Демону хочется жить

      Шрамы — это вообще-то довольно сексуально. Ну, если так задуматься. Особенно, если боевые, а не так, как было обычно у Дазая, увлеченно кромсавшего свои худющие руки в мясо. Иногда он просил помочь ему с бинтами. Если Чуя был в хорошем настроении, что бывало, впрочем, крайне редко, то действительно помогал, недовольно цыкая под нос и бурча невнятные ругательства. Тогда-то и разглядел, что именно всегда скрывалось под слоями бинтов. Не нужно было быть великим детективом, чтобы знать наверняка: Дазай резал себя сам, и в этом ему явно никто не помогал.       Мерзость та еще. Чуя тактичностью не отличался (во всяком случае, по отношению к Дазаю) и говорил ему прямо, что он редкостный уродец. К сожалению, Дазай знал оскорбления и позаковыристее, чем мгновенно доводил до точки кипения. Он никому бы не позволил материть свои шрамы. Даже Чуе. Особенно Чуе.       Чуя откровенно считал Дазая хиляком и уверен был в том, что и отметины, полученные в бою, на нем бы смотрелись как седло на корове. Рваные линии на собственном теле, швы, оставшиеся от многочисленных операций, глубокие порезы от осколков, прошедшихся по плоти, были для Чуи в какой-то степени родными. Ненавязчивое (и безумно неэстетичное, но что уж поделать) напоминание, что он живой. Что живет, между прочим, самой опасной жизнью, ставя на карту все, а потом с особенной жадностью забирает выигрыш. Изрезанные плечи, усыпанные темными веснушками, и крепкая гибкая спина, через которую протягивались на всю длину незажившие еще багровые полосы, определенно играли в его пользу, когда Чуя, решив, что пора бы уже отдохнуть от всего этого дерьма, переключал режим отпетого наемника на режим героя-любовника.       О том, что шрамы украшают мужчину, ему говорили несколько раз. Несколько раз целовали в спину, вылизывая темные следы от старых ранений — от шеи и вниз, до конца позвоночника. И когда спину хотели расцарапать еще сверх того, но уже аккуратными девичьими ноготками, Чуя совершенно не был против.       Может, он смыслил во всем этом не так много, но самолюбие иногда захлестывало с головой. Ну и как тут устоишь вообще, когда тебе томно шепчут на ушко, какой ты сильный и невъебенно горячий? Чуя сдавался обычно быстро и просто пускал все на самотек, плавился в умелых ладонях. Было как-то абсолютно плевать, что наутро он даже не вспомнит имени той девчонки, которая заставляла его чуть ли не задыхаться от восторга.       Он не скрывал свои шрамы. Он носил их с гордостью. Он восхищался самим собой — в пределах разумного.       Когда Чуя чувствует на себе ледяной взгляд, он даже не сразу понимает, что что-то не так. Шрамы украшают мужчину. Разве стоит вообще злиться на то, что снял он все пластыри и размотал бинты? В конце концов, срок заключения подошел к концу. Он заслужил наконец вырваться в мир живых из ненавистной больничной коробки. Пусть и темнеет немного перед глазами и щиплются больно вспыхнувшие искры, когда он вываливается с голой грудью на ночную прохладу и чуть ли не замирает столбом среди бесконечно знакомых и бесконечно далеких небоскребов. Голова кружится совсем чуть-чуть. Прощай, клетка! Отдыхай, Порча! «Мы еще долго-долго не увидимся…»       В автомобильном салоне так и пышет жаром (может, просто кажется так оттого, что зимние ночи все же морозные, и в расстегнутом пальто бегать по улице после недавней выписки — затея чертовски плохая), и у Чуи перехватывает дыхание. От возбуждения он оглушительно хлопает дверью (прости, малышка-феррари!) и виновато скашивает взгляд в сторону.        — От меня слишком много шума сегодня, верно?       Его снова обдают холодом. Меткая ледяная молния пронизывает насквозь, и Чуя понимает, что где-то он все-таки умудрился накосячить.       