придумаю когда придумаю

Утро в рандомном помещении, где ночевал Орден. Сначала - Илу и Шиутекутли. Ш. Доброе утро... эй,у тебя всё в порядке? Илу./сияет/ Да! Ш. У тебя глаза горят, как у филина. И. Просто я понял, что все меня любят и... нет, понимаешь, вообще все! Ш. Тебе... голову напекло? Появляются другие орденовцы, заспанные, ходят по своим делам. И. Нет, ты посмотри! Ш. Да я тебе ве... И. /перебивает, хватает Гамму за руку, тот проливает из кувшина воду/ Нет, Гамма, брат, скажи мне, ты меня любишь? Гамма. /без тени раздражения/ Конечно я люблю тебя! И. Во, видел, видел? Ш./смеётся/ Да, но успокойся. И. Нет-нет... Тенгри! Стой, Тенгри! Ты меня любишь? Тенгри. /бросает надевать башмаки, остаётся в одном, подыгрывает/ Что за вопрос, свет очей моих? И. Я же говорил! /таким же образом пристаёт ко всем, кто появляется в комнате/ День спустя, снова утро. Ш. Привет! И. /вяло машет рукой/ Cлушай, а что я вчера творил? Ш. Ну, ты приставал ко всем и требовал признаться тебе в любви. Скажи честно, ты пил? И. Да нет, просто... Я с утра как-то по-дурацки пошутил при Антум и не давал ей спать, потому что смеялся, а она... как-то даже не разозлилась. И я подумал: если они меня терпят, значит, действительно любят! Ведь со мной жить - это ад. А раз они меня любят, может... может, я всё-таки достоин... а-а, как-то так. /под конец смущается/ Ш. Ну конечно достоин... любимчик ты наш. Тут вчера твой культ образовался. Мы даже начали высекать идола... И. Заткнись. Ш. Сегодня допишем гимн во славу тебе и будем петь. И. Не смешно! Ш./улыбается всё шире и шире/ Вместо колыбельной. И. Если ты не замолкнешь, я тебя ударю! Ш. /смеётся, напевает/ Сла-авься, наш самый любимый полуфейри~ КОМИКС Шиутекутли. О, это же тот самый город, куда мы с тобой в самом начале ходили на разведку, помнишь? Илу. Точно. Кстати, ты что, не мог тогда сам сходить посмотреть? Зачем позвал меня? Ш. Да мог бы, но хотел по дороге поболтать с тобой. И. Да, я понял, я не про то... Ты вроде как сразу стал со мной больше общаться, чем с остальными, почему? Ш. Ну, у меня здесь никого не было, а особняком я не умею. И... мне кажется, я хорошо понимал богов: Макошь, Тенгри, Мару, а они - меня. И они сперва казались такими величественными и могучими... Не знаю, я почему-то не хотел к богам. И. (незло) Вдруг заметишь, что они лучше тебя. А по сравнению со мной ты сам могучий бог. Ш. (смешавшись, с сожалением) Вроде того... А с греками было не подружиться, между ними уже связи устоялись, я им был как пятая нога... ЧЁРТ. Илу хохочет. И. Моя школа. Пауза. И. Я почему спросил, это для меня было... с тех пор, как умер создатель, мне все говорили, что я трепло и пустышка, но я думал: вот они так говорят, а я не такой, я совсем на них не похож. Убеждал себя, что они просто меня на знают, вот и мелют. А Орден хочешь-не хочешь должен был узнать меня настоящего, а вдруг и они скажут, что я просто шут? Тогда не отвертишься. А потом стал за собой замечать, что я стараюсь меньше шутить, быть с ними тихим и покладистым, и это меня взбесило. Ну уж нет, буду таким, какой есть, а там уж пусть судят. Стал ещё отвратительнее, чем обычно... Ш. (смеётся) Да, я даже тогда заметил. И. Так что, когда ты вроде со мной попытался подружиться, это был знак, что я всё-таки не просто трепло. Это меня сильно успокоило. Ш. Только не думай, я тебя методом исключения выбрал. И. Да, теперь я знаю. Мне ещё кажется, они все тебя немного боялись, а я боялся и потому лез на рожон. Ш. Если ты думаешь, что я забыл все твои прозвища, то не думай. Илу смеётся. Пауза. И. А можно ещё вопрос? Вот ты всё время с животными. Я могу тебя понять, мне они тоже нравятся. Но они живут недолго, и ты приручаешь