Его нет, егонетнегонетЕГОНЕТ – билось птицей в воспаленном разуме, и казалось, вселенной не хватило бы, чтобы вместить всё то горе, что разрывало его изнутри. Кто-то приплыл на его вопль, он не видел их лиц – должно быть, Бела и Райна, кто же ещё – они обнимали его, что-то шептали и гладили – всё было бесполезно; он лишь продолжал кричать, сотрясаемый охватившим его кошмаром. Переживать кошмары во сне было не так страшно – страшнее, когда кошмар просачивался в явь. Рос не знал, сколько времени прошло, прежде чем он перестал кричать, совершенно обессилев, так, что не осталось энергии даже на рыдания – слабо запомнил, как не без помощи сестёр улёгся на покрытую мхом нишу. Сон снизошел на него, обернувшись милостивой пеленой – и всем, что он видел той ночью, был Альфред – его лицо, глаза и улыбка, светлые и ласковые, яркие, как само солнце. Когда Рос проснулся наутро, ещё не помня, что случилось, он чувствовал себя почти хорошо. Кошмар настиг его мгновениями позже.

***

Когда Рос был мальком, старики племени пугали его рассказами о страшном, раскаленном докрасна месте в загробном мире, куда посылала русалок с тритонами карающая Мать, если те успели покрыть себя грехами – мир этот был жарче, чем растревоженный подводный вулкан, и болезненные стоны пронизывали обжигающий воздух – ведь выбраться оттуда никому было не суждено. Рос помнил, как испугался, как плохо спал несколько ночей подряд, пока в сознании его расцветали картины адских мучений несчастных страдальцев, как страшно ему было даже задумываться об этом месте. Теперь Рос ада не боялся. Как его бояться, если теперь он пребывал в нём всегда? Любое воспоминание об Альфреде прожигало душу насквозь. Поцелуй под ночными небесными огнями (больно). Их первая охота. То, как Альфред как бы невзначай скользил по его рукам всякий раз, когда просил его помочь с гарпуном или с сетью. Воспоминание – далёкое, но такое яркое – о мальчике на пляже, что увидел его, выглядывающего из-за груды камней – как же тогда билось его сердце... Альфред, что ласково прижимал его к себе после приступа, словно защищая ото всех бед мира (Боги, за что?..). Альфред злой, когда Рос ругал его за неправильно установленную сеть. Альфред счастливый, когда у него что-то получалось после долгих стараний. Его бледное, заостренное лицо, когда Рос вытащил его после шторма, едва не захлебнувшегося, испытав невероятное облегчение, когда стало ясно, что он всё-таки будет жить – и второй Альфред, такой же бледный и ослабевший, тоже у него на руках – но уже не вернувшийся к нему. Новая мысль, жгучая, словно тысяча ударов ядовитого угря, сдавливала его сердце, с треском ломая рёбра – это он его убил. Убил своей тупостью, своей безрассудностью, своим упрямством, своим желанием сделать всё по его и никак иначе – он вынудил Альфреда пойти на такую жертву, это из-за него он растворился в морской пене, из-за него… погибло единственное существо, которое любило его. И которого любил он – мысль эта заставляла нечто липкое сворачиваться в груди – и Роса тошнило от самого себя. Если бы до того самого кошмарного рассвета ему бы задали вопрос про любовь, он бы ответил, ни разу не сомневаясь, что сердце его принадлежит принцу. Принадлежит этой прекрасной, далёкой мечте, что вела его за собой долгие годы, делая его беспросветную жизнь чуточку лучше одним своим существованием. В сознании Роса принц занимал место, подобное тому, что отводят богу; идеальный, пленительный и живой, порожденье того мира, что дарует ему, Росу, избавленье и принесёт счастье – столь поразительную картину расписывал он в своём сознании последние десять лет. Альфред яркой кометой ворвался в его жизнь – и едва всё не порушил. Альфред совсем не был похож на бога, что спустился с небес. В ночь их первой (как он раньше думал…) встречи он едва не погиб в зубах огромного удильщика – слава Богам, что Рос оказался рядом. Он восхищался им, совершенно невзирая, что доводит Роса до смущения, засыпал его вопросами, льющимися потоком из-за его неуёмного любопытства, раздражался и злился, а в тот злосчастный вечер, когда Рос позвал его на риф, наговорил ему… Много чего. Тогда Росу казалось, что его единственный друг разрывает ему сердце в клочья – и пульсирующее как он мог было единственным, что билось у тритона в голове. Сейчас же он сам рвал себе душу, представляя, что Альфред чувствовал в этот момент – вспоминая его глаза, распахнутые, полные боли. Альфред был клубком энергии, что преобразил его жизнь, заставляя эмоции вспыхивать в душе Роса всеми цветами радуги – нежность, раздражение, обида, азарт, уязвленность, гнев, уважение, благодарность… и любовь. Не далёкое божество, но нечто близкое, до чего можно было дотронуться едва протянутой рукой, он, тем не менее, заставлял его чувствовать себя таким любимым и таким защищённым… как никто и никогда не заставлял. Заставлял его смеяться, заставлял улыбку играть на его устах. Заставлял смотреть на него, с тоской и желанием, заливаться румянцем от его красоты, хотеть остаться рядом с ним… навсегда. Рос не был глупцом. Он заметил это – и долгие дни пролетели в раздумьях. Выбор был сделан в пользу мечты, что пленила его с самого детства. Близкое было отвергнуто в слепом желании получить то, что он так жаждал всю свою жизнь, стать частью дивного, нового мира – и уже на следующий рассвет мечта рассыпалась, сделанная словно не из мрамора, а из мокрого песка, а близкое растворилось, ускользнуло от него в порыве спасти его от собственных иллюзий. Тем вечером, у рифа, Альфред был прав во всём. Он всё выдумал. Он влюбился в фантазию. Он придумал себе идеального принца из идеального мира – и поставил на карту всю свою жизнь – и чтобы сбить его ставку, пришлось жертвовать чужой. А всё из-за того, что он… что он, идиот, не догадался… Осознание, что Альфред – и есть принц, могло спасти его любимого от неминуемой смерти. Но оно… не было способно исправить то, из-за чего Рос чувствовал себя распоследним подонком на всём белом свете. Он предпочёл Альфреду фантазию. И Альфред всё равно его спас. Отбросил всё и спас, не пожалев самого дорогого, прошептав напоследок, что всё, чего он хотел – чтобы его любимый, измученный тритон наконец обрёл счастье. Рос вздрагивал у рифа, сотрясаемый рыданиями, свернувшись посреди переливающихся всеми цветами радуги цветов. Альфред любил его – но Рос не стоил и ногтя на его мизинце.

***

Он почти перестал плавать на охоту, сил едва хватало на то, чтобы собирать улов. Находиться дома под встревоженными взглядами сестёр было невыносимо – и он уплывал вдаль от селения, проводя время в тех местах, где они часто бывали с Альфредом вместе – на затонувшем корабле, у рифа, рядом со скалой, откуда они глядели на небесные огни. Каким-то уголком своей души Рос надеялся, что дух Альфреда останется в этих местах, что он сможет почувствовать его, – он бы зарыдал, он бы взмолился о прощении… Но море звенело чудовищной тишиной – и потому он просто сидел или ложился, проводя так несколько часов подряд, молча, устремив взгляд вдаль – и молчание его прерывалось лишь плачем, жалобным и горьким, что могли слышать лишь волны. Он плавал в открытых водах, оставляя свой гарпун дома, – но сейчас ему было совершенно наплевать. Лучи закатного солнца золотили каменную гряду на побережье, когда Рос вынырнул и поплыл вдоль неё. Заклятье забрало у него даже возможность устроить Альфреду могилу, похоронить его тело со всеми церемониями, оставив после себя лишь пустой камень. Что ж, значит, ему и быть могилой. Роса тянуло к нему – он лениво скользил по гряде взглядом, пытаясь отыскать знакомые очертания, пытаясь… - АЛЬФРЕД!! Истошный, отчаянный крик раздался совсем неподалёку. Тритон похолодел. По побережью шёл человек, волосы его были золотистыми в лучах заходящего солнца, а ростом и фигурой он был почти как… Сердце оглушительно забилось и подпрыгнуло в дикой надежде. Рос ринулся вперед, желая разглядеть человека, но ещё прежде, чем он подплыл, разочарование и боль распустились в груди ярким цветком: волосы у человека были не прямые, а волнистые, гораздо длиннее, кожа бледнее – и хоть телосложением он и напоминал Альфреда, всё же это был не он. Времени тонуть в новом потоке боли не было – человек повернул голову, упираясь взглядом прямо в тритона. Несколько секунд прошли в тяжелом, звенящем молчании. Какие-то остатки волнения из-за вбитых в детстве в голову правил ещё тлели в его душе, заставляя его развернуться и скрыться от человека сию же секунду – но Рос замер, не в силах разорвать этот контакт. Человек заговорил вдруг – отчего рёбра его проморозило льдом. - Ты же Рос, правда? – он глядел на тритона с отчаянием, но и с какой-то нервической надеждой. – Меня зовут Мэттью. Я… друг Альфреда. Он вряд ли говорил обо мне, потому что… потому что я с суши, и я не могу сказать, откуда я его знаю. Но я знаю, что он живёт с тобой – пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, как он! Он перестал приплывать повидаться со мной, я так давно его не видел, я уже неделю почти каждый день хожу и зову его, - синие глаза Мэттью наполнились слезами. – И… и у меня дурное предчувствие. Что с ним, Рос? Рос смотрел на него – и чувствовал, будто весь воздух выбили у него из лёгких. Я не слушался, меня запирали, я уплывал на несколько суток, лишь бы не видеть, как их всех с одного моего вида корежит. Всех, кроме брата. Но его... Отправили обучаться отцовскому делу, очень далеко, так что я почти перестал его видеть. Росу казалось, что его сейчас стошнит. Тритон закрыл глаза, судорожно выдохнул, пытаясь хоть чуть-чуть собраться с силами. Это он во всём виноват – ему и расплачиваться. Он просто-напросто должен. И потому Рос поднял на Мэттью глаза с залёгшими под ними тенями – и произнёс пустым, будто бы покрывшимся пылью голосом: - Альфреда больше нет.

