придумаю когда придумаю

Илу растирает руки Аль-Керши пахучим составом. Удивительно, что отец разрешает лечить её, а точнее, шаманить с умным видом. Может, просто не решается сказать, что она платит отцовские деньги шарлатану? Хотя что там деньги, считанные гроши... Но ведь и сама она не гонит Илу, что уже необычно. Полуфейри прекрасно чувствует злость других по отношению к себе, и эта злость бывает очень разной. Бывает, его считают пустословом и шутом, тогда это раздражённое презрение. Бывает - просто усталость. Тогда Илу оставляет человека в покое. Аль-Керши же переживает что-то очень серьёзное, и это не в полной мере ненависть. Если и ненависть, то с примесью страдания, словно она хотела бы не злиться, да не может. Во время разговора они понимают друг друга безупречно, резонируют, как одинаковые ноты разных октав. Да и тогда, в саду... Но иногда он заступает на её территорию: говорит или делает что-то, чего Аль-Керши не может принять, и тогда она мигом каменеет. Илу относится к этому спокойно: он знает, как сложно бывает подавить гнев, а Аль-Керши к тому же считает себя правой. При этом она не падает до дешёвых трюков вроде гордого молчания или туманных угроз. Это вызывает уважение. Аль-Керши, вспомнив что-то, хмурится. - Я хочу, чтобы ты бросил учить моих слуг. Полуфейри вопросительно смотрит на неё. - Я знаю, из-за кого они начали возиться со сбродом. Они - моя собственность, и я не желаю их видеть со всякой чернью. - Неужели это так тебя задевает? - В городе гордятся, если перекинулись парой слов с моими слугами, не то что со мной. Этим будут гордиться и впредь. - Неужели всё дело в том, что я пару раз им сказал... Уж не обессудь, госпожа, что-что, а говорить ты мне запретить не можешь. Он единственный, у кого получается так уважительно-насмешливо называть её госпожой. - Ой ли? - она не меняет выражения лица, не отводит глаз, - Взять его. Рабы неуверенно подходят, по лицу Аль-Керши понимают, что приказание понято верно, и берут Илу за руки. Девушка ждёт, что он будет вырываться, возмущаться, хотя бы удивится, но он, не обернувшись на слуг, смотрит на неё. Она не любит рубить узлы таким способом, но Илу отказался уступать. Значит, придётся его принудить, и чем быстрее она это сделает, тем безболезненнее. Она ждёт, когда он попросит её остановиться, но Илу молчит, даже не реагируя на чужие руки на своих плечах. Аль-Керши любит именно это. Она любит власть и силу, а Илу сейчас показал своё превосходство над слугами, над ней. Если два такие человека будут вместе, или он её надломит, или она его. Быть ручной собакой с ним рядом Аль-Керши не желает, значит, придётся приручить его. Так мягко, как только получится. - В погреб его, тот, где раньше красили пурпур. Связать по рукам. Воды и еды не давать. Приставьте к нему Зулуса. Илу не проявляет ни малейшего гнева, пристально всматривается, будто всаживает когти. Аль-Керши скорее отворачивается. Не потому, что ей стало жутко, а потому, что огромная сила потянула её к нему. * * * Илу вертит связанными за спиной руками. Жить можно. Любопытно взглядывает на своего стражника. - Привет, старина. Мрачный крупный нерг оборачивается через плечо. - Ты… ты знаешь мой язык? — хрипло спрашивает он. - Конечно, так ты из захав? А из какого племени? я многих там знаю. - Я из деревни… но мне, наверное, нельзя с тобой говорить. - Я же не прошу меня выпустить или вроде того. Чем это навредит хозяйке? - И правда… Я с реки Бар-Эль-Газал. - Как же ты, браток, сюда попал? * * * - Госпожа! Она милостиво кивает. - Госпожа, он с Зулусом разговаривает. - Зулус умеет говорить? Зверь этот? - Госпожа, он… улыбался. - Улыбался? - Да, по-человечески. Аль-Керши цыкает и спускается по лестнице, слыша приглушённый говор и басовитый смех. Связанный Илу и Зулус оборачиваются с лицами как у детей, застигнутых за запрещённой игрой. - Я предупреждаю. Илу выглядит паинькой. Ни следа того, кто смотрел на неё в гостиной. - Что? Пойми, госпожа, я не могу не разговаривать, это в моей природе. - Тебе придётся как-то обуздать свою природу. Ибо это мой дом, и здесь мои законы. Или хочешь уйти отсюда и не вернуться? По лицу Илу скользит мимолётная гримаса усталости, словно ему всё давно надоело. - Да нет, мне и здесь неплохо, спасибо. Твой Зулус - отличный парень, я тебе скажу, ты зря его не це... нишь. Девушка уже ушла отдавать приказ, чтобы сменили стражника.