их, зная, что, скорее всего, тебе придётся увидеть их смерть. Как ты с этим српавляешься? Извини, можешь не отвечать, если не хочешь об этом. Ш. Да нет, всё нормально. Когда после смерти питомца становится совсем тяжко, я обычно скорей завожу щенка, телёнка, жеребёнка, кого-нибудь мелкого совсем. И этот ребёнок требует столько внимания, так душу выпивает, что сил не остаётся тосковать. Когда люди начинают работать с животными, они иногда в этой ситуации чувствуют свою вину перед умершим, что, мол, нашли себе другого, но скоро с этим справляются. Потому что если их питомец их любит, то хочет им только счастья. Это люди любят иногда представить, что вот они умерли, и все вокруг плачут, стенают, просят у них прощения... а звери - нет. Я уверен. Они в этом смысле поумнее. И ещё, знаешь, ты же и сам водишься с людьми, а люди живут хоть и дольше зверей, но тоже не вечно. И. Я тоже об этом думал! И... Что если мы как-то приспособились к тому, что люди приходят и уходят, а Пыль - нет? Что если они бросили Орден потому, что не готовы снова и снвова терять? Мы с людьми всё время, а они-то - нет. Может, они просто берегутся? Или боятся, что среди людей они... как сказать... износятся? Ш.Ну, тогда это не совсем правильно. Я не думаю, что, если ты знал много людей, чувства к ним изнашиваются. Они меняются, да, но не ослабевают. И. Но всё равно нам больнее от их смертей, чем Пыли, которые просто не вмешиваются. Или нет? Или у нас к этому иммунитет? У тебя так точно. Ш.А у тебя? И. Я... не уверен. Сейчас я вроде бы не выпадаю из нашей компашки, но кто знает... может, просто серьёзных испытаний не было. Может, я просто ещё не привязывался к людям сильно. Может, я и не приспособлен находить и терять людей. Ш. Да, мне кажется, ты зря боишься. И. Да? Ш. Да. Я заметил, что люди к тебе не приближаются, но дело в тебе, ты сам с ними дистанцию держишь. А ты попробуй без этого. Илу задумывается. И. Да... пауза АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ФИНАЛ И. А ведь смотри, как хитро: даже если полуфейри привяжется к человеку и после его смерти захочет умереть, он не уйдёт в туман1. Потому что куда уходят люди, мы не знаем, и едва ли попадём туда же. Ш. Ты думаешь? И. Мы же никогда не были людьми. Мы сейчас вроде как в чём-то на них похожи, а по природе - фейри. Ш усмехается. Фортуна. Видишь, почему я стёрла им память? Всё, что нужно, они почувствуют и поймёт сами. Омега кивает. * * * Когда Илу уже почти теряет надежду, он наконец видит Шиутекутли. Заметить его непросто: полуфейри стоит между гигантскими деревьями на краю поля, откуда добывают глину, и не двигается. Илу не удерживается и облегчённо вздыхает, на что Шиутекутли никак не реагирует, хотя и слышит. Когда Илу протягивает руку, чтобы тронуть друга за плечо, его останавливает резкое: - Илу, мне нужно побыть одному. Прислоняется плечом к соседнему дереву, готовясь к долгому разговору. - Зачем ты пришёл? Если это необходимо, говори быстрее, ладно? Илу слышит, как полуфейри старается не выпускать гнев, и голос получается деревянным, что ещё страшнее. - Пришёл проследить, чтоб ты не сдох, иначе я буду плохо спать. Шиутекутли оборачивается. На окаменевшем лице - равнодушие и к своему народу, и к конкистадорам, и к себе самому. Сердце Илу сжимается от боли и стыда за свои слова. - Прости, приучился к цинизму... Шиу, прошу, расскажи... - Плохая идея. - Может быть. Но всё равно не молчи. Что с тобой творится? - А, то есть ты не догадываешься? - Догадываюсь. Но в душу заглянуть не могу. - Собрался заглядывать в душу, хоть маску свою сними. Илу робко радуется, почуяв начало откровенного разговора. Он стягивает ткань, которой была замотана нижняя часть лица, морщась, когда она