***

- Вот значит… как. Они сидели на плоском валуне, направив взгляд на кромку заходящего солнца. Мэттью свесил ногу в воду, а Рос хвост – их обивали брызгами волны. К алому изгибу на слиянии моря и неба вела сияющая дорожка – казалось, пройдя по ней, можно дотянуться до раскалённого диска. Рос рассказал ему всё от начала до конца, не утаивая ничего – и с каждой минутой лицо Мэттью становилось всё более тусклым; глаза его потухли, плечи опустились – потрясения, что в первые дни обрушилось на Роса, не было: Мэттью выглядел так, будто услышал то, что и так давно знал – но отказывался верить. Колено его было согнуто и прижато к груди, руки лежали на нём – Мэттью опустил на них подбородок. Взгляд его был направлен в пустоту. Вдруг он заморгал. Пришлось снимать очки – и вытирать щёки от скатившихся из глаз слёз. - Я знал, что что-то не так. Чувствовал. Я сомневался с тех самых пор, как он заявил мне, что решил отправиться в море. Он приплывал ко мне, почти каждую неделю – и я думал, может обойдётся. А потом вдруг одним ранним утром почувствовал, что произошло… что-то. Удивление, что люди, как и русалки, тоже верят в особую связь близнецов, не помогло подавить волну вины, что вновь захлестнула Роса с головой. От осознания, что он отнял у Мэттью брата, Росу казалось, что ещё поганее чувствовать себя просто невозможно. Единственной мыслью, что хоть как-то примиряла его со своими чувствами, стало знание, что он заслужил – заслужил эту боль, заслужил эту сводящую с ума вину. Он отправил одного брата на тот свет, а второго обрёк на тоску и страдания до конца жизни. И хоть слова ничего не изменят, Рос знал – если он мог хоть на каплю искупить свой неизмеримый долг перед этим человеком, вымаливание прощения – это самая малость, что он обязан сделать. - Мне так жаль, - голос Роса треснул на последнем слове. Слёзы, душившие его ещё при рассказе, комом скопились в горле, готовые хлынуть наружу, выступили в глазах, размывая ему весь обзор – и он уже не мог различить выражения лица Мэттью, что повернулся к нему, так и не надев очки обратно. – Это моя вина. Я не знаю, как загладить её перед тобой, я не думаю, что это вообще возможно – я сделаю всё, что угодно, всё, чего ты бы ни пожелал, сколько бы сил и времени у меня это ни заняло, я… - Но мне это… не нужно. Рос замолк на полуслове, проморгался – мир стал более чётким, и теперь он видел, как Мэттью глядел на него с удивлением в синих глазах. Смысл слов впитался в его измученный разум, шокировав тритона ещё больше – такого ответа он точно не ожидал. - Почему… не нужно? Мэттью растерянно пожал плечами. - Не нужно, и всё. Я не хочу, чтобы ты делал что-то по моему желанию, я… я вообще не считаю, что ты виноват. Казалось, ничто не могло потрясти его сильнее – и вот он снова ошибся. Рос воззрился на него распахнутыми глазами. - Как так? Это из-за меня Альфред признался, что он принц, встревожив заклятье, это я его вынудил, почему… Мэттью улыбнулся, усмехнулся полунасмешливо-полугорько – и Рос не успел оторопеть, как услышал от него слова: - А я-то думал, что ты понял, что Альфред за человек такой – говоришь так, будто на его решения можно было как-то повлиять. Рос так и замер, уставившись на него во все глаза. Всё его естество было возмущено отрицанием его вины, но он… совершенно не представлял, что на это можно было возразить; слова Мэттью сверкали какой-то поразительной истинностью. Волны шумели у их ног и хвоста, пока Рос сидел, осмысливая сказанное. Мысли словно приходилось проталкивать через какой-то слой ваты. Тихий голос Мэттью вдруг рассёк их, вновь заставляя сосредоточить всё внимание на нём. - Я понимаю, почему ты так говоришь. Ведь, по сути, думать так – гораздо спокойнее. - …Что ты имеешь в виду? - Ну, - Мэттью почесал затылок, пытаясь подобрать слова. Тритон не в первый раз заметил, что тот, кто был лицом как две капли воды похож на Альфреда, так разительно отличался от него манерой поведения. Он был… серьёзнее, рассудительнее… и как будто бы вдумчивее. Из-за этого Росу совершенно не казалось, что рядом с ним сидит копия Альфреда – и сердце его не разбивалось от горя сильнее, чем разбивалось теперь. – Если ты винишь себя, то ты как будто говоришь себе: «в моих силах было предотвратить неизбежное». Но с Альфредом… так не работало. Он всегда делал, что хотел, даже если последствия обещали быть для него чудовищными – он просто не мог по-другому, даже если ради этого ему бы пришлось оставить кого-то позади… – тень горечи мелькнула в его глазах; Рос не понял, видел ли он её взаправду или это был плод его воспаленного воображения. – Поэтому, когда он сказал, что отправляется в море, я пытался отговорить его, но втайне знал, что это безнадёжно. Это же Альфред. Так что если он решил взять и сыграть в ящик – ни одно существо в мире было бы не в силах удержать его. Рос вслушивался в каждое слово. То, что говорил Мэттью… имело смысл. Его собственные впечатления от Альфреда были именно такими – мальчишка, бесконечно смелый, но чье упрямство простиралось выше самой далёкой звезды. Но было кое-что, с чем Рос всё равно не мог согласиться. - Если бы не я, он бы не оказался в положении, когда ему пришлось бы решать умереть. Мэттью задумался. Потом пожал плечами. - А если бы не он, ты бы не оказался в положении, из-за которого он оказался в положении, когда ему пришлось бы решать умереть… Мне просто кажется, что Альфред… как бы сказать… всегда сам творил свою судьбу. В отличие от многих людей. И на него ничто не могло повлиять извне – а вот он, наоборот, влиял на всех вокруг себя. По крайней мере… – вид Мэттью стал ещё более печальным. – Так было всю мою жизнь. Всю жизнь… Столь очевидная, но столь потаённая до сих пор мысль вдруг проникла Росу в сознание. До того, как Альфред спустился к нему в море, у него за плечами была целая жизнь. Целая жизнь, из которой Рос знал лишь несколько осколков, когда Альфред оказывался на границе земного и водного миров и Росу удавалось взглянуть на него украдкой. Он думал, что ему хватало тех обрывков, чтобы понимать, насколько тот принц чудесен и поразителен – но теперь тритон знал, что он словно плыл у океанского дна, куда не проникал луч солнца – и тусклое синее мерцание обитателей глубин не могло охватить светом всю впадину, в которой он очутился. Знал ли он вообще того, кого окрестил своей мечтой? Рос медленно повернулся к Мэттью. Тот вновь ушел в себя, понуро глядя на уже почти скрывшееся за горизонтом солнце. В глазах его виднелась влага. Мысль вспыхнула – кем он себя возомнил, если думал, что имеет право приставать с расспросами к убитому горем брату Альфреда – но он подавил её, ибо удержаться был уже не в состоянии – да и Мэттью оказался единственным, кто был в силах ему помочь. - Мэттью… Ты расскажешь мне об Альфреде? О том, каким он был до того, как ушел в море, - печальные глаза в изумлении распахнулись, но Рос продолжал, несмотря на волнение, сковавшее конечности. – Я хочу узнать его, узнать, каким он был на самом деле, когда вы с ним росли вместе. Конечно же… если ты не против. Мэттью смотрел на него широко распахнутыми глазами. В какой-то момент Росу показалось, что сейчас он бросит ему нечто колкое, встанет и уйдёт – но Мэттью лишь приподнял уголки губ с горечью – и повернулся к нему, поджав под себя скрещённые ноги. - Даже не знаю, с чего можно начать... Первое, что я помню об Альфреде – то, как он ткнул в меня деревянным мечом, вызывая на бой, а сам при этом только-только умея ходить…