***

Её королевство, которое она создала вокруг себя, трескается от одной его шутки. Илу, как никто, умеет всё обратить в балаган. Если бы он не разрушал её мир, может, она посмеялась бы с ним. Но только не сейчас. Это был бы проигрыш. Присоединиться к смеху того, кто над тобой издевается? Никогда. Аль-Керши приказывает без особой нужды её не беспокоить и с отвращением садится за ткацкий станок. Рукоделие всегда вызывало у неё тошноту, а теперь мутит ещё и от вида лица в оловянном зеркале.

***

- Хаджим. - Мне нельзя с тобой говорить. - Хаджим, прости, что тебе досталось тогда. - Да что уж там! - Да что уж - она ж небось что-нибудь страшное для тебя придумала. - Заставила гадов собирать в саду. Илу стонет. - Прости меня. Мерзко, небось? - Да она, понимаешь, она ж знает, что я их боюсь, вот и отправила! Ух! - А я вот боюсь лошадей. Так она однажды, когда я её чем-то разозлил, перед моим приходом решила объездить кобылку... Хаджим смеётся. - И что? - А я к стене прижался, ползу к дому, а эта кобыла, она бесноватая была, так и косит на меня... * * * Аль-Керши слышала, как двое слуг у её дверей, не решаясь войти, тихо переговаривались и хихикали. Вся прислуга делала ставки, как долго продержится следующий стражник, прежде чем Илу его разговорит. Несмотря на наказания для тех, кого «разговорили», рабы не считали позорным ответить пленнику. Напротив, они были на его стороне и почитали едва ли не геройством пострадать, но поддержать 'друга'. Этого Аль-Керши допустить не могла. - Госпожа, Рувим... - Да, знаю. Зову сюда Вазиру. Посылать за первой швеёй во всём купеческом доме - конечно, это была попытка бросить песок в глаза. Ничего такого она делать не будет, только если он совсем не покорится, но он покорится. Это только напоминание, что хозяйка действует серьёзно. Вазира мяла в руках мешочек с вышивками. Она страшно боялась разочаровать господ. Благосклонно улыбнувшись служанке, Аль-Керши повела её вниз. Само собой, уже с лестницы они услышали хохот. Аль-Керши почти физически ощутила плевок себе в лицо и прикрыла глаза. Рувим вытянулся в струнку, подрагивая от смеха, а Илу насмеялся вволю, и только потом соизволил поднять голову на хозяйку. - Это последний раз. - Ты опять хочешь, чтобы я не общался с твоими слугами? Нет же, госпожа. Говорю, я не могу за себя ручаться. Что поделать? Видимо, так на меня подействова... - Вазира, зашей ему рот. Улыбка Илу из расслабленной стала хищной и вскоре исчезла. Ни страха, ни злобы, только состредоточенное внимание. И почти страсть. "Сейчас он скажет... Ну же, скажи! Как только он смирится... он должен понять!" - думала Аль-Керши, но в собственных мыслях чувствала фальшь, и это её пугало. Илу не отворачивался, не реагировал ни на пристыженного Рувима, ни на трясущуюся Вазиру. Он стал для рабов тем, кем не стала Аль-Керши. Не освобождая их, не давая денег, не заискивая, он стал их другом. А друг плебеев не может быть с ней. Вазира копается невыносимо долго, хотя Илу - безупречная жертва, послушная и кроткая. У хозяйки страшно ноет сердце: она сама не ожидала, что зайдёт так далеко. Но Аль-Керши не отменяет приказа и, словно зачарованная, смотрит, как зашивают губы, которые ей так хотелось бы поцеловать. * * * Да, ей мучительно его не хватало. Илу не никак не реагировал ни на неё, ни на Рувима. Последнего это заметно терзало. "Почему он на них даже не обернётся, что слуги-то ему сделали? Не взбунтовались?" Илу не двигался, не отводил глаз от плитки на полу, куда раз в день подъезжал квадрат света. Аль-Керши не звала его. Раз уж заставила его страдать, приучая к своей гордости, теперь от этой гордости нельзя отступаться. Получится, что он страдал зря?.. Но в мыслях она не покидала подвала. В мыслях она не опиралась о дверную арку, а входила, садилась перед ним на колени, заговаривала. В мыслях