режет раны. - Шиу, говори со мной, - снова требует Илу. - Да чего ты ждёшь? Что я тебе буду описывать, как они жгли деревни? Как шли на них с винтовками, когда у ацтеков только луки? Как давили их лошадьми? Что ты хочешь услышать? Как они их гнали в леса, где половину сжирали змеи и ягуары? Как топили десятками каноэ, сминая их своими кораблями? Шиутекутли не может продолжать - он задыхается, беззвучно хватая ртом воздух, его крутит судорога. Он скалится, словно не даёт себе закричать. - Из городов все бегут. Бросают свои дома, поля, скот. Либо примыкают к испанцам... Пальцы Шиутекутли сжимаются и разжимаются, словно полуфейри одержим бесом. - И главное, что ацтеки ведь сами заслужили. Застоявшаяся в лесах страна... На праздники закалывали пленников сотнями - показывали другим племенам свою мощь. И вот пришли образованные, смекалистые европейцы. Это должно было произойти рано или поздно. Этого они и достойны. - Конечно нет. Они не заслужили этой войны, и это ужасно, Шиу, этого не должно было произойти, но произошло, и ни ты, ни они не виноваты в этом. Мне так жаль, что тебе приходится это пережить. Шиутекутли отворачивается. Илу обнимает его, тот пытается оттолкнуть, но ослабевает. Илу чувствует, как раздуваются и сдуваются лёгкие друга, как колотится его сердце - неудержимый огонь, зажжённый здесь тысячелетия назад. Шиутекутли до боли сжимает его плечи. Начинает говорить слабо, сиплым шёпотом, голос то и дело выстреливает высоким вскриком. - Они завезли тиф. Ацтеки никогда не болели тифом. Они не знали, что делать. Не успевали найти лекарство, потому что погибали, - полуфейри сжимает зубы, голос становится всё злее, - Сотнями, Илу. У тлатоани оспа, и они не знают, что делать. Откуда им знать? Ты себе представляешь, как город пустеет день ото дня? Тиф, холеру... Что им было делать? Что они должны были делать? Кто из ацтеков переживёт этот цикл2? Кто, Илу? Кто?- снова задыхается, царапая спину Илу, словно пытаясь выкарабкаться из воды. - Ты. И ты будешь не один. Выживут, Шиу. Они будут. Ацтеки будут. Посмотри. Шиутекутли оборачивается и видит на дальнем краю поля сидящих на корточках испанца-монаха и индейца. Последний, мазнув пальцем по глине, показывал что-то монаху и объяснял наполовину жестами, наполовину словами. Тот часто спрашивал, показывал пальцем и всё строчил в книжке. Потом индеец встал, жестом поманил монаха за собой и показал на какую-то траву, сорвал что-то, перетёр в пальцах, что-то объяснил. Тот радостно вскрикнул, и оба засмеялись. - Будут жить. Надеюсь, ты прав, - тяжело проговорил Шиутекутли. Он поднял глаза на бывший центральный храм Теночтитлана, теперь змазанный глиной, и ноги его подкосились. Он прижал ладони к мягкой пыли и, склонившись, поцеловал свою землю. Шиутекутли казалось, что под разгорячёнными губами земля словно нагревается в ответ. Он медленно встал, нехотя отрывая ладони от земли. Через пальцы, через босые ступни души погибших ацтеков тянулись к нему. Теперь надеждой был он. - Шиу, они здесь! - испуганно окликнул сзади Илу, но полуфейри не обернулся. Он и сам слышал треск и грохот продирающихся сквозь дождевой лес конкистадоров. Вдохнув во весь объём лёгких, Шиутекутли сорвался с места, и ему казалось, что земля пружинит под ногами, подбрасывая его вверх. Он бежал, и лес расступался перед ним, смыкался за его спиной, провожал его мажущими по коже листьями и дуновением паутинок. Только невнимательному могло показаться, что отряд воинов гонится за напуганным индейцем. Шиутекутли всем телом ощущал, что это его земля и его лес. Испанцы могли играть с ним в игры, но уничтожить тех, кто жил здесь сотни лет, им не удастся. Шиутекутли бежал, и огонь разливался по жилам с каждым мощным