***

Они просидели на камне почти до самой глубокой ночи. Рос ловил каждое слово Мэттью, впитывал его рассказы, прерываемые лишь на то, чтобы объяснить нечто, для тритона непонятное (например, что такое «лестница» или «камин»). Несколько раз Мэттью останавливался, чтобы дать слезам ослабить хватку на своём горле – и тогда Рос опускал руку на его плечо, сам чувствуя, как капли влаги скатываются по его щекам, а боль спазмами выходит наружу. Мэттью рассказал ему всё: как одиноко им было вдвоём, лишившимся матери, в огромном замке, где от взглядов слуг сквозило равнодушие, а присутствие отца ничем не отличалось от тех времен, когда он пропадал в походах – разве что атмосфера в замке становилась намного напряженнее. Мэттью никогда не чувствовал от него особой любви, но сумел избегать его гнева – возможно, благодаря своей склонности к наукам и покладистости, а также незаметности, но Альфред… Альфреда отец невзлюбил с особой силой. Может быть, потому что он слишком уж напоминал ему себя – вместо его покойной жены. Сколько Мэттью себя помнил, Альфред стремился порвать любые цепи, которыми пытались его сковать – он читал не те книги, занимался не теми делами, а его одержимость морем привела к почти еженедельным вылазкам из замка, как бы отец ни запирал его. Со временем с выходками Альфреда просто бросили бороться – но всё изменилось в тот день, когда отец ни с того ни с сего решился выкинуть всё, что Альфред так старательно собирал на побережье. В следующий раз, когда Мэттью увидел его – ослабленного, но живого, в гроте на морском берегу – он заявил, что спустится в море к любимому тритону, чего бы ему это ни стоило. Рос слушал – и узнавал море новых вещей; и в то же время ему казалось, что он знал их всегда. Лучезарный, прекрасный, словно божество, принц обернулся строптивым мальчишкой, потерянным в огромном замке с тысячей слуг, запертым в тисках под надзором тирана-отца. Он бредил морем, он ликовал, он раздражался, он злорадствовал, он гневался, он тревожился, он любил – он был всем, чем угодно, кроме мраморной статуи, застывшей в блеске своего великолепного сияния. Он был Альфредом – смелым, упрямым и находчивым Альфредом, которого Рос повстречал на дне морском. Разговор изогнулся, потёк в другое русло – и Рос не утаил от Мэттью то, как Альфред осваивался под водой первые недели, то, с каким детским изумлением он смотрел на всё вокруг – на цветы, пещеры и русалок, поражался любой, даже самой простой утвари. Это было удивительно, странно и невиданно доселе – но это было… так трогательно – и при взгляде на него сердце наполнялось трепетом. С каким усердием он пытался освоить ремесло охотника – и с какой горячностью поддерживал его в его противостоянии с соплеменниками, тонувшими в предрассудках. Когда слова кончились, остались лишь слёзы – и Рос обнаружил себя плачущим, погрузившим в свои ладони лицо, а руку Мэттью – покоящейся на своём плече. Когда пришла пора расставаться, небо из чёрного стало бледно-розовым – а вдалеке солнечный диск уже готов был подняться над водами. Рос знал Мэттью всего лишь ночь – но печаль кольнула его сердце при мысли о том, что они, возможно, больше никогда не увидятся. Он уже спустился в воду, чтобы уплывать – как вдруг Мэттью взглянул на него – в глазах у него стояло какое-то отчаянное, едва сдерживаемое мучение. - Мне было очень приятно познакомиться с тобой, и я… рад, что мы поговорили. Ты не против, если я буду иногда приходить сюда и так же говорить с тобой, как сегодня? У меня во дворце, хоть Альфреда и считают сбежавшим безвозвратно, о смерти его не знают – и не узнают никогда. Так что, боюсь… Там мне придётся переживать это в одиночку. Перспектива оставить Мэттью в плену своей боли и кошмаров царапала душу – и Рос немедленно согласился, с облегчением увидев, как Мэттью зримо расслабился, когда услышал его ответ. Когда Рос плыл сквозь водную толщу навстречу своему жилищу, он понял, что та безразмерная, дробящая разум скала из собственной боли стала немного – хоть и совсем чуть-чуть – но легче.

***

За несколько недель плавать на побережье к Мэттью вошло у Роса в привычку. Поначалу темы всех их бесед касались только Альфреда: его детских проказ, ссор с отцом, попыток, успешных и не очень, освоиться в море – его упрямства, энтузиазма, упорства, его свободолюбия. Разговоры эти кончались тем, что один из них – или же оба – оказывались в слезах; но прекращать их они и не думали – вопреки опасениям, после рыданий невыносимые боль и тоска хоть ненадолго, но затихали. Постепенно в поток беседы начали вливаться другие ручейки – и вот уже Мэттью рассказывал ему о жизни во дворце, о человеческом мире, а Рос ведал ему о своих сёстрах и об устройстве русалочьего племени. Когда он открыл ему причину собственного одиночества, выяснилось, что Мэттью уже всё знал, – но злиться Росу совсем не хотелось. Говорить с Мэттью оказалось легко, прямо как дышать – Рос понял вдруг, что парень нравился ему своими умом и рассудительностью, обнаружив однажды, что он плывёт к берегу не только для того, чтобы заглушить собственную боль – но и потому, что его и правда заботило, как дела у Мэттью. Новая, столь неожиданная дружба тихо мерцала в океане кошмара, что поглотил его – и порой этого света хватало на то, чтобы Рос сумел заставить себя сплыть утром с кровати. Перемена в его поведении не осталась незамеченной – как-то раз вечером, после его очередных бесед на побережье, он приплыл за стол к сёстрам – и Бела подняла на него встревоженный взгляд (он уже не был столь хмурым, как прежде: гневливость в её натуре уступила беспокойности) и спросила его: - Рос, куда ты стал плавать с недавних пор? Рос оторвал взгляд от полупустой раковины с едой, к которой он буквально заставлял себя притронуться. Оказалось, смотрела на него не только Бела – пристальный взгляд Райны говорил о том, что сёстры явно заранее решили задать ему этот вопрос. Первым порывом было уйти от ответа. Он делал так всю свою жизнь. Сперва прятал ото всех – и от них тоже – свои отлучки на побережье, чтобы смотреть на принца украдкой. Когда в их жизни появился Альфред, он привязался к нему, доверив секрет о принце ему, а сестёр всё ещё держа в неведении. Он не сказал им о том, что намеревался пойти на праздник Луны – и о том, что он собирался взойти на сушу, они тоже не знали. За последние несколько недель они так толком и не поговорили. Горечь синим спазмом разлилась у Роса в груди. Его сёстры были единственными, кто оставался с ним всю жизнь. Кто заботился о нём даже тогда, когда все остальные отвернулись. И даже сейчас, после того, как он столько раз их отталкивал, они… они всё равно хотели быть рядом и беспокоились за него. Тритон выдохнул. Возможно, после рассказа о том, что он плавает на побережье, чтобы увидеться с человеком, его ждёт волна возмущения – ну и пусть. Они заслужили, чтобы он хотя бы им не лгал. - Я выплываю к берегу, чтобы поговорить с одним… человеком. Его зовут Мэттью, и он брат Альфреда. Альфред упоминал о том, что у него есть брат – ещё когда только-только стал поселился у нас. Пару недель назад мы случайно встретились, когда он ходил по побережью и искал Альфреда – и я рассказал ему, что… что с ним случилось. Теперь мы видимся с ним каждые пару дней. И разговариваем. Он ждал недовольства, хватания за голову – но этого не последовало. Если уж на то пошло, на лицах Белы и Райны отразилось… облегчение. - Это… радостно слышать. Тритон не смог удержаться оттого, чтобы изумленно вскинуть брови. - Вас не пугает то, что я общаюсь с человеком? - Вряд ли этот человек сможет навредить тебе так же сильно, как уже навредили в племени, - улыбка Райны была печальной. – И если от разговоров с этим… Мэттью тебе становится легче – то этому стоит только порадоваться. Отсутствие таких привычных упрёков и попыток его удержать сбивало его с толку. Видимо, русалки заметили его недоумение – а потом Бела сказала, опустив взор: - Мы просто подумали… Мы так давили на тебя. Так боялись, что тебе навредят – люди, либо соплеменники – что сами не заметили, как стали пытаться контролировать тебя. И ты совсем закрылся от нас. И может быть, если бы мы этого не делали… Может, ты бы говорил с нами. Может, мы бы узнали, что ты плаваешь к этому принцу, что он так нравится тебе – и мы помогли бы вам познакомиться, что-нибудь бы придумали, чтобы ты не просто смотрел на него издалека. Может, ты бы рассказал нам про то, что хочешь на праздник Луны – и мы бы придумали, как сделать так, чтобы тебя не выгнали – возможно, был какой-то способ… Или если бы ты сказал, что хочешь отправиться на поверхность… И если бы… То с Альфредом… Не произошло бы… Говорить русалка уже не могла – горло её сдавило, а глаза блестели от выступившей влаги. Острая боль пронзила сердце Роса. Они тоже винили себя… Он резко дернулся, взял руку младшей сестры. Перевёл взгляд на старшую – и обратно. - Даже не думай себя винить, слышишь? Райна, к тебе это тоже относится. Если кто и виноват в смерти Альфреда, это точно не вы. Я злился на вас порой… Но я был дураком. Вы всегда были рядом, заботились обо мне, вы… вы моя семья. И всё, что вы делали – это пытались хоть как-то разогнать ту безысходность, в которую превратилась моя жизнь. Когда Рос закончил, ком в горле стоял уже у него самого. Он посмел выпустить его наружу, только когда Бела и Райна подплыли к нему – и обняли. Он ответил на объятие – обхватив плечи сестёр руками, прижимая их к себе.