она объясняла ему всю себя, чуя, что он и так всё знает. И ночи. Ночи стали для неё невыносимы. * * * Хотя впоследствии Илу предпочёл забыть это, Орден был с ним. Первое время полуфейри не сомневались, что скоро вызволят его и случай забудется, потом почуяли, насколько всё сложнее. Приходя, они больше не шутили, смотрели на Илу всё с большей тревогой. До них начинало доходить, насколько изменился их друг. Антум являлась ночью, снимала боль, но не могла прорваться сквозь путаницу его снов. Макошь и Тенгри, не добившись от Илу ответа, помногу проводили в темнице, словно дали себе слово дежурить, и от этой вынужденности Илу бесился. Альфа - единственная из всех - молчала. От неё Илу чувствовал уважение к себе, что неожиданно помогло ему. Гамму он не впустил - тот, если уж заговорит, изорвёт сердце в клочья. Шиутекутли по нескольку раз в день пробивался к Илу и говорил с ним1. Он всё порывался освободить друга, хотя бы поговорить с Аль-Керши, но тот отказывался наотрез, каждый раз всё более едко. Наконец Шиутекутли не выдержал - невидимый для стражника, пришёл сам. Рувим вздрогнул, когда пленник поднял глаза на пришедшего. Это было первое движение за последние несколько часов. Другого полуфейри стражник не видел и решил, что Илу уставился в окно. - Что случилось? Илу, что с тобой? Мне страшно за тебя. Я сожалею, что тебе страшно. Уходи. - Нет, пока не пойму, что с тобой стряслось и не помогу тебе. Илу выдохнул через нос, отвёл глаза, видимо коря себя за резкость, и продолжил уже мягче. Послушай, тебе правда придётся уйти. Ты помнишь, я сам взялся за неё, и всё, что ты видишь - это часть... дела. Я просто... играю по её правилам. Иначе с ней никак. - Но как же... Илу, чёрт, зачем такие... зачем доводить до... мне на тебя смотреть больно, какая к чёрту игра? По-моему, нам с тобой пора отсюда уходить, и тысячу раз забыть, что ты кому-то там обещал. О, нет. Прости, Шиу, но я остаюсь здесь. Я доведу до конца... - Доведёшь что? Ох, Илу... - пауза, - Но как же ей удалось тебя покалечить, ты же... Полуфейри? А ты не догадываешься? Шиу закрывает рот рукой. * * * Илу чувствовал боль каждого из своих друзей, но не остро, как раньше, а будто со стороны. И он знал точно: ни от одного живого существа он помощи не примет. Это только их игра. Смертельная. Орден наконец понял, почему Илу не вырвется из верёвок и не снимет шов. Он любил, и никому не отдал бы ни своего счастья, ни своего горя. Любил и терпел её выходки. Любил и не знал о том, что с ним творится. К сумеркам он наконец забылся сном без сновидений. Надлом случился ночью. Глаза он не закрывал, но проснулся с чувством такой силы и свободы, что дыхание перехватило. Ощущение было вроде того, когда он прыгал с обрыва в море. Он вдруг понял, что со своим умом и волей может подчинить себе любого из людей. Мысль была не облечена в слова, но сила билась в каждой жилке, хотелось двигаться, жить, испробовать себя. Следом пришёл гнев, что его держат в затхлом склепе, и кто? Человек, которого Илу мог убить в любой момент игры. Всё это время полуфейри изворачивался, лишь бы не навредить ей, не отравить её словами. Но игра зашла слишком далеко. Возможно, она началась ещё до встречи с Аль-Керши, в Ордене. Он вечно беспокоился о том, что говорить и делать, вместо того, чтобы быть собой. Больше этого не будет. Верёвки спали сами собой, когда он поднялся. "Аль-Керши. Подойди ко мне" - мысленно приказал Илу. Не успел он размять пальцы, как услышал её шаги и улыбнулся, и шрам не врезался в губы, как раньше. Да и что могло бы остановить его сейчас? Даже окажись она на пути... Больно кольнуло в груди. "Не тронь её". Илу уступил, предпочтя не думать об этом. Аль-Керши, почти не спавшая последние дни, была и напугана, и словно очарована. Пленник был не похож на себя, но и в худобе, в улыбке из-подо шва хорош, как никто. Теперь, ясно, как никогда раньше, она начала понимать, что их разделяло. Всю осознанную жизнь Аль-Керши обустраивала своё королевство: известное всему городу имя, обожание со стороны общества, безропотное подчинение слуг. Но без всего этого ей стало бы легче, а вот без Илу легко уже не будет. Она не мучилась виной, не корила себя, лишь хотела один раз искренне всё ему сказать. Для неё по-прежнему шла война, и Аль-Керши впервые хотела сдаться. ...