прыжком, вихрился на каждом крутом повороте. Он был своим народом, его надеждой и последней памятью. И он не боялся. * * * - Привет. Пауза. - Илу? - Ага. - Так странно тебя слышать через... - Да, я знаю. Синидис думает, что я использую телефон только для людей, так что можем поболтать. В жизни она бы сразу нас засекла и... ничего хорошего. - Ясно. Как ты? - Да как тебе сказать. Эти новые компьютерные сети, они забавные. Делаю ставку, лет через тридцать они будут въедаться в людей, как ржа, так что я времени не теряю. А так - скука смертная. Но я свыкся. - А с кем-нибудь из них не общаешься? - Из Пыли-то? С ними пообщаешься... - Да отличные же ребята были. - Были да сплыли. Смотри. С Синидис сам знаешь - искать что-то бесполезно, железка. Бета... тоже всё понятно, он иногда с тобой говорит по-человечески, а сам где-то далеко. Больное, лучше не трогать. Сигма чистюля, а я чернь, так что она сама мной брезгует. Мара ничего так, но почти не смеётся, я с ней - как сам с собой шучу. Вот с Риндзином мы вроде как приятели, но, знаешь, я его боюсь к себе подпускать. Помнишь, когда он стал Пылью, как он с катушек слетел? Брр, меня там не было, но до сих пор страшно. Вот тебе и отличные ребята. - Про людей не спрашивать? - А-хах, люди... С людьми я больше по клубам, со всякими... outcasts. Да и что люди, они меня встречают и почти сразу сливаются. Если понимаешь, о чём я. - Понимаю. Пауза. - А ты как? Шиу, скажи, что хоть тебе неплохо живётся. - Да нет, мне ничего так... Тенгу классный, я его в основном слушаю или смотрю на него, знаешь, он рисует здорово и танцует. Макошь - прелесть что такое, но близко... нет, почему-то не можем сойтись. Ни с ней, ни с Антум, ни с Альфой, хотя с ними здорово. Они вроде как как раз думают, что я ними искреннее, чем на самом деле... - А Гамма? Этого вряд ли проведёшь. - Гамма... Блин, ты понимаешь, он постоянно вкалывает, чтобы совсем не ошибаться,. Он даже чувства свои пытается делать лучше. То есть вообще всё время думает, что ему сказать и сделать и почему так, а не сяк. И конечно скрывает это. Но вот и получается, что рядом с ним ты либо тоже вкалываешь, либо чувствуешь себя виноватым. Поэтому я его люблю, конечно, но рядом... нет. Из нас всех это одна Альфа выдерживает. - Такая себе весёлая история. Ну а люди? - Да, люди клёвые. Знаешь, у нас теперь отряды, но они ж дети, они и сами меня воспринимают как учителя. Не как друга. - Ага... * * * Алконост проверяет бабочку в кармане и заводит машину. Он не учился водить, только наблюдал за людьми и приметил основные правила. Попетляв по спальным районам, выезжает на промзону. Ему нужно, чтобы вокруг не было ни людей, ни фейри. Ни те, ни другие сюда не заходят, но могут хвостом притащиться из города. Он заставляет себя ни о чём не думать, но музыка всё время вызывает то одно, то другое воспоминание. Вспылив, Илу достаёт бабочку и со всей силы бьёт в магнитолу. Электроника с хрустом трескается. Полуфейри, не глядя, убирает бабочку в карман. Тишина. Алконост гонит фейри прочь. Сложно объяснить, как именно он это делает: это вроде волн от поплавка, идущих по ткани Никогда, отбрасывая всё на пути. Останавливает свою рухлядь, по привычке убирает ключ в карман. Нужно поспешить, пока никто не объявился, почуяв полуфейри. Но спешить не получается. Он ловит себя на том, что замер, слушая собственное дыхание. Это дыхание запустил давно всеми забытый человек и уж наверное не для того, чтобы, пробежавшись по миру и оставив на нём след из грязи и мерзости, Илу закончил здесь. Полуфейри охватывает разочарование. Он смирился с этим, пока собственные желания не придавили его к стене и Синидис, которую он не любил, но которой верил, не решила уничтожить