***

Только он думал, что боль отступила – как новый её прилив накрывал его с головой. Беседы с Мэттью приносили ему успокоение – так казалось сразу после того, как он приплывал от него домой. Та гранитная плита горя, что придавливала его, казалось, приподнималась, давая набрать воздух в грудь, делая текущие дни если не яркими, то хотя бы сносными. В такие дни Росу хватало сил плавать на охоту – он обнаружил, что рефлексы его всё так же остры, и что он, к своему удивлению, не растерял хватку, принеся домой огромного угря. Но стоило пройти нескольким суткам – или даже следующему утру наступить – как стена вновь придавливала его, и Рос едва находил в себе силы сплыть с кровати. До появления Альфреда в море он жил, как привык – охотился, общался с сёстрами, приближался к селению тогда, когда это было ему позволено. Единственным бесстрашным поступком тогда было разглядывание принца издалека – и всё же его жизни он оставался чем-то прекрасным и далёким, чем-то, что доставало своими лучами с невообразимых высот до неизмеримых глубин, до чего он даже не надеялся дотянуться. Мечта, красивая, но нереальная – он думал, что проносит её в своей груди всю жизнь. Так было до тех пор, пока не случился шторм – и пока он не спас принца, решившись поцеловать его от смеси адреналина и дикой решимости, что закипала у него в крови. Затем Альфред стал частью его жизни – и роковые решение последовали одно за другим; любовь Альфреда меняла его на глазах, оставляя смиренного, покорно сносившего все оскорбления тритона в прошлом. Он решился – решился на отчаяннейший поступок в жизни, решился отвергнуть всё, что знал, поставить на кон жизнь, дотронуться до недосягаемого сияния… Пока мечта его не разбилась вдребезги – погребая под осколками самое дорогое существо. Два лица – Альфреда-принца и Альфреда-тритона – сливались в одно, и оказалось, что отвергнув одно ради другого, он потерял обоих; что жизнь в море стала пустой, а стремиться на сушу больше не было смысла – там было так же пусто, как и в океане. Как и во всём мире. Он не просто потерял любовь и друга – он потерял смысл жизни. Подлунье стало для него бессмысленным, из селения его изгнали – и можно было бы уплыть, отправиться в путешествие по океану: он мог бы найти других русалок, мог бы попробовать стать частью другого племени. Расставаться с сёстрами было бы нелегко – но он мог бы попытаться найти своё место в мире… Да только зачем?.. Вся его жизнь была чередой нескончаемых несчастий. Смерть матери, похищение, убийство отца у него на глазах – и спасение ценой собственного помешательства и всеобщего отвержения. Сначала принц, затем и Альфред стали единственными лучами света в его жизни – но и они померкли, стоило ему лишь попытаться порвать со своей судьбой. В последней, отчаянной попытке изменить предначертанное ещё раз он поплыл к Яо, умоляя его вернуть Альфреда с того света, обещая отдать всё, что угодно – даже собственную жизнь – на что получил отказ; ибо власти над силами столь могущественными не имел никто – так было сказано ему с печалью в янтарных очах. Другие слова морского колдуна о том, что никому никогда не удавалось обмануть свою судьбу, вспыли вдруг в его душе, встроились в воспалённый разум, как недостающий кусочек мозаики. Всё укладывалось идеально. Он попытался всё изменить – и получил в ответ такой удар, какого не испытывал в жизни. В чём смысл пытаться, если он всегда будет получать от судьбы лишь новые лишения? Если он никогда не познает счастье, если жизнь его всегда будет темна и беспросветна? Да и о каком счастье вообще говорить, если Альфреда больше нет? Разве его жизнь может быть чем-то, кроме бесконечной боли, без него? Мысль мелькнула – Рос подумал о том, чтобы… чтобы рассказать своим сёстрам. Поделиться с ними, они бы помогли, они больше не держат тайн друг от друга. Но тупое, пульсирующее чувство заглушило её – в этом не было никакого смысла. Ни в чём больше не было смысла. Не было смысла в том, чтобы идти на охоту. Не было смысла в том, чтобы ставить сети. Чтобы разделывать рыбу. Чтобы плавать к Мэттью. Чтобы расспрашивать Белу и Райну, как прошел их день. Не было смысла в том, чтобы существовать. Мысли о том, что он должен сделать, стали посещать Роса всё чаще. Он соврал бы, если бы сказал, что мысли о самоубийстве никогда раньше не приходили ему в голову. Приходили – но лишь в самые тяжкие моменты, неизменно отступая после. Любовь (или просто фантазия о ней) к принцу, его мечтания о нём были его путеводным маяком – теперь он погас, оставив его в кромешной темени, теперь страшные идеи преследовали его – идеи, как разом покончить со всеми его страданиями. Может быть, за лишение себя жизни после смерти он попадёт в ад, но разве он уже не в аду? Разве может быть ещё хуже, ещё больнее? Рос думал о сёстрах – о том, как они будут плакать, как они будут мучиться, и с тупым, доносящимся словно сквозь толщу воды удивлением обнаружил, что ему… всё равно. Ничто не имело значение – только то, что его страдания наконец прекратятся. Может быть, виной тому было его отшельничество. Может быть, то, что до следующей встречи с Мэттью было ещё несколько дней – но он не мог столько ждать; казалось, железная плита горя его раздавит. Рос выбрал время глубокой ночью, когда никто бы не сумел ему помешать. Клинок из обсидиана был смазан гелем из вещества, что брали из акульей печени – тем самым, который тритоны наносили перед битвами, чтобы поражать своих врагов. Без него от колотой раны умереть было почти невозможно: кровь у морских обитателей сворачивалась так быстро, что рана закупоривалась, не позволяя скончаться от кровотечения в воде. Но с гелем, что оставался на коже на месте пореза, шансы на смерть противника возрастали стократ. Рос нанёс рану не врагу – а себе, и смотрел, как красная струя медленно вытекала из тела его вместе с жизнью. Сперва как будто бы ничего не менялось. Но через несколько минут он почувствовал, что начал слабеть. Тупое спокойствие обернуло его в свой кокон, убаюкивало – и что-то вроде облегчения расцвело у него в груди: скоро вся его боль останется в прошлом; как и он сам. Возможно – и сердце его трепетно забилось – скоро он встретится с Альфредом. Картины плыли перед его мысленным взором. Альфред, смеющийся и радостный, с сияющими глазами. Альфред, за чьими слезами скрывалась железная решимость. Альфред, ослабевший, в его руках, льнущий к нему в последние мгновения своей жизни – печальный, но… но объятый таким облегчением… Я хотел, чтобы ты был счастлив. Что-то вдруг пронзило Роса – и он встрепенулся на нише из мха, а сердце его забилось так, что готово было проломить рёбра – паника ударила в голову, и он понял, ещё даже не осознавая, почему – что он совершил ошибку. Это неправильно. Он сейчас умрёт, по-настоящему умрёт – и тогда… тогда всё закончится, навсегда, больше ничего не будет, ни единого шанса, ничего… Лицо Альфреда, что он так хотел снова увидеть, дотронуться до него, всплыло в сознании тритона – но теперь вместо тоски его пронзила бешеная, отчаянная мысль: так нельзя. Он должен это остановить – это ошибка, он должен… Рос пулей метнулся к валуну, что закрывал проход в его полость – и с первых мгновений почувствовал, насколько он ослабел: камень, что он раньше был способен поднять без особого труда, теперь пришлось двигать, напрягая все силы – и то не с первого захода. Паника разрасталась. Из-за усилия в воду натекло ещё больше крови, голова начинала кружиться – надо успеть, успеть… Он бросился вниз, к той нише, где Райна хранила лечебные водоросли. Ниша была найдена наощупь, но что в ней лежало, разглядеть было практически невозможно – темнота заливала пещеру, лишь тусклый свет синих кубов проникал на края его помутневшего взора. Рос протянул руку, схватил предмет наугад – дьявол побери, не то – пошарил ещё раз, выдернул нечто скользкое, с бешено колотящимся сердцем прижал его к ране… Когда вода вокруг замерцала мягким желтым сиянием, облегчение затопило его океанской волной – и Рос сполз по стене вниз, тяжело дыша, даже не пытаясь подавить дрожь во всём теле.