когда увидела, что тот, перед ней - не Илу. Не лекарь, готовый выслушать её и понять независимо от слов. - Не надо, - выдохнула Аль-Керши, сама не совсем понимая, о чем просит. Прежний, смеющийся Илу глянул на неё - или ей показалось? - Я делаю тебе одолжение. Аль-Керши не сразу заметила, насколько страшен стоящий перед ней человек. И дело было не в том, что он был покалечен, и не в том, что он выдирал шов так спокойно, словно вытягивал нитку из старой рубахи. Он видел её боль и не отвечал. Понимал её мысли, и ему было всё равно. Но тем не менее где-то в этом человеке мог спать её лекарь. - Останься. Лишь чуть-чуть времени, пожалуйста. Так непривычно было умолять. Слова не складывались, осыпались, как песок с обрыва, и Аль-Керши неудержимо скатывалась вниз. Илу бы протянул руку, он бы сказал всего пару фраз, и всё стало бы ясно, всё обратилось бы в шутку. Но это был не Илу. - На твоём месте, знаешь... - глухо сказал он, - я бы тоже не полюбил. И, не успев опомниться, Аль-Керши обнаружила себя в пустом подвале со стражником, протирающим глаза. - Рувим, уйди. И скажи, чтоб никто не заходил сюда. Даже если пошлёт отец, понял? Ошалелый со сна, но послушый слуга поплёлся выполнять поручение. Хозяйка оперлась на стену, но ноги всё равно подкосились - она села. Аль-Керши пыталась осознать то, что она потеряла, но любое воспоминание так мучило, что мысль замирала и отказывалась идти дальше. Четрые недели спустя она наконец появилась на торговой площади, и её поклонники вздохнули с облегчением - Аль-Керши поправлялась. Однако их спокойствие продлилось недолго. Первая невеста в городе, оставив общество с носом, ушла в монастырь, и следы её навсегда пропали из Аксума. * * * Илу идёт, спотыкаясь и путаясь босыми ногами в терновнике. Трёт руку, встряхивает, снова, забывшись, начинает тереть. Клятва на крови - это, конечно, условность, но вот обещание самому себе - его уже не отменить. Сзади слышно, как кто-то продирается через заросли. Илу упрямо смотрит под ноги, давясь злобой, ждёт, пока тот заговорит. - Илу! Оборачивается, видит мокрого от бега, пропылённого дорогой Шиутекутли, и слова сами сыплются с языка. - Какой незабываемый опыт, не правда ли? Не бойся узнавать людей и подпускать их ближе! Как интересно! - он задыхается от ярости и продолжает не сразу, - Ты тогда не знал, о чём говорил. Звучало мудро, но ты не чувствовал этого. Ты и не знаешь, как близок может быть человек. Будь ты хоть тысячу раз мудрым, но это... ты правда думал, что всё будет легко, весело и мило? Что я выберу кого-то безобидного и послушного? Что привязаность к человеку меня не уничтожит? Он и сам знает, что злится не на друга, а на что-то ещё. Но едва Шиутекутли делает шаг навстречу, Илу вздрагивает, как дикий зверь: - Не подходи! Видишь это? - раскрывает ладонь с порезом, - я Пыль. Благослови меня, Владыка Года, я отправляюсь на дно. Может, там я узнаю что-то, что тебе не снилось. Шиутекутли немеет, непонятно, зол он или смущён. Илу случайно замечает кровь на его ногах. Нарочито-заботливым, дрожащим тенорком спрашивает: - Что, тоже обуться было недосуг? Шиу смотрит встревоженно. Илу вздрагивает, лицо его искажается, и он заливается неудержимым истерическим хохотом. Глядя на этого незнакомого полуфейри, Шиутекутли понимает, насколько сильно несколько месяцев могут изменить, казалось бы, знакомую душу.