Орден, любимый им, но бесполезный. Илу раскладывает бабочку, мизинцем задирает рукав и втыкает нож возле татуировки "SHUT UP". Скрипит зубами от боли и досады, жмурится и проводит дальше, будто, если он не будет видеть, боль исчезнет. Вынимает бабочку, мелко дыш, собирается с духом и снова вонзает чуть в стороне. Когда второй длинный надрез доходит до сгиба локтя, достаёт бабочку и выдыхает: он чувствует почти облегчение от того, что решение позади. Роняет руку вдоль сиденья, чтобы раны не напоминали о себе, складывает бабочку и снова по привычке суёт в краман. Осталось не так много времени, и Алконост не станет тратить его на то, чтобы проверить: не было ли другого пути? Он не спал полгода, ища выход, не стоит портить последние минуты. Пришло время вспомнить всё, на что сам когда-то поставил табу. Образ настоящего Алконоста заставляет его грустно улыбнуться. Фейри был ребёнком по сравнению с ним, но этот ребёнок был в разы его лучше и мудрее. Невольно правой рукой Алконост касается губ, с которых давно сошли шрамы. Она притягивает его память, как магнит. Все прошедшие годы скатываются, как с гуся вода, и только Аль-Керши... Следующие минуты он смотрит сквозь пространство, трепетно улыбаясь, озарённый внутренним светом. Лицо его медленно меняется, становясь мягким и спокойным - таким Алконоста почти невозможно увидеть. Полуфейри запрещал себе вспоминать её, потому что это выдёргивало из реальности, но напоследок можно, нет, неодходимо побыть с ней, хотя бы в мыслях. Сцены прошлого связываются в цепочку и вытягивают непрошенную: он сидит на её могиле. Алконост вздрагивает, левая рука, по которой стекло достаточно крови, напоминает о себе. Вокруг снова машина, из окна - не белое пустынное солнце, а холодный пасмурный свет. В зеркале заднего вида ему мерещится Шиутекутли на заднем сиденье - значит, недолго осталось. Алконост вздрагивает: это не галлюцинация. Он криво улабается, но не зло, как всегда, а как-то жалко. - Шиу, блин, если я умотал в самую задницу мира, я, наверное, не хочу, чтобы ты приходил? Получше места не выбрал? - Не переживай, я никуда от тебя не уйду. - Ты не сможешь меня вытащить, если я... так решил. - Как и ты не откинешься, пока на самом деле не захочешь! Алконост невольно поднимает левую руку, кровь на которой начинает засыхать корочкой. Он зажмуривается. Полуфейри не раз вскрывался при людях, и тогда кожа срасталась сразу за лезвием, не оставляя следов. Он надеялся, что хоть сейчас он совершает настоящий поступок, а не разыгрывает комедию, а оказалось... - Синидис нашла способ, как уложить вас всех. Мне от этого хреново, но я не буду ей препятствовать. И в орден меня даже не зови. - добавляет он, хотя Шиутекутли и не думал об этом. - Сам смотри, начинает заживать. Я не смеюсь над тобой, просто ты ещё хочешь жить. Даже если не знаешь об этом. И, чёрт, это лучше - хотеть жить. Ты сам лучше, чем ты думаешь, но нет, ты решил... ты вообще представляешь, каково было бы мне, а? Шиу тихо выдыхает, чтобы перестать злиться на Алконоста, которому и без того тяжело. Тот чувствует укол острой привязанности и вспоминает, как сильно скучал по другу. - Прости, я не злюсь на тебя, мне просто больно... но ведь Синидис ещё может с нами не справиться. Что бы она там ни собиралась делать. Может, это неразумно, но я надеюсь на нас. Этого тебе не хватит, чтобы... хотя бы жить? - Я верю тебе... - тихо говорит Алконост, и Шиутекутли слышит сдерживаемые слёзы, - хорошо, я понимаю, ты надеешься на лучшее. Может, и я в это поверю, я уже и не знаю, куда податься, но... Шиу, я... ненавижу себя. Последние несколько сот лет я подсказываю людям то, к чему они уже пршли сами. Я шепчу эти мерзкие клише, что от одной