***

- Я просто… Я просто не смог. Солёные брызги капали ему на хвост, яркое солнце светило с небесной высоты – но то, о чём Рос рассказывал Мэттью, совсем не было светлым и радужным. Рассказывать вообще не хотелось. Он несколько дней сидел в своей полости, переживая, что сёстры увидят его пока ещё незатянувшийся порез (он больше не пытался скрывать от них свою жизнь, но только… только не такое, это разобьет им сердце), прикидываясь больным, выплывая за едой лишь по ночам, в остальное время обуреваемый чувствами – он вообще не хотел, чтобы кто-нибудь в мире знал о той ночи; но вскоре понял, что не в силах сдержать эти мысли и чувства в себе. Рос боялся, что Мэттью посмотрит на него с укоризной, станет стыдить его – как будто мало было того, как он стыдил себя сам – но вопреки его опасениям, Мэттью, хоть и бросил на него взгляд, шокированный и полный тревоги, всё же не сказал ничего, а слушал, внимательно и сочувственно, пока тритон вёл свой рассказ. Он закончил его на том месте, где бросил кинжал и ринулся за лечебными водорослями – и замолк, устремив расфокусированный и воспалённый взгляд за горизонт. - Я… я так рад, что ты этого не сделал. Мэттью обнял рукой его за плечи – жест, более раскованный, чем обычно, но сейчас он не ощущался чем-то неуместным. В голосе его слышались подавленные, но всё-таки слёзы. Росу стало приятно – и всё же от него не сумел укрыться укол вины. Да когда он уже перестанет причинять боль всем близким вокруг себя?.. - А что… – рука исчезла с плеча. Он практически чувствовал, как его товарищ осторожно подбирал слов. – …Тебя остановило? Рос задумался, глядя, как волны ударяются о его свесившийся в воду хвост. - Я просто вдруг вспомнил… Что Альфред говорил мне при смерти. Что хочет, чтобы я был счастлив – и как он боялся, что я умру, когда только-только перестал мучиться, поэтому и пошел на… на такое. И я вдруг понял… что если расправлюсь с собой, то его жертва окажется напрасной, - он вздохнул, тягостно, мучительно. – И я решил, что буду жить. Мэттью помолчал. Провёл рукой по волосам и по шее. Крики чаек разносились вдали. - Звучишь ты так, будто совсем этому не рад. - А с чего мне этому радоваться? – Рос горько фыркнул, дёрнув плечами. – Единственное, что я могу сделать, чтобы жертва Альфреда получила какой-то смысл – это жить дальше. Иначе я его просто предам, а я… я ему должен, понимаешь? Иначе всё это было впустую. Вот только… только зачем? – Рос откинулся назад, почувствовав нагретый камень под своими лопатками. Накрыл глаза предплечьем, защищая их от солнца – и от всего мира. – Он пожертвовал своей жизнью, чтобы подарить её мне – а я не понимаю, что с ней делать, зачем она вообще мне сдалась без него. Он бросился спасать меня, а как я буду чувствовать себя после спасения, не спросил! Это так… Боги, я злюсь на него, - из-под предплечья посыпались тихие, горькие смешки. – Он спас мне жизнь, а я сижу и злюсь на него за это… Мэттью, разве я могу быть ещё большим подлецом? - Если тебе станет легче, я тоже злюсь на него за то, что он сиганул умирать. Рос убрал руку, крутанул голову в сторону Мэттью. Он смотрел на него так, будто видел его впервые. Но лицо товарища выглядело вполне обычно – никакого мучения, никакой разрывающей изнутри вины. - Правда? - Правда. Я понимаю, почему он это сделал – и не могу не признать, что будь я на его месте, поступил бы точно так же. Но я… – его пальцы сжались в кулаки. – Я не на его месте. Он умер, его больше нет, и он… оставил меня одного, - нечто очень ожесточенное на миг прорезалось в его голосе, будто крышка сундука приподнялась, открыв взору опасное содержимое, и тут же захлопнулась. – Я знаю, что он так не думал, что он не имел это в виду, и что будь он жив, он бы сожалел, но… – тяжкий вздох. – С чувствами своими я ничего не могу поделать. А значит, давить их не имеет смысла. Рос продолжал глядеть на друга, пока новая, открывшаяся ему истина просачивалась в разум. Понимать, что твои эмоции не имеют основания в реальности – но одновременно принимать их, не укоряя себя во всех грехах мира… Рос не знал, что так можно. Но как бы то ни было, главной проблемы это всё же не решало. - Я не понимаю… Не понимаю, куда мне теперь двигаться. В море оставаться мне тошно. Но если я взойду на сушу… какой в этом будет прок? Я-то думал, это идеальное место, где я встречусь с принцем – и мы будем с ним вместе. А теперь… а теперь я просто не знаю, куда мне деваться. Послышалось шуршание – это Мэттью ложился с ним рядом на камень, прикрывая глаза от яркого солнца, заложив руки за голову. - Знаешь… Альфред ведь тоже думал, что под водой нет ничего, кроме райской жизни среди кораллов и рыбок. А потом он рассказал мне о том, что у вас там есть преступники и убийства, что вы тоже подвержены предрассудкам. И оказалось, что ваш мир, по сути… ничем не отличается от нашего. Горькие воспоминания пронеслись перед мысленным взором Роса. - Альфред говорил, что у вас… Есть бедность, и что короли иногда… подавляют неугодных… – он тогда посмеялся над ним, не поверив его словам. Какой же глупец. - Что ж, он был прав. Наш мир – и наше королевство в том числе – то ещё местечко. Но знаешь, что, - Мэттью повернул к нему голову, щурясь от солнечных лучшей. – Альфред всё равно был счастлив. И не потому что попал в какой-то рай. А потому что ушел оттуда, где он задыхался – туда, где он был свободен. Слова, сказанные Мэттью, заронили семя сомнения в его сознании. В который раз Рос задумался. Мог ли он обрести счастье – и покой – покинув подводный мир ради суши, даже если в его жизни никогда не будет Альфреда? Об этом… об этом он просто не думал. - А ты… всё ещё можешь превратиться в человека? – Мэттью обвёл его внимательным взором. - Не знаю. Я таким вопросом даже не задавался, - это было правдой. В чём смысл думать о Подлунном мире, если Альфред ушел в мир иной? – Но зная Яо и его правила… Наверняка он потребует нечто серьёзное взамен. Например, мою душу. Или позволит мне пробыть на суше день в обмен на вечное услужение, - Рос горько фыркнул. – Я заплыву к нему и спрошу. Но честно говоря, надежды мало.

***

- Что значит «я могу превратиться просто так»?! Росу казалось, что ему послышалось. Затем – что он сходит с ума. Затем – что ему хочется придушить древнее мудрое существо его же щупальцем. Но морской колдун продолжал глядеть на него всё так же серьезно, как и прежде, и слов «конечно же нет, разве всё может быть так просто» не прозвучало из его уст. - Ты расслышал всё верно. Теперь ты можешь обратиться в человека, не жертвуя ничем, - он окинул взглядом молчащего в замешательстве и вскипающем гневе Роса ещё раз. – Поскольку ты свою жертву уже принёс. - Я не понимаю, - это какой-то бред. Боль и глухая ярость кипели в нём. – Ты либо врёшь мне, либо меняешь правила на ходу. Какого дьявола тогда ты затребовал так много, когда я приплыл к тебе в первый раз? Какого черта поставил такое условие, из-за которого Альфреду пришлось умирать?! Он был готов взорваться от ярости – но Яо едва ли изменился в лице от его гнева. Он подплыл к котлу, скользнув по Росу взглядом, взмахнув ладонью, как бы подзывая его к себе. И взбешенному тритону ничего не оставалось, кроме как приблизиться к нему. Колдун кивнул в сторону зелья в котле. Вопрос мелькнул на краю сознания – как так получилось, что котёл всё время чем-то полон?.. Но посторонние мысли вскоре улетучились, стоило Яо дотронуться до пенящейся жидкости – она вдруг преобразилась, и на поверхности её отразилась картина: Альфред, смелый и нахальный, смотрит на Яо, говорит ему что-то – звука его голоса не слышно; Рос смотрел на эту сцену, будто со стороны, словно находился рядом с ним. Трепет и горечь подступили к горлу. - Когда Альфред пришел ко мне, платой за превращение стали его глаза – и возможность открыться, откуда он родом. Сцена сменилась: теперь уже сам Рос упрашивал Яо – хмурый колдун перечислял ему условия и всё, чего он мог бы лишиться – но тритон лишь качал головой с горящим взором, готовый поставить на кон всё, невзирая на последствия. Как же больно теперь было на это смотреть – слёзы подступили к глазам; в тот момент он ещё мог передумать, мог ещё всё изменить… - А от тебя требовалось поцеловать того, кого ты любишь, после превращения – иначе ты станешь морской пеной. Догадываешься, что здесь общего? - …Только то, насколько все эти условия нелепые. - Почти. Они подобраны так, чтобы просящий не получил того, чего он хочет. Рос воззрился на колдуна почти с изумлением – это казалось очевидным… Но чтобы Яо признавал это так в открытую? - Так ты изначально ставил нас в такие условия, чтобы мы… - Ещё раз, правила придумываю не я, - Яо выдохнул раздраженно и как будто бы даже устало. – Я постараюсь объяснить тебе настолько просто… насколько это вообще возможно. Дело в том, что такое обращение – из человека в тритона и наоборот – это попытка изменить предначертанную судьбу. И некоторым существам, связующим с которыми я являюсь… это очень сильно не нравится. Замешательство охватило его – что ещё за существа? – но Рос был слишком поглощен этой новостью, чтобы прерывать его. - Получается, что за переход надо заплатить самым дорогим, что у тебя есть – или тем, что ты желаешь больше всего на свете. Альфред хотел стать тритоном, чтобы встретить тебя – и взамен платил невозможностью быть с тобой по-настоящему. Ты хотел стать человеком, чтобы уйти к принцу – и платил тем, что никогда бы его не нашел. Скорбь охватила его сердце – с самого начала у них не было ни шанса. Рос поднял измученные глаза на колдуна. - Я всё ещё не понимаю. Почему же теперь я могу просто взять и стать человеком? Или ты солгал мне? - Потому что иногда… эти правила можно сломать. Яо лишь вновь кивнул на жидкость в котле. Она завихрилась – и через миг перед взором Роса предстала другая картина. То, как он прижимал Альфреда к стене пещеры, умоляя отпустить его – и как Альфред перебарывал себя и наконец делал необратимый выбор, открываясь, спасая его – но обрекая себя на погибель. Сердце сдавливало тисками – и прежде чем тритон с болью зажмурился и отвернулся, Яо успел ему поведать: - Всё должно было закончиться не так. Ты должен был умереть на суше, осознав перед этим всю тщетность своих стараний, а Альфред остаться в море, мучаясь весь остаток жизни. Но Альфред… принёс себя в жертву – и сломал то, что было предначертано. На это способны совсем немногие – такое случается раз в тысячелетие. Яо поднял на него свой взор. - Поэтому ты можешь отправиться на сушу, не жертвуя больше ничем. Потому что великая жертва уже сделана – её бы хватило на десяток твоих жизней. Рос молчал, глядя на то, как черные пряди колыхались в подводном течении – и казалось, что он смотрит на это древнее существо впервые. «Существа, связующим с которыми я являюсь»… Рос вспомнил рассказы стариков – о жестокой Богине-Матери, что карала каждого, кто посмел бы ослушаться её заповедей. О Дочери, что заступалась за грешников перед матерью, избавляя от наказания тех, кто жертвой искупил свою вину. Было ещё и третье воплощение. То, что забирало существо на тот свет, когда приходило время, помогая сделать переход… без милосердия, но и без гнева. Существо, воплощавшее в себе силы столь могущественные… что никому они не были подвластны. Уголки губ Яо приподнялись, а взгляд в ответ на заключенное в фиолетовых очах осознание наполнился мягкостью. - Значит, ты наконец-то понял, - воплощение Смерти глядело на него, и потусторонняя искра блестела в его янтарных глазах. – Почему меня так быстро находят те, кто хочет перейти в иной мир. - Понял, - сказанное было правдой. Осознание словно уложило последний, недостающий кусочек мозаики – и всё вдруг встало на свои места. Рос выдохнул. Моргнул медленно, словно решаясь. – Так значит… когда я смогу совершить переход? Колдун – а точнее, сама Смерть – ответил ему свободным взмахом руки. - В любое время, когда пожелаешь.

