Демону хочется жить

      Он нарочно тогда забился в угол, чтобы избежать лишних расспросов, и натянул капюшон на глаза. Назойливые любопытные сопляки. Чтоб их!       «Бесите, как же вы бесите!»       Послышались несмелые шаги. Они подбирались все ближе, кто-то бесстрашно ковылял навстречу, будто бы совсем не боялся столкновения с угрюмым пришельцем. Чуя еще сильнее вжался в стену. Потрескавшийся слой бледно-желтой грязной краски так и норовил посыпаться ошметками прямо на голову. Чуя недовольно повел плечом, обхватил колени руками и послал объявившемуся вдруг смельчаку самый красноречивый взгляд, на какой только был способен.       Сквозь спутанные пряди челки рассмотреть мальца как следует не удавалось. Босоногий ребенок (Чуя не мог даже толком понять, девочка это или мальчишка) прошлепал еще на пару шагов вперед и остановился, с интересом таращась на чужака. «Цыц, ягненок! Пришибу. Старшие не учили тебя не лезть к незнакомцам?»        — Чего надо? — резко бросил Чуя в ответ на этот детский вопрошающий взгляд. Малышу, наверное, было лет пять-шесть, но огромные круглые глаза глядели настолько непонимающе, что, может быть, он и разговаривать-то не умел. Ребенок немного потоптался на месте, почесал одной крохотной ножкой другую и снова застыл. Кулаки сжались сами собой. «Бесите, бесите, бесите!»        — Отвали, малец, — проговорил Чуя — уже тише. — Я неподходящая для тебя компания.       Он нервно рванул капюшон, пробуя натянуть еще сильнее, и, в конце концов, отвернулся к стене, почти что уткнувшись в нее носом. Заводить новых друзей в этом стаде невинных агнцев хотелось меньше всего. Оставалось только ждать, когда босые ступни ушлепают прочь, и его наконец оставят в покое.       Молчаливый ребенок (а может, немой?) сдаваться так просто явно не собирался. Только Чуя хотел выдохнуть с облегчением, когда эти скорые несуразные шаги утонули в доносившемся из соседней комнаты шуме, как опять настойчиво заскрипела дверь, приглашая этим мерзейшим скрипом кого-то явно покрупнее этого любопытного малька. «Неужели им так нравится играть в семью?»        — Ведешь себя отвратительно, — прозвенел в полумраке комнатенки чистый девчоночий голос. Аж резануло по ушам. Что, малыш позвал мамочку?        — Не твое дело, знаешь ли, — буркнул Чуя. Он по-прежнему не хотел зрительного контакта. Много чести. И так у них короны давили на лбы. У каждого, черт возьми. И откуда так много гордости у бедных потерянных детишек? Собрались в стайку и возомнили себя силой вселенского масштаба.       Кровавый бог, задремавший было внутри, на секунду встрепенулся и разрезал воздух острием жутковатой усмешки. Та же усмешка невольно застыла на губах у Чуи. Он неохотно повернул голову. Потом еще хрустнул пальцами — для острастки. Пусть понимают, с кем имеют дело.       Девчонка раздраженно фыркнула, с неестественной живостью дернула плечами: подумаешь, мол, нашелся тут опасный. Чуя видел, что она нервничала — слишком уж рьяно теребила синий браслет на запястье. Удивительно, но этот браслет, должно быть, придал ей уверенности. Маленький овечий талисман. Что у вас тут за секта, детишки?        — Если хочешь идти с нами, тебе следует вести себя соответствующе! — гордо заявила вдруг озлобленная овечка. От возбуждения она чуть ли не тряслась. Ее длинные волосы розовой волной скользнули на обнаженные худые плечи. Чуя уже второй раз поймал себя на мысли о том, что эти волосы, наверное, удивительно мягкие. Больно уж походили на пушистые облака сладкой ваты — такой же ненатурально-розовой, странной. Такой торговали в маленьких ларьках на границе квартала, там, где уже едва заметной линией жилых домов начинал разрастаться огромный город. Денег у Чуи, разумеется, не было, никогда не было, но, как и любой смышленый подросток, он прекрасно понимал, что из себя представлял запретный плод дешевых сладостей, соблазнительных, но недоступных.       Девчонка была наглой, самоуверенной, но это безграничная уверенность удивительно шла ей. Для себя Чуя заключил, что, возможно, они бы смогли подружиться. Если бы только не было так много ядовитой насмешки в этом ее: «Отличный удар».       «Отличный удар», — прошелестела она, когда Чуя, не напрягаясь в общем-то особо, уложил их лидера на обе лопатки. Его буквально осыпали ненавидящими взглядами. В королевстве бездомных детей действовал свой свод правил. Вероятно, согласно этим законам, дерзкого чужака, бессовестно воспользовавшегося гостеприимством молодых бродяг, должны были вышвырнуть за стены овечьей крепости.        — Может, я не очень-то и хочу идти с вами, — проговорил наконец он.       Девчонка хихикнула.        — А тебе есть, куда податься?       Чуя снова посмотрел на нее. В темных глазах плескалась удивительная серьезность. Почти что стальная. Не у каждого увидишь такую в двенадцать лет.       Он вздохнул.        — Некуда.        — Ты совсем дикий.        — И не боишься? Вдруг укушу?        — С тебя хватит на сегодня драк.       И что за поучающий тон!        — Взрослую из себя не строй, — огрызнулся Чуя. — Я, может, и дикий, но зато сам себе хозяин. Хозяин своей судьбы.       «Неправда», — снова ухмыльнулся Арахабаки. Чуя скривился. «А ты вообще заткнись!»        — Ого! — только и сумела выдать Сахарная Вата. Она была умненькой девочкой, раз так предусмотрительно держала дистанцию. Ей не было известно обо всех причудах огненного бога, о таком вряд ли кто-то мог догадаться, находясь в здравом уме, но девчонка будто бы чувствовала, что бдительность терять ох как опасно. Особенно теперь, когда противник притих и не рвался в бой.       Помолчали еще. Она поправила розовый локон, упавший на лоб, снова прикоснулась к браслетику и тихо спросила:        — Так ты правда ничего не помнишь о себе?       Раз в третий, честное слово. Чуя нахмурился.        — Ну да. Какие-то проблемы?        — Это странно! — заявила девчонка.        — Так уж вышло.        — Ни капельки не помнишь? Ничего? Скажем, кто твои родители или типа того. У тебя ведь не может совсем не быть семьи.        — Я сам по себе, — хрипло произнес он.       Ее глаза улыбнулись — на пару мгновений. Теперь-то Чуя заметил, что глаза у нее вовсе не темные, как казалось раньше, а тоже какого-то неправильного цвета. Вишневые, что ли. Чересчур много сладости. Как бы не стошнило.       Девочка уселась рядом, скрестив ноги. На голых коленках, торчавших из-под юбки, чернели некрасивые, жуткие ссадины.        — Может, это амнезия?        — Чего?!        — Потеря памяти. Ну, знаешь, ты не можешь даже вспомнить, откуда ты взялся. Откуда у тебя эта сила.        — Не так уж и важно.        — Семья — это важно.        — Поэтому ты живешь на улице, да? У тебя ведь нет никакой амнезии. Почему ты не со своей семьей?       Неожиданно она толкнула его в бок. Кулачок оказался сильным — Чуя охнул от внезапной боли.        — А вот это не твое дело, как ты говоришь. Моей семьей стали Овцы. Это все, что тебе следует пока знать, подкидыш.        — У меня есть имя, — ощетинился Чуя.        — У меня тоже, но ты, кажется, не стал себя утруждать, чтобы его запомнить.        — Я сожалею.       Он врал. Даже в голосе не было слышно ни капли сожаления. Лишь жалкие попытки уколоть в ответ: овечка задела за живое и явно торжествовала, глядя на результат.        — Какой же ты дурак. Если бы у меня была такая же способность, как у тебя, я была бы только рада помогать другим. А ты так и останешься «сам по себе». На веки вечные.       В груди полыхнула обида. Чуе вдруг захотелось выкинуть что-нибудь недопустимое, взорваться, накричать на эту розовую девчонку, срывая голос, может, даже припечатать к стенке, выпустив на свободу разгневанную способность. Он судорожно сглотнул. На веки вечные.       На веки вечные наедине со своим проклятием.       На лбу выступили крупные капли пота, заскользили по коже. Дрожащей ладонью Чуя вытер лицо.        — Примете, что ли? — несмело спросил он. И замер.       Девочка улыбалась. Настоящей искренней улыбкой, настолько светлой, что тоже хотелось растянуть пошире губы, расплываясь в улыбке в ответ.

