Демону хочется жить

      Дазай по-хитрому прищуривает здоровый глаз и натягивает на лицо новую маску. Омерзительную такую, по-фальшивому мрачную. Карий глаз нахально смеется. Так и чешутся кулаки вломить напарнику посильнее — так, чтобы на все лицо светился багровый синяк. Дазай прокашливается, чтобы ненароком не захлебнуться притворным сочувствием.       Сволочь.        — Ну, как ты тут? — глухо произносит он. Чуя откидывается на подушки. Больничная лампа с этим ее отвратным медицинским синим светом режет по векам. Дерьмо. Ну что за дерьмо! Арахабаки, дружище, не наигрался еще? Тело так и ломит, вот-вот, кажется, полопаются вздувшиеся вены. Чуя отворачивается (лишь бы не видеть эту «сочувствующую» рожу), взглядом пробегает по собственной коже — совсем чужой как будто, мертвенно-белой. Ну что за бред, а? Не может же быть такого, чтобы у него были такие тонкие-тонкие руки. Руки-спички. Поломаются, если надавить. Гадость-то какая… Иголка от капельницы так и норовит вонзиться куда-нибудь не туда, в совсем неподходящее место. Чуя пялится как дебил на свои (чужие) бледные руки, расцвеченные синяками, и в какой-то момент вдруг понимает, что чуть было не отрубился снова. Так с ним вроде как было уже несколько раз, если, конечно, можно еще верить ублюдку Дазаю, что с наслаждением впитывал каждую слабость. Когда Чую только-только притащили прямиком на операционный стол, полумертвого, изрезанного Порчей, перед глазами вновь помутнело, и все провалилось в бездонную черную пропасть. Чуя падал долго, срывая голос в немом крике. Горло потом еще пару дней горело огнем так невыносимо, что и разговаривать-то было почти что невозможно. Приходилось довольствоваться лишь жалкими хрипами — на радость драгоценному напарнику. Чуя смутно осознавал, что тогда ему наверняка засадили под кожу какой-нибудь исключительный препарат, свеженький, самого последнего образца. Он прекрасно понимал раненого бога, который все царапал грудь изнутри, истошно верещал, пока рвался наружу и раздирал огненными полосами легкие. Полыхавшую от злобы тварь нужно было усыпить как можно скорее.        — Ты сегодня не особо разговорчивый, — устало констатирует Дазай. «О, да неужели? Это не тебя через мясорубку прокрутило, золотой ты наш ребенок».        — Завались… — шепчет Чуя, носом утыкаясь в подушку. Нечесанные волосы лезут в глаза. Ну и пусть, черт побери!        — Притащить тебе что-нибудь?       Мягкий, вкрадчивый голос Дазая ну словно специально создан для того, чтобы землю из-под ног вышибать к дьяволу. И этот участливый тон, от которого блевануть хочется. Старайся, сколько угодно. Хреново у тебя выходит быть милым мальчиком.        — Ну, Чуя-я-я-я, не игнорируй меня. Мне даже грустно становится, когда ты не отвечаешь. В такие моменты я даже начинаю думать, что ты уже умер. Жестоко с твоей стороны.       Дазай, разумеется, отступать не намерен. Любит же поизводить. Чуя зажмуривается. Эй, не спать! Он ведь подпитается снова, пожирая взглядом безжизненное тело.        — Ты похож на вампира, — вяло говорит Чуя, кое-как ворочая языком. — Не скалься, урод. Это не комплимент.       Он пожимает черными плечами. Обожженные Порчей пальцы тщательно перебинтованы. Толсто так замотаны. Не узнать даже эти хрупкие пальчики с вечно обкусанными ногтями. Дазай впивается в спинку больничной койки аж до хруста в суставах. Не отстанет же.        — Ты не ответил. Я могу притащить тебе цианид. Из личных запасов, знаешь ли. Учти, это считается за великую честь.        — Притащи лучше сигареты, — вдруг выдает Чуя, буквально выжимая из себя самую дрянную улыбочку. Дерьмово. Эй, напомнить, что у вас ну слишком уж хреново получается подружиться? Дазай блаженно улыбается в ответ — невиннейшая лыба от уха до уха:        — Тебе нельзя курить, помнишь? Да и босс отдерет за уши, если заметит хоть самую тонкую струйку дыма в своем врачебном царстве.        — Выбирай: или босс отдерет тебя за уши, или я отрежу их с огромным наслаждением, если не получу свои сигареты.        — Попробуй сначала выкарабкаться из этого дерьма. Ты влип, Чуя. Понимаешь хоть?       Чуя смотрит сквозь опущенные ресницы, и какого-то черта чудится, что Дазай улыбается совсем по-доброму. Без злости. «Да, как же, мечтай дальше!» Чуя недовольно сдувает со лба нависшую прядь.        — Выберусь я, — бурчит он. — И не из такого вытаскивали свои задницы. Тебе ли не знать.        — Старайся лучше, — безжалостно откликается партнер. — Мори-сан отчего-то вбил себе в голову, что без тебя наша боевая мощь падает до нуля.        — На твоих интригах мы далеко не ускачем, скотина.        — Если уметь их правильно запрягать, то нет ничего невозможного.       Он наклоняется ближе. Весь так и лучится этим трижды проклятым мальчишеским любопытством. Что дальше? Просто опалит дыханием или всадит в грудь отполированный до блеска кинжал? Чуя давит в себе позорный импульс. Нельзя позволить себе вздрогнуть в тот самый момент, когда встретятся наконец взглядами. Чуя бесстрашно прожигает Дазая насквозь. «Не думай, что ты оказался сильнее, Дазай».       Неожиданно Дазай зевает. Небрежно закрывает рот ладонью.        — Поправляйся, Чуя-кун, — нехотя шепчет он в руку. Чуя с недоверием раскрывает глаза так широко, насколько он только способен. «Что ты на этот раз задумал? Не поздновато ли отстраивать дружбу, а?»       Дазай сосредоточенно чешет затылок и заявляет:        — Отблагодаришь меня потом. Рисковал жизнью ради тебя, а ты опять ведешь себя, как последний грубиян. Стыдись.       «Много ли стоит твоя жизнь?»       Если бы ему дали право выбора, он бы давно уже сгорел, объятый пламенем Арахабаки. Больно было бы, но стерпел бы, может быть. Если бы не приковали их друг к другу накрепко, не заставили бы яростно драться, спасая шкуры друг друга, захлебываясь своей же кровью и диким, сладким азартом битвы.        — Я записываю за тобой, Чуя.        — А?        — Каждый раз, когда я спасаю тебя.        — Тебе показать мой список?        — Не знал, что ты умеешь писать.       В горле першит, сил остается катастрофически мало. Мори-сан сказал отдыхать. Смирно лежать перебинтованным куском мяса, помалкивать в тряпочку и тихо радоваться тому, что вот так вот удачно складываются в одно целое две способности. Разрушение и нейтрализация. Идеальное сочетание, мать его.       Чуя пробует шевельнуться, но режет адской болью по голове. Разламывает кто-то невидимый череп на две части, любовно ведя когтями по макушке. Кто-то невидимый? Хах, постойте. Встречались уже. Отпустишь, Арахабаки?       Ты ведь уже догорел. Принимай поражение достойно. Мало тебе жертв?       «Что, не нравятся прикосновения Дазая? Согласен, дружище, та еще мерзость».       Голова гудит от усталости. Хочется окунуться в сон — здоровый, целительный. Восстановиться после полного обнуления. Прогнать бы сначала этого идиота, что заделался спасителем. Герой, как же.       Чуя с шумом выдыхает.        — Буду благодарен за сигареты.        — Курение убивает, — дергает плечом напарник. — А я не прощу тебе, если ты сдохнешь раньше меня. Без обид, Чуя-кун.       Чуя отчего-то думает, что обычно у Дазая и пальцы холодные, и дыхание какое-то нечеловеческое. Таким обдает льдистый ветер на кладбище, укутывая в мокрый насквозь плащ-невидимку. И эти же тонкие бескровные губы властно нашептывают, окончательно вышибая из колеи: «Живи. Не умирай».       «Парадокс», — думает Чуя. Длинная челка щекочет кончик носа. Чуя сглатывает. Жизнь все еще прекрасна, верно ведь? Сколько бы ни пытался урвать себе ненасытный бог. Чуя закрывает глаза. Прорвемся. Не скули, Порча.