***

Несколько дней прошли в напряженных раздумьях. Решение отправиться на сушу было принято ещё до того страшного утра – Рос уже один раз мысленно распрощался с рифами и скалами, с песчаным дном, с затонувшими кораблями и рыбами, от крошечных серебристых до огромных акул. Затем произошедшее лишило превращение всякого смысла – и вот теперь он вновь раздумывал о том, чтобы покинуть родной океан – разница была лишь в том, что теперь он отправлялся в полную неизвестность. Конечно, Мэттью обещал ему помочь, чем только может, пока он не освоится. Но в остальном… перспектива виделась ему очень туманной. Сможет ли он найти счастье на суше? Сейчас Росу любые разговоры о счастье казались издевательством. Отсутствие Альфреда в его жизни не прекратило пронзать его душу острой болью – и казалось невероятным, чтобы когда-нибудь эта боль ослабла. Бессмысленность всей задумки словно приковывала его к морскому дну – но в мыслях немедленно всплывало лицо Альфреда в его последние мгновения, пронизанное таким облегчением, что Рос останется жив… Тритон вздыхал, закрыв глаза. Он просто обязан попробовать. Ради памяти об Альфреде. Ради его любви к нему. Своей жертвой Альфред сломал волю богов, дав ему выпавший раз в тысячелетие шанс – он просто обязан его использовать. К тому же… на океанском дне несчастье до конца его жизни было гарантировано – терять было попросту нечего. Решение назрело в нём довольно быстро – Рос сам не ожидал, насколько. При мыслях о том, что скоро он уйдёт, знакомое пространство, пронизанное аквамарином, не вызывало ничего, кроме лёгкого отголоска тоски. Оставались лишь единственные, расставание с кем лежало камнем у него на сердце. И Рос не собирался ставить их перед фактом, как сделал бы раньше. - Я всё-таки решил стать человеком и жить на суше. Яо сказал, что это возможно – и что платить за это мне не придётся ничем. Эти слова вовсе не стали шоком для Белы и Райны. Взгляды русалок подёрнулись печалью – но вместе с ней в них отразилось и понимание. Райна положила руку ему на плечо – а Бела взяла его ладонь; как он взял её ладонь несколько недель назад. - Нам будет очень горько, если ты уплывёшь от нас. Но и то, что ты здесь несчастен, разрывает нам сердце. - Так что если так будет для тебя лучше, - Бела подняла фиолетовые очи на брата. – Значит, так тому и быть. Рос обнял сестёр – и в глазах защипало от осознания, как же сильно он будет по ним скучать.

***

Разноцветные отблески плясали на стенах пещеры, пока Яо колдовал над котлом. Рос уже проходил через это. Уже плавал в нетерпении, ожидая, когда же с ним произойдут необратимые изменения. Но в тот раз… разум его был словно застлан пеленой из фантазии, а предвкушение пьянило ему кровь. Теперь же всё ощущалось намного мучительнее – но вместе с тем он чувствовал, что видит всё так ясно, как никогда раньше. Отточенным движением Яо поманил к себе часть жидкости. Вывел ей зелёные росчерки прямо в воздухе: они сложились в причудливый символ. Они поплыли в Росу, стоило колдуну лишь подуть на них. Рос успел зажмурить глаза – прежде чем судьба его преобразилась навсегда.

***

В первую свою неделю на суше Рос получил больше впечатлений, чем за всю свою жизнь. Заклинание подхватило его, обращая и ломая кости, неся его к берегу – и было больно, чудовищно больно – но он смог выползти, хватаясь за камни, неловко двигая двумя конечностями, что теперь у него выросли вместо хвоста. Мэттью, подоспевший с плащом и одеждой, прикрывшими его наготу, нашел его совсем скоро, и Рос кое-как поднялся на ноги, опираясь на него – чтобы вновь едва не рухнуть лицом в гальку, стоило ему сделать один лишь шаг. Пляж наконец был пересечен (если бы не помощь Мэттью, он бы застрял там на долгие часы, оставалось только плюнуть и добираться ползком), и Рос вместе с другом направился по дороге к городу – тому массиву строений и крыш, что Рос до сих пор мог лишь разглядывать издалека. Мэттью надел капюшон на голову, объяснив тритону (тритону ли?), что это для того, чтобы их не узнали в толпе. Рос понимающе кивнул. А затем… Впечатления оглушили его, словно раскаты грома в грозовую ночь. Город поразил его своими извилистыми улочками, пестротой одежды, громкими звуками и резкими запахами, раздававшимися как будто отовсюду. На окраине города строения (Мэттью называл их домами) были кривыми и деревянными, но чем дальше, тем всё больше попадалось каменных зданий, тем просторнее они становились – и тем наряднее смотрелись одежды людей вокруг. Рос вертел головой во все стороны, жадно впитывая всё, что можно, а сердце его было готово проломить рёбра от охвативших его эмоций – и чуть не оказался под копытами лошадей, запряженных в экипаж, едва успев шарахнуться в сторону и чуть не сбив с ног Мэттью. Оказалось, товарищ вёл его в центр города, чтобы пройти его насквозь – они попали на просторную площадь (Рос впивался глазами в фонтаны и в высокие мраморные статуи, обрамлявшие её), миновали стены замка и центральный вход в него (в груди что-то затрепетало при мысли, что именно здесь Альфред и проводил длинные одинокие дни). Вновь извилистые улочки, вновь скошенные дома – и наконец они вышли к окраине города – вдалеке, может быть, через милю, виднелся лес. Ещё до превращения Мэттью поведал ему, что для того чтобы выжить на суше, нужна работа – и сказал, что мог помочь ему устроиться кем-нибудь во дворце: например, подмастерьем кузнеца. Но Рос решил, что ему не придётся по нраву слишком людное место – и что было бы неплохо, если бы его работа была похожа на то, чем он занимался под водой, чтобы добыть себе пропитание. Именно поэтому Мэттью вёл его к дому охотника на краю леса. Охотник, высокий мужчина с каштановыми усами, сперва встретил их неприветливо – но стоило Мэттью снять капюшон, как он тут же спохватился и опустил голову в поклоне – на что Мэттью (наследный принц) ответил, что это лишнее – и что охотник оказал бы огромную услугу престолу, если бы взял этого юношу себе в ученики. Так и началась его жизнь в доме на краю леса, вместе с охотником, его женой и тремя детьми. Для него расчистили место на чердаке, поделившись с ним бельем и одеждой. Дети, двое мальчиков и девочка лет восьми-десяти, сторонились и стеснялись его, незнакомого человека в их доме – чего Рос даже не заметил: ведь его все игнорировали уже долгие годы, и было столь непривычно, что охотник с женой общались с ним, не пытаясь отшатнуться. Учиться жить ему приходилось буквально с нуля. Росу требовалось время, чтобы привыкнуть, что передвигаться теперь приходилось совершенно по-другому – вперед-назад и в сторону – и подыматься наверх, как в воде, он больше не мог; да и просто ходить было затруднительно – требовалось обязательно надеть обувь, не то можно было повредить ступни. Он не ожидал, что человеческое тело окажется таким хрупким; благо, его сила осталась при нём, впрочем, на первых порах это приносило ему больше вреда, чем пользы: когда он решался помочь хозяйке с готовкой обеда, домашняя утварь непременно ломалась в его руках, что заставляло охотника вслух вопрошать, не свалился ли Рос с Луны. Мужчина даже не подозревал, насколько был близок к правде. С тех пор он бросил помогать с домашними делами, сосредоточившись на чем-то более важном. Стрелять из лука и ружья он научился едва ли не на второй день (почему это оказалось намного проще, чем сама ходьба?..). Тренировки, выслеживание дичи в лесу и расставление сетей тоже не вызвало у него затруднений – гораздо труднее было отойти от шока и изумления при виде оленя или кабана, чем попасть в них. Земная живность пробуждала в нём любопытство – кошка охотника, сперва шипевшая на него и едва не расцарапавшая ему ладонь, через несколько недель уже залезла в его кровать (с таким видом, будто кровать была её), а затем начала ласкаться, будто всегда принимала его за любимого хозяина. Но было другое животное, поразившее его своей красотой и величественностью – бывший тритон не мог оторвать взгляда от коня в стойле. Он несколько раз упал, пытаясь забраться на него и усидеть. Охотник показал ему, как закреплять седло и сбрую, как правильно сидеть, когда конь шел рысью. Уверившись, что он не рухнет, когда животное стало скакать чуть быстрее, Рос вдруг захотел пришпорить его – что и сделал; конь заржал, встав на дыбы, Росу пришлось ухватиться за гриву – и вдруг животное понеслось так быстро, как только могло. Ветер трепал его волосы, скорость пьянила, а пейзажи сменяли друг друга, как в калейдоскопе – мимо пронёсся лес, затем поля, луга и озёра. Так чудесно – Росу казалось, что он летит, словно птица, и он смеялся, громко и заливисто, радуясь ветру, солнцу и солёному воздуху, запрокидывая голову, обращая взор в чистое голубое небо. Он остановил коня у высокого пирса, подножье которого обивали морские волны, вытирая скатившиеся по щекам слёзы. Он понял вдруг, что не смеялся с того самого утра, когда потерял Альфреда навсегда.