В машине тепло, и великолепная Кое, устроившаяся на кожаном сидении с элегантностью царицы, осторожно распахивает пушистую шубу. Мягко режет по глазам блестящая вспышка нежного розового шелка. Складки одежды тревожно шуршат.       Тщательно выверенный бесстрашный образ Чуи разбит на кусочки. Он снова ловит себя на том, что сестрица Кое, прекрасная до невозможности, за какое-то несчастное мгновение может охладить его пыл и заставить почувствовать себя неумелым потерянным ребенком. Опять провинился? Да что ж такое-то!       Кое прячет лед своего взгляда под длинными ресницами и не говорит ни слова. В душу забирается тревога.       «Вам больно смотреть на мои шрамы, сестрица? Скажите лишь слово, и я скроюсь с глаз долой. Только не надо издеваться…»        — Кое-сан?       Да, вот так. Сестрица обычно сразу же пламенеет, стоит лишь назвать ее по имени. Чуя чуть ли не лопался от гордости, зная, что он принадлежит к тем немногим, кто удостоен права называть ее вот так. В особенные моменты, конечно же.       Он неотрывно смотрит на ее черные ресницы и мягкие нежные веки, на которых растушевано теплое искрящееся золото.        — Сказала бы, что я скучала, но ты этого не заслуживаешь, Чуя-кун.       В горле моментально становится больно-больно — словно начала душить пойманная по неосторожности колкая простуда. Чуя встревоженно сглатывает. Глаза у него неосознанно начинают бегать. Все ведь… нормально было, разве нет?       Смутное подозрение медленно заползает в разум. Все это время он делил одиночество с чужим диким кохаем и парочкой испуганных медсестер. Почему же сестрица не пришла навестить? До этого ему казалось, что так и должно было быть: ну не пристало прекрасной даме залезать в такое захолустье! А теперь-то… За что она ему мстит?        — Сестрица! — вырывается из глотки.       Кое медленно приподнимает веки.        — Скажешь, что я несправедлива?        — Не наносите мне рану вашим равнодушием, — Чуя искренне пытается вернуть себе все те навыки флирта, которым он был обучен, собственно, самой Кое. Выходит неумело. Отвык совсем от общества прекрасных дам, пока приглядывал за дазаевским щенком.        — Я и так был ранен неоднократно, — зачем-то добавляет Чуя. И попадает в десяточку. Кое прикрывает губы ладонью. «Скрывает усмешку!» — тут же догадывается Чуя. Усмехается она наверняка очень горько.        — Ты безрассуден, Чуя.        — Что?        — Иногда я забываю, что в вас обоих слишком много ребячества, — задумчиво произносит сестрица. «В вас обоих» — это определенно про него и Дазая. Чуя недовольно кривит губы.        — Вы злитесь из-за Порчи, верно?        — Я? Злюсь? Нет, милый, ты, видимо, забыл, какова я в гневе. Скорее, ты меня расстраиваешь. Голова на плечах у тебя вроде как есть, так в чем же дело? И не спихивай вину на Дазай-куна. Ты сам в состоянии оценивать свои силы и способности, чтобы идти у кого-то на поводу.        — У меня не было выхода, — сдавленно говорит Чуя. — Признаю, может, немного не рассчитал. Но я ведь и сам поплатился! Сколько времени мы с вами не виделись? В первые дни я даже не мог нормально дышать…        — Замолчи.       Чуя вздрагивает. В голосе Кое отчетливо слышится сталь. Кажется, чувство вины медленно начинает разрастаться в груди. Может, он действительно не всегда вовремя находит мозг. А что вы хотели? Тут любой с ума сойдет, с Дазаем-то.        — Я прошу прощения, — глухо говорит Чуя. Когда тебя затыкают, это не очень-то приятно. Особенно, когда уже почувствовал себя победителем и хочешь сполна насладиться долгожданной свободой.       Но все-таки Кое, а не кто-то другой забирает его из лазарета. Все-таки Кое, хоть и нахмурившись, но спокойно следит за его движениями с какой-то… заботой? Чуя свято верит в то, что вскоре она оттает. Возможно, теперь уже не прокатят печальные глазки. Нужно брать искренностью. А что еще важнее — искренним раскаянием.        — Вы еще дети. Не спорь. Вам лишь бы поиграть в войну, покрасоваться друг перед другом. Ну, разве я не права? Ты часто забываешься, Чуя. Игры закончились — вы уже на войне. А оттуда не все выбираются живыми.       Чуе не остается ничего кроме как снова повторить — далеким, совершенно чужим голосом:        — Прошу прощения.       Если бы Кое была в хорошем настроении, то, возможно, потрепала бы его по волосам или приказала бы в знак извинения (или подчинения) поцеловать длинную изящную кисть руки. Чуя ловит только новую усмешку.        — Я подумаю, стоит ли тебя прощать.        — Как скажете, сестрица.       Она глубоко вздыхает. «Эй, ну я ведь не настолько плох! Зачем такую драму устраивать», — обиженно хмурится Чуя.        — Иногда я совсем тебя не понимаю, Чуя-кун.        — Я цепной пес мафии, — неожиданно отвечает Чуя. Он не сразу соображает, откуда он выцепил эту цитатку. Потом только доходит, где он слышал эту чертовски неудачную шутку.       Проведать пацана потом или не надо? Справедливости ради, полномочия Чуи уже завершились. Примерно на том моменте, когда выяснилось, что к Акутагаве в палату бегает сестренка. Искренний энтузиазм девчонки был явно поценнее тех жалких попыток завоевать дружбу (или хотя бы что-то, отдаленно напоминающее доверие), которые все-таки упорно не хотели выходить у Чуи из головы. Почему-то казалось, что это того стоило.       «Все, хватит! Пусть им теперь занимается Дазай». Дазай, который с неделю не отвечает на звонки и сообщения. Дазай, при упоминании которого молодые врачи испуганно трясли головами… а у Акутагавы-куна загорался дикий огонек в воспаленном глазе. Дазай, о котором все еще ни хрена не известно. Жив он там вообще, нет?        — Сестрица… — подает голос Чуя. Стратегия, конечно, не лучшая, но попытать счастья стоит.        — Дазай не возвращался?        — Дазай?       Голос у сестрицы подрагивает. Кажется, вот-вот рассмеется, но Чуя выучил ее уже хорошо. Сестрица достаточно раздражена. Достаточно встревоженна.        — Разве он не твой напарник, Чуя?        — Он бы с огромной радостью бросил меня в окружении врагов. И я, если честно, удивлен, что он до сих пор так не сделал.        — Дазай-кун не вернулся с задания.        — Что?       Неужели… Наконец-то нашел свою мечту? Чую прошибает до холодного пота. Нет, нет, это не должно быть вот так. Он же… Живучий, тварь такая. Он воскресал тысячи раз, оставался в живых, когда люди в разы лучше него дохли как мухи.        — Не вернулся? То есть… Совсем?       Возле губ Кое появляется суровая складка.        — Не болтай ерунды. Пока не вернулся, Чуя. Думаю, ты знаешь его лучше, чем я. И понимаешь, в чем тут дело.       «Если бы только он мне докладывал…» Цепь, затянувшаяся было на сердце, чуть ослабляется. Если даже тело Дазая гниет в какой-нибудь сточной канаве, Чуя точно не должен чувствовать своей вины. Он-то сделал все, что мог. Да, не было его рядом… Потому что он и правда, мать вашу, выбыл из игры. Возможно, на слишком уж долгий срок.       Чуя упрямо качает головой.        — Он вернется, — произносит он сквозь зубы. — Даст какой-нибудь знак.       Меньше всего хочется думать о том, что гениальный Дазай уже просчитал чересчур продолжительное отсутствие. Поэтому и спихнул на него своего щенка. Но Чуя, к сожалению, не гений.       У этого ушлепка вполне может быть острейший ум на планете. И при всем этом — поразительная небрежность, которая уж точно бы позволила ему скинуть на плечи Чуи слишком много проблем. «Я разгадывать тебя должен, Дазай?»       Настроение, мигом упавшее вниз, тихо отмокает в луже. Все, Чуя, ты уже отдохнул. Изволь теперь снова переживать за каждый новый шаг.