дозы ничего не будет, что никто не узнает, что, кроме петли, ничего не остаётся. И знаешь, что я понял? Я нужен им. Я им жизни ломаю, но я нужен им. Они хотят кого-то, кто скажет, что их слабость - это нормально. Поэтому я и существую - потому что они слабы. Мне не приходится ничего выдумывать, только слушать их и пересказывать им их же мысли. И я в такой грязи... Ты, может быть, даже не представляешь мысли самоубийцы перед... Или когда подросток берёт пушку и идёт в школу... - он мотает головой, отгоняя воспоминания, - Шиу, этот так мрак врос в душу, что его уже не отделить от меня самого. Мне тяжело носить это в себе. Их страхи, их болезненную привязанность, их отвращение к обществу, презрение к себе и к другим, проблемы в семье, о которых они никогда никому не расскажут. Даже если б хотел, я б не смог их спасти, меня не хватит и на жизнь одного человека. Я понимаю, что вскрываться - это так же бежать от проблем, как это делают люди, но неужели я не могу себе позволить и такую слабость? Я знаю, тебе было бы страшно меня потерять, но ты живой, ты горишь, у тебя есть, к кому пойти, вокруг тебя живые, а я, и так прогнивший, после твоей смерти... К чёрту. Я запутался. Сил моих нет... Шиутекутли плачет, прислонясь лбом к спинке водительского сиденья. Илу выходит из машины и, опершись на дверь, закуривает. Его лицо спокойно, руки слегка дрожат. Накрапывает дождь.

***

Синидис знает, где его искать. Сама же когда-то сделала для него Изолятор. Илу поставил условие: дать ему место, где его никто не услышит и не увидит. Ставить условия Пыли - смешно, но Синидис решила расщедриться. Обычно она позволяет ему побыть одному столько, сколько он хочет, но не сегодня. Комната неизвестных размеров, кромешный мрак. На бетонном полу песок, он скрипит под ногами. - Ты не собираешься помочь с Орденом? Они всё ещё не раскололись. - Может, справитесь как-нибудь без меня? - сипло отвечает темнота. Синидис морщится от запаха дыма. Не табачного. Илу опять экспериментирует. - Справимся, но это займёт больше времени. Не знаю, как ты, а я устала здесь находиться. У нас есть возможность закончить то, на что мы тратили столетия, в считанные недели. - А ты считала? - усмехаются из тьмы. - Учитывая природу этих существ, известную по античным источникам, учитывая среднюю психическую стабильность человека, могу сказать, что едва ли на всё уйдёт более двух месяцев. Будь готов, однако, к сопротивлению людей Ордена. Ты будешь с некоторыми из них работать. Не лучше ли постараться уменьшить объём работы? От её речи болит голова. - Раз ты пытаешься взывать к моим чувствам, отвечаю тебе от их лица: не всё ли равно, быстрее, медленнее? Мне вот без разницы. Я разобью тебе пару-тройку человек, Синидис, и сделаю всё, как ты просишь, но прямо сейчас ты ничего не добьёшься. По голосу Синидис понимает, что Илу тяжело болен, и дело не столько в хрипах и шумах, сколько в интонации. Сама она не чувствует боли, но научилась определять её в других по словам, глазам, осанке. Голосу, как теперь. - Контролируй свои эмоции, Илу. Ты можешь умереть так. Учитывая твои развлечения. Тот затягивается во весь объём лёгких и, как дракон, выпускает целое облако молочного дыма. - Видишь, проверяю. Готов я или ещё хочу жить. Синидис разворачивается и уходит. За последней его фразой может последовать истерика, а она не любит, когда Илу шумит. Оставшись один, полуфейри какое-то время выжидает: Синидис обычно следит за ними первые пять-десять минут после разговора. Когда чутьё подсказывает, что глава Пыли ушла, он расслабляется и сползает спиной по стене. - Ты же не отпустишь меня. Никогда не отпустишь. Он закрывается и прячет лицо, хотя вокруг и так не видно ни зги. - И поделом.