***

Поводов для внезапных слёз ему выпало ещё предостаточно. Дети охотника, что раньше боязливо обходили его, вскоре перестали сторониться – Рос заметил, как они выглядывали из-за угла дома, когда он вышел покормить лошадь. Затем один мальчик вытолкнул второго – и тот бросил недовольный взгляд на брата, а затем подошел к Росу и позвал его поиграть с ними в мяч. В груди что-то шевельнулось – последний раз он общался детьми до того несчастья, когда все стали его сторониться. Неловкость вскоре переросла в лёгкость, и по двору разносился веселый смех, когда дети бегали за мячом и восхищенно смотрели, как Рос подкидывает мяч настолько высоко, что он превращался в крошечную точку в небе. В тот вечер его всё ещё потряхивало от ярких впечатлений – дети сами к нему подошли, сами позвали, им было с ним весело – и если бы не кошка, усевшаяся ему на живот и замурлыкавшая, он бы в ту ночь так и не уснул. Но это было ничем, по сравнению с тем, что он испытал вскоре. Охотник сказал ему, что осенью будет праздник, посвященный равноденствию – так любопытно, что люди больше почитали солнце, чем Луну – по такому случаю все в столице одевались во всё самое лучшее, гуляли и праздновали до глубокой ночи, пускали петарды и хлопушки. Они с семьёй тоже собирались пойти – и Рос вместе с ними. Смешанные чувства взметнулись в его душе при мысли об этом празднике. С одной стороны, он был рад попасть на торжество, провести время в развесёлой толпе – он уже привык находиться бок о бок с людьми, рядом с охотником и его семейством. Но жили они вдали от города, на отшибе, тогда как воспоминания о том, что случилось на празднике Луны, всё ещё тревожили его, покрывая его рёбра внезапным холодом. Не было ничего, что бы обещало тому фиаско повториться – однако Роса всё равно бросало в тревогу при одной лишь мысли о грядущем событии. И Альфреда, чтобы помочь ему справиться с волнением, рядом не было. Печаль вновь сковала его сердце. Как же Альфред помог ему тогда – разговорами, поддержкой, да хотя бы своим присутствием. Теперь же он был один. Рос даже думал о том, чтобы остаться в доме, пропустив празднество, но желание испытать судьбу трепетало в нём слишком сильно – и он решился не прятаться. Как Альфред придал ему смелости своей любовью, так и воспоминания о нём придали ему сил. Город и впрямь поражал буйством красок – когда они пришли, вечером на небе уже сияли звёзды, но фонари на улицах разгоняли темноту. Гирлянды из флажков украшали дома, веселые возгласы и поздравления разносились со всех сторон, на прилавках продавали игрушки и сладости – глаза разбегались, куда ни глянь. Но первым, что ошарашило его, стало осознание – его никто не гнал. Он в толпе, в радостной стихии, посреди раздолья и потехи – и никто не бросал на него косых взглядов, никто не шарахался, в спину не летели оскорбления, а люди вокруг не принимали угрожающий вид, готовясь выставить его прочь. После охотник встретил своих знакомых – таких же, как он, простых работяг, подозвал Роса – и с гордостью сообщил им, что половину дичи, что лежит на его прилавке на рынке, поймал вот этот парень, его подопечный; а когда он же поведал им, как Рос сумел угнаться за огромным диким кабаном, а затем притащил его тушу на своих двоих из леса, восхищенных присвистываний и потрепываний по волосам избежать совсем не удалось. Тем вечером Рос, напившись хмельного варева, всю ночь танцевал в хороводе. Явившись домой почти под утро, он упал на кровать – и зарыдал, то ли от счастья, то ли от облегчения; а может, и от всего сразу.

***

Рос не чувствовал, что со временем его боль утихла. Исчезновение Альфреда навсегда оставило в его душе огромную, незаживающую рану. Порой слёзы катились из его глаз, стоило ему лишь подумать о том, как он мог бы открывать чудеса нового мира вместе с ним, рядом, бок о бок. Как они могли бы вместе гулять по городу, скакать на лошадях, исхаживать тропинки в лесу. Они могли бы сбежать ото всех – как Альфред хотел уплыть в океан вместе с ним, так и Рос предложил бы ему отправиться далеко-далеко, чтобы их не нашел никто и никогда. Вместе с возлюбленным умерла и частичка его самого – и не было никакой надежды на то, что она воскреснет. Однако… всепроникающая скорбь больше не была единственным, что он ощущал. Он не мог сказать, что его жизнь на суше отличалась разнообразием. Она вошла в рутину довольно быстро – дни проходили за охотой и уходом за домом, почти как тогда, когда он жил на морском дне. Однако каждый новый предмет, каждое новое занятие пробуждало в нём живой, детский интерес и трепет – и теперь Альфред, точно так же, как и он, постигавший новый мир, уже не казался таким уж чудаковатым с его щенячьим энтузиазмом. Рос исходил лес вдоль и поперек, лежал на покрытой росой траве, залезал на деревья и кормил белок, забирался на вершины горного хребта, что синей грядой виднелся с побережья. Всё вокруг казалось таким волшебным – что-то подобное можно испытать лишь в детстве, в первый раз познавая мир; и вот теперь он переживал всё заново. О чувствах своих он рассказывал сёстрам, с которыми виделся, приходя на побережье. Он не спрашивал, что творилось в племени после его ухода – память о морском дне неприятно горчила, но судя по обрывочным рассказам сестёр, всё по-прежнему шло своим чередом. Пересуды об его исчезновении ещё ходили, но Бела и Райна отвечали, что он уплыл искать своё место в жизни – им даже не пришлось лгать на этот счёт. Сёстры с радостью в глазах слушали о его жизни, о людях, что он встретил, или о вещах, что научился делать. Один раз он прискакал к побережью на лошади, изрядно напугав их; в остальном же беспокойство сестёр за его судьбу таяло с каждой встречей. Был ещё кое-кто, кого он повстречал на исходе той, старой жизни, и связь с кем он пронёс сквозь года. Мэттью не мог видеться с ним часто – обязанности наследного принца давали о себе знать. Он выбирался из замка теми же путями, какими когда-то выбирался Альфред, иначе ему было не избежать конвоя из стражников – они не допустили бы, чтобы единственный наследник короля разгуливал по побережью без охраны. Они прошли вдаль, перепрыгивая с камня на камень, пока не достигли укромного места у шельфа, усевшись на усыпанную морскими брызгами гальку, болтая о всякой всячине. Рос рассказывал, как прошел его последний месяц, Мэттью слушал с немного отстраненным видом – и наконец Росу надоело смотреть, как его друг частично витает в облаках. Однако ответ на заданный вопрос заставил и его замереть в изумлении. - Отец сильно заболел. Врачи говорят… Что вряд ли он поправится. Рос смотрел на белую пену, медленно осознавая, что это значило для королевства – и для Мэттью лично. - Я… сожалею. Товарищ его лишь пожал плечами. Однако вид его не стал менее печален. - Всё в порядке. Отцу нездоровилось уже несколько лет. Да и к тому, чтобы получить корону, меня давно готовили. Вот только… Так странно осознавать, что Альфред этого не увидит. Они помолчали, пока волна воспоминаний – и скорби – захлёстывала их обоих. Мэттью по обыкновению поджал колени к груди, положив на согнутые локти голову – как вдруг повернулся к нему. - Как ты… себя чувствуешь? Рос закрыл глаза. Горечь, уже привычная, сдавливала ему горло. - Как будто… Как будто это произошло всего лишь недавно. Не пойми меня неправильно – я… счастлив, Мэтт. Я так рад, что ты привёл меня сюда, что я живу среди людей. Но я чувствую, - он сглотнул, пытаясь подавить слёзы. – Что вряд ли я когда-нибудь оправлюсь. Или хоть раз полюблю кого-то ещё. Мэттью опустил печальный взгляд на гальку. - У меня нечто похожее. Жизнь продолжается, но… кажется, что без Альфреда что-то останется разбитым навсегда. Они вновь замолчали, каждый погруженный в свои мысли. Рос уже думал об этом, много раз – он понимал, что Альфред хотел бы, чтобы он был счастлив. Может, хотел бы, чтобы он снова полюбил. Но лишь отголоски мыслей о подобном вызывали отторжение – да и разве ему нужно было связывать с кем-то жизнь, чтобы быть счастливым? Одно только нахождение среди людей сделало его счастливее, чем когда-либо – в море он о подобном и помыслить не мог. - Я хотел тебе кое-что показать. Рос обернулся на звук голоса друга. Мэттью взял свою сумку, ремень которой был перекинут у него через плечо – потянулся внутрь и достал оттуда книгу, протянул её Росу. - Отец показывал мне, где что расположено в его кабинете, документы, договоры. Я заметил у него эту книгу. Это та самая книга, которую я когда-то дал Альфреду, когда он впервые заметил тебя на пляже – и спросил меня про русалок. Я, если честно, очень удивился, что отец сохранил её после того, как Альфред исчез… но я решил не спрашивать его, почему. Я подумал, тебе бы захотелось… взять её себе.

***

Тем же вечером Рос пролистывал страницы, едва вчитываясь в то, что на них написано, едва вглядываясь в цветные рисунки. Он с благоговейным трепетом касался пожелтевшей бумаги, едва успокаивая сердце, что громко билось в груди от осознания, что когда-то по этим строкам пробегался глазами Альфред и что именно с этой книги он стал бредить морем. Именно благодаря ей судьба – хоть и на краткий миг – но свела их вместе. Он прорыдал всю ночь напролёт, прижимая книгу к груди – пока милосердная дремота не охватила его, подарив ему объятия и улыбку Альфреда – пусть и только во сне.