***

      Дазай возвращается. И это как чертов гром среди ясного неба. В глубине души бушует буря, но рот как будто наглухо запечатывает. Чуе катастрофически не хватает воздуха и ругательств.       В голову начинает лезть всякая бредятина. Вроде бы и запирал дверь кабинета на ключ. Изнутри. Вроде бы… Никто внутрь просто так попасть не мог. Разве что призрак какой. Или эспер с подходящим даром. Локти будто бы вмерзают в похолодевшую вмиг крышку стола. Чуе глаза поднимать не хочется. Он чуть ли не макушкой чувствует это давящее чужое присутствие. Мысли плутают — хочется блевануть.       «Вот ведь… Дожили. Уже на собственной территории не могу быть в безопасности». Кулаки на автомате наливаются алым, но родной кабинет в родном штабе разъебывать жалко.        — Привет, напарник.       Чуя вздрагивает. Ну точно. Дазай!       Он вскидывает голову резко, надеясь увидеть самого мерзотного монстра — все равно намного лучше, чем воскрешение из мертвых этого придурка. Худой демон в неизменном черном пальто хуже в тысячу раз всех ночных кошмаров, вооруженных когтями, клыками и щупальцами. Дверь жалобно скрипит.       Отчего-то Чуя все никак не решается посмотреть Дазаю в глаза. Как будто увидит вместо привычного хитрющего карего глаза окровавленную дырку.       Дазай легко проходится по комнате — в ритме вальса или как там говорят. «Чего ты пританцовываешь, мудила?» Судя по походке, судя по голосу, судя по этому самому обычному Дазаю (словно и не пропадал на не пойми сколько времени), никаких новых ранений. «Бессмертный ты, что ли?»       У Чуи потеет шея, и это начинает его злить.       Дазай спокойненько подходит к вешалке и тянется за шляпой.        — Руки прочь, дылда!        — А? Ты какой-то недружелюбный, Чуя-я-я.       Тянет его имя так, что аж кулаки чешутся с новой силой. Вот бы вломить как в старые добрые времена. Но жалко столик красного дерева и винтажные темные обои. Не сегодня, Порча.        — Вообще-то в шляпе сидеть в помещении не очень вежливо. Так я избавлю тебя от этой ужасной привычки.        — На место положил, — почти что шипит Чуя. Шляпа действительно уже у Дазая в руках. Длинные пальцы методично постукивают по полям.        — Ты совсем не скучал? — недоуменный взмах ресниц. Бесишь, бесишь, как же ты бесишь!        — Мать твою, Дазай, — выдыхает в конце концов Чуя. — Это точно ты, а не твой труп?        — Трупы не разговаривают, партнер. И тем лучше для тебя, иначе бы тебя уже давно посадили в клетку.        — Ублюдок…        — Взаимно, Чуя.        — Лучше бы ты сдох.        — А вот тут я с тобой согласен, — Дазай вертит шляпу в руках и — слава богу! — все-таки водружает обратно на вешалку. — Но вражеские пули ко мне были милостивы, а мою личную отраву у меня кто-то выудил из кармана пиджака. И вот я снова здесь — все такой же потрясающий и готовый выводить тебя из терпения. Как тебе перспектива, а?       Чуя остается неподвижным. Разумеется, хочется сбавить уже напряжение, вытолкать провокатора за дверь и мешком с костями осесть в кресле, переваривая «долгожданную» встречу. Кажется, что и так они с Дазаем знают друг друга как облупленных… Да только именно, что кажется. Хрен поймешь, что на уме у Дазая. На это не хватит и вечности. Чуя отважно берет себя в руки.        — Прежде чем ты съебешься из моего кабинета, — он изо всех сил старается звучать устрашающе, но голос хрипит, — ты преподнесешь мне на тарелочке готовый отчет о своих странствиях. Или я выбью его из тебя при помощи гравитации. Усек?       Забинтованные ладони Дазая тут же высовываются из длинных рукавов пальто.        — Понял я, понял! — Дазай непринужденно машет руками, так, будто речь-то совсем о пустяках. Чую это ну просто не может не злить.        — Я подготовил тебе отчет! Только не горячись, Чуя! Свеженький! Все в точности так, как ты любишь.       С ловкостью иллюзиониста Дазай распахивает ненавистное пальто, заляпанное грязью (нет чтобы почистить, в конце-то концов), и вытаскивает из кармана брюк несколько листков, свернутых в трубку. Такой себе отчет. Явно какая-то злая шутка или очередная чудовищная провокация, на которую Чуя вот-вот купится и надает потом Дазаю новых тумаков. Пальцы в перчатке недоверчиво берут протянутый свиток. На коленке накорябал, наверное, пока трясся на заднем сидении своей личной тачки с личным водителем.        — Прочти, — говорит Дазай. С напускной веселостью. Чуя определенно в глаза ему смотреть не будет. Знает прекрасно, что увидит там черную бездну.       На белых листах нацарапан текст от руки — нетвердым почерком Дазая. Ну точно, наспех писал. Стал бы он париться для Чуи!       Глаза наскоро пробегают по кандзи.       «Акутагава Рюноске, шестнадцать лет…»       Чуя не выдерживает. Листки тут же оказываются смятыми в комок. Дазай ловко уворачивается от удара, но во второй раз спастись ему уже не удается. Стальной хваткой Чуя вцепляется ему в горло. Так, что руке становится больно. Знакомая история, ха? Дазай получает удар по колену и, согнувшись пополам, оказывается припечатанным к стенке.        — Это некролог? — чужим голосом спрашивает Чуя. И чувствует эти омерзительные мягкие дазаевские пальцы на своем запястье.        — Ласковее, Чуя, — хрипит Дазай, — постыдился бы этих стен.        — Черта с два! — глухо рычит Чуя. — Что это, блядь, такое?        — Прочитай хотя бы, умник.       Дазаю говорить тяжело, оно и понятно — когда тебя яростно душат, слова из глотки выдавить можно лишь с громадным трудом.        — Прочитай, — упрямо повторяет Дазай. И с облегчением выдыхает, когда Чуя разжимает хватку. Он тут же сползает на пол и тихо, но долго-долго кашляет в ладони.       «Можно было и не так сильно, Чуя», — вещает голос совести.       С совестью Чуя категорически не согласен.       Строки, выцарапанные неаккуратной рукой Дазая, заезжают одна на другую, но разобрать текст на мятых листах, в принципе, можно. «Отчет», разумеется… У Чуи пылают скулы от злости. Текст все никак не хочет перестать расплываться.       «Акутагава Рюноске, шестнадцать лет… Дай угадаю, Чуя, ты подумал, что это заключение о смерти, верно? Хотел бы я написать, что он еще нас обоих переживет, но это была бы неудачная шутка.       Я ненавижу отчеты, но тебе вообще-то положена благодарность за то, что ты верным сторожевым псом следил за моим учеником. Признаться, я удивлен: никто из вас не наломал дров в мое отсутствие. Видимо, ставить вас в одну упряжку иногда бывает полезным. Но хватит лирики.       Можешь считать меня тираном — твое право. Но тогда Акутагава-кун закрыл меня своим телом по своей воле. Я не приказывал ему — он просто бросился в самое пекло. Мафия чуть было не потеряла Расемона, а я — своего кохая…»       Чуя шумно выдыхает, перелистывая страницу. Дазай наверняка усмехается. Режет этой усмешкой по живому.       »…Знаешь, вы все же сходитесь во взглядах на меня. Оба так самозабвенно вытаскиваете меня из передряг даже тогда, когда я не прошу. В особенности тогда, когда я не прошу. Это раздражает, Чуя.       Однако ты поработал на меня. Умничка. Благодарить тебя я тоже ненавижу, поэтому буду рад, если ты сожжешь этот «отчет». Ты, конечно, этого не сделаешь и будешь припоминать мне до конца жизни. Но не волнуйся: я еще найду способ отыграться».        — Ты дочитал? — голос Дазая тут же прерывается кашлем. У Чуи перед глазами темнеет.        — Вон, — выдыхает он.        — Что-что?        — Выметайся, Дазай. Просто сгинь, пока я тебя не пришиб.        — Значит, ты все-таки дочитал. Спокойнее, Чуя. Я уйду. Только потом не ищи меня, если я снова пропаду.        — Проваливай.        — Эй, Чуя!       В этот момент происходит страшное: они, черт возьми, встречаются взглядами. Глаза отвел — и проиграл.       В темном глазе плещется чистейший яд.        — Ты слишком хороший для мафии, партнер. Как ты только выживаешь тут?       Он хищно прищуривается. Что, Чуя, сердечко кровью обливается от жалости? Задел за живое? А он ведь, мать его задел, еще как задел!       Под кожей шевелится взбудораженный Арахабаки. Слишком хороший? Рассказывай кому-нибудь другому! Чуя ублюдок, каких еще поискать надо. Это жалостливое сердце они делят напополам с худшим ночным кошмаром, с самым отъявленным монстром.       Чуе хочется дать Дазаю по зубам. Лишь бы не быть для него «слишком хорошим». Спасителем, который вытаскивает из бездны заблудшие души. Заботливым братом, который ночами напролет следил за больным ребенком с изъеденным гнилью мозгом и продырявленным сердцем.        — Все просто, партнер, — цедит он сквозь зубы. — Демоны просто живучие.        Когда Дазай наконец уходит, кривя губы в недоброй усмешке, Чуя так и не притрагивается к настоящим отчетам. И нервно, но с таким наслаждением скуривает чуть ли не половину пачки сигарет.