***

      В горле горит. Будто полоснули раскаленным лезвием. Чуя задыхается, пытаясь прокашляться, кожа не шее, кажется, вот-вот лопнет — настолько сильно вздуваются воспаленные сосуды. Язык не ворочается — точно наждачная бумага во рту. Руки вымученно шарят в темноте. Где-то на прикроватной тумбочке стоит-таки тот самый жизненно необходимый стакан с водой.       «Юан-чан», — пульсирует в висках.       Чуя напрочь забывает про способность, рискуя навернуться с койки. Лицом в пол. Вода холодная-холодная, каждый глоток пробирает до дрожи. Чуя крепче сжимает в ладонях скользкий стакан.       Мучительно медленно тянутся секунды. Стрелка часов идет тихими шажками, тащит, тащит за собой время. Еще одна ночь в лазарете. Еще один меткий мстительный удар неугомонного бога.       «Я должен вернуться. Как можно скорее».       Время ползет вперед неспешно. Но далеко уже ускакало с тех самых пор, когда, собирая изрезанными пальцами осколки разбитой короны, поклялся он раз и навсегда из памяти вычеркнуть прошлое — чтобы было хоть не так больно. Пожелтевшие страницы обратились в пыль. А его персональный демон от него никуда не денется. На веки вечные, помнишь, Чуя? Хрена с два растворится он в омуте прошлого. Арахабаки, чертов Арахабаки, живее всех живых. Разве такого вытравишь?       Боль отдает мгновенной слабостью по всему телу. Чуя шипит, прикусывая язык, вторым голосом гудит обессилевший бог, выплеснувший всю энергию, всю свою колоссальную силу на красивые, живые сны, пропитанные болью. Такие точные, ни малейшей детали не упущено.       Ты так и останешься. Сам по себе. Один против своего демона.