***

Пять лет прошло с тех пор, как он очутился на суше. Дни его текли мирно и размеренно – Рос находил успокоение в неторопливом потоке будней. Повседневная рутина в виде охоты, домашних дел и отдыха вечером у огня с семьей охотника не тяготила его, а наоборот, придавала его жизни очарование – он погрузился в него, позволяя волнам безмятежности нести его. Не менялось почти ничего, разве что несколько громких событий было способно отметить неостановимое течение времени. Первым таким событием стало появление Белы после того, как на протяжении нескольких недель к нему приплывала лишь Райна – а затем и вторая сестра поднялась к нему на поверхность, но не одна – а с парой мальков, один из которых был похож на Туани глазами, а другой – волосами. Сердце наполнялось теплом, пока Рос держал их на руках, но была в этой радости и капля горечи: было столь печально, что его собственные племянники вырастут, не зная его, а он не сможет быть с ними рядом; что они даже не запомнят этой встречи. Его личная, тёплая радость за сестру померкла в масштабе с коронацией Мэттью, что отгремела спустя пару месяцев после похорон его отца. Город вновь украсили цветами и лентами, и Рос увидал, как народ приветствовал своего молодого и чуткого короля, глядя, как тот с достоинством восходит по ступеням собора, чтобы на его голову возложили царский венец. Он вдруг понял, что гордится им. В остальном же жизнь из года в год протекала, как прежде – он играл с подросшими детьми, возил добычу на рынок в город, научился вырезать фигурки из дерева и делать обед на всю семью так, чтобы кухня осталась в целости, скакал на коне вдоль гор и побережья. Любовь и принятие стали чем-то повседневным, чем-то, к чему он привык – и то отвержение, что когда-то казалось обыденностью, теперь являлось ему лишь в ночных кошмарах. И в тот момент, когда он уже почувствовал, что всё это никуда не исчезнет, не растворится прозрачной дымкой, случилось то, от чего нельзя было уйти – и нельзя было скрыться. Он даже не почувствовал слабый укус в голень, когда гнался по лесу за оленем. Выслеживая животное, в этот раз он зашел в лес глубже, чем обычно, в дремучую чащу: постаревший охотник, нахмурившись, рассказывал ему, что там водятся лесные духи, коих лучше не тревожить, если не хочешь приманить беду. Рос не знал, правда ли там жили духи – но змеи там водились точно. Поначалу он думал, что ему показалось. Следы клыков отсутствовали, либо же были настолько маленькими, что он и не заметил – но сутки спустя, когда нога распухла, а тело покрылось испариной, не замечать было попросту невозможно. Жена охотника хлопотала над ним, приносила ему воды и вызвала лекаря – но вывод, им сделанный, был вовсе не утешительным: Росу осталось жить лишь несколько дней. Это было так… странно. Казалось бы, он должен был быть вне себя от ужаса. Однако мысли о скорой смерти не вызывали в нём ничего, кроме принятия и облегчения – и было гораздо горше видеть отчаявшихся охотника и его семью: жену, прижимающую ладони ко рту, лица детей, что утопали в слезах. Было больно, но не за себя, а за них – он уйдёт в неизведанную даль, а они останутся здесь, страдать и скорбеть по нему. Скорбеть… по нему есть, кому скорбеть – какое упоительное, щемящее чувство. Он не терял время в оставшиеся дни. Сперва нужно было достучаться до Мэттью – но он пришел в хижину первым, незнамо как разузнав о том, что стряслось с его другом и ринувшись к нему, несмотря на все монаршьи обязанности. Они говорили, долго и трепетно – пару раз прерываясь на то, чтобы Мэттью выплакал слёзы, что лились против его воли; Рос держал его за руку всё это время. Они расстались после долгого объятия; и Рос был уверен – он будет приглядывать за молодым королём, куда бы он ни отправился. Надо было попрощаться с сёстрами – из последних сил он сумел забраться на коня, медленно доехать до побережья. Бела и Райна встретили новость плохо сдерживаемыми слезами и шоком; но он успокоил их, сказав, чтобы они не плакали по нему – ведь он принимал свою участь… и оттого не печалился. Сказанное было правдой, удивительной даже для него самого. Он представлял это себе не так – он думал, что захочет бороться за жизнь, за продление тех безмятежности и счастья, что стали его верными спутниками – однако понял, что гнаться за ними смысла более нет. Ведь безмятежность и счастье нашли пристанище в самой его душе. Отойти в мир иной дома, в окружении любящих сердец звучало, как мечта – но он попросил охотника о другом. Розовый рассвет раскинулся над голубым морем – Рос вглядывался в него, держась за охотника, пока тот вёз его на коне на каменистый берег. Тот самый валун нашелся быстро – ему помогли опуститься на него, аккуратно придерживая за лопатки. - Ты уверен, сынок? – охотник всё ещё не мог поверить, что Рос хотел бы умереть так, в одиночестве, на морском берегу. Тот лишь кивнул, тепло улыбнувшись. Последнее объятие – и старик побрел назад к коню, а когда залез на него, бросил на того, кто почти стал ему сыном, последний взгляд – в нём отразилось всё, что он успел сказать ему за эти дни – и даже то, что не успел. Топот копыт отдалялся с каждой секундой. Рос остался один – лишь с криками чаек да шумом волн. Он лежал на границе обоих миров, что были его обиталищем, обратив взор в небо, чувствуя, как смерть берёт своё, как жизнь покидает его, утекая капля за каплей. Но печальная радость разливалась по его венам, подобно солёной воде – если это и правда конец, то другого бы он и не выбрал. В его жизни было всё, о чём он когда-то мог только мечтать – радость близких, их поддержка и забота. Последние годы были поистине волшебными… разве что только время с его любовью, поделившим его жизнь на «до» и «после» протекло незаметно, словно песок, просочившийся сквозь пальцы. Но оно было – а значит, большего ему и не нужно. Крики чаек раздавались в розовой вышине, дремота охватила его – и Рос уже не знал, явь вокруг него, или всё же сон. Сознание очистилось вдруг, он почувствовал прилив сил, такой странный, незнакомый после нескольких дней удушающей слабости. Ему вдруг захотелось подняться, встать на ноги – что он и сделал, подойдя к краю камня и глядя на море. Раньше ему было трудно дышать – теперь же во всём теле ощущалась какая-то неведомая лёгкость. - Рос, - раздалось вдруг рядом; нежное, трепетное. Знакомое. Он узнал бы этот голос даже спустя тысячу лет. Он обернулся, чувствуя, как сердце забилось птицей от волнения. И увидел Альфреда, что глядел на него так, словно увидал божество, а глаза его сияли от выступившей влаги. Рос стоял, не смея шевельнуться. А затем бросился к любимому, заключив его в объятиях, едва сдерживая рыдания. Он не сумел – слёзы ручьем катились у него из глаз, пока он опускал ладони Альфреду на лицо, пока гладил золотые волосы, прижимал его к себе. Его запах, его руки, такие родные, такие теплые – наконец-то, Господи боже, наконец-то… - Альфред, я так скучал, - голос его был пропитан слезами. Большой палец на губах, ладонь в его волосах – он наконец мог назвать его по имени, боже мой, как же… - Боги, я так скучал по тебе… Колени его подкосились – Рос припал к нему, обвивая руками талию. Но и Альфред не сумел удержаться на ногах – он опустился на камень вслед за любимым, и так они и сидели, сжав друг друга в объятиях, а всхлипывая, вздрагивая от невыразимого счастья. - Я так боялся за тебя, - Альфред смеялся – и в уголках этой улыбки слышались слёзы. Он подрагивал весь, до кончиков волос. – Боялся, что ты останешься несчастным, что ты будешь страдать и дальше. Что тебе будет плохо… Рос сцеловывал влагу с его щёк, опускал поцелуи на лоб, виски, гладил волосы, успокаивая своё вздрагивающее чудо. Какой же он поразительный, боги. Лучший человек на земле – и в его объятиях… Чем он заслужил такое счастье? - Всё хорошо. Этого не случилось, всё хорошо… - Я знаю, - новый всхлип; его обняли, порывисто закинули руки ему за шею, прижались. – Я был так рад… Так рад, что у тебя всё сложилось, так счастлив за тебя… Что тебя любили, что тебе помогли… Что ты отправился на сушу – ты такой сильный и смелый, ненаглядный мой… - Мне показали, как таким быть. Рос отстранился – лишь на миг, чтобы взглянуть в эти синие, словно океанские глубины, глаза – и сделал то, что следовало сделать много лет назад: поцеловал его, вложив в поцелуй всю свою любовь, огромную, словно солнце на небосводе. Мгновения переливались одно в другое, сверкая всеми лучами радуги – и в мире не существовало больше никого, кроме них двоих и их любви, что исходила нежными, золотыми лучами. Рос взглянул в лицо Альфреду – его взгляд и улыбка дрожали, но на лице отражалось такое облегчение. Будто он был рядом всё это время. Будто поддерживал. Будто переживал. Будто мучился от разлуки так же, как и Рос. Сердце вдруг защемило. Он взял Альфреда за руку – и сжал крепко-крепко, твёрдо глядя в глаза. - Я хочу быть с тобой. И только с тобой. Ни с какими фантазиями, не с фантомом в моей голове, а с тобой. Ты – лучшее, что только случалось со мной. Пожалуйста, я… Я люблю тебя, Альфред. Как же прекрасно было наконец сказать это вслух. Улыбка, яркая, как само солнце – упоённый взгляд Альфреда дрожал от нежности. Он вытер слёзы со щек, вновь взглянул на него. Но теперь в глазах его отражалось кое-что ещё – и это кое-что было так похоже на… нет, не на надежду. На знание. - Я тоже люблю тебя. И мы… мы сможем быть вместе. Он вдруг встал, протягивая Росу руку, поднимая его за собой. Повёл его к краю камня – и ступил на воду. Но вместо того, чтобы провалиться, он остался стоять: и приглядевшись, Рос заметил нечто, похожее на золотое свечение, словно дорогу, мерцающую в воздухе – она уходило вдаль, за горизонт, туда, где сияла алая заря. Рос взглянул на любимого – тот смотрел на него, слегка улыбаясь, терпеливо ожидая, пока Рос сделает первый шаг. Тот хотел было спросить, куда ведёт дорога… но понял вдруг, что ему это совершенно не нужно. За Альфредом он был готов отправиться хоть на край вселенной. Рос улыбнулся ему в ответ, широко и уверенно. Сжал его руку. И сделал первый шаг – в тот мир, где даже Смерть не могла разлучить их.