Демону хочется жить

      Чуе в общем-то нравилось жить. Всегда нравилось. Был бы он таким же занудным и мрачным как Дазай, у которого постоянно наготове были едкие фразочки, стилизованные под классику, о том, как же бесполезны и этот мир, и жизнь в нем, то вряд ли бы протянул долго. Вряд ли бы выжил на улице. Вряд ли бы выжил в мафии (это было задачей даже потруднее). Может, эта любовь к жизни была своего рода конфетой-обманкой, чтобы заесть мерзотно-горькую пилюлю. Но если не думать о прошлом, то жизнь определенно имела свои сладости. Терпкое вино, искрящиеся тысячами огней небоскребы в ночной черноте, гладкие, блестящие бордовые бока драгоценного байка, ветер в ушах, пьянящий вкус свободы, дорогие шмотки, лакированные туфли, которые и надевать-то жалко было (Чуя бегал в кроссовках, наверное, с полгода). Бриллиантовые серьги в ушах у Кое, сверкающей нитью касавшиеся обнаженного плеча. В этой жизни иногда было столько всего хорошего, сводящего с ума (тоже по-хорошему), что Чуя с наслаждением впитывал каждый миг. У него было не так много воспоминаний. Хороших — так тем более. Хотелось не просто запечатлеть, а буквально вырезать в памяти, выцарапать ножом что-то такое, от чего и сердце забьется чаще, если потребуется вдруг срочная реанимация.       Что-то такое, что можно будет раз за разом прокручивать в голове, когда подстреленный Дазай, пьяно пошатываясь, будет оттягивать руку, оставляя следы вишневой крови на белых рукавах рубашки, и, показывая окровавленные зубы, монотонно вещать о том, что вот так они и встретят свой конец — быть может, не совсем красиво, но зато вместе. Этого ты хотел, Чуя? А ты ведь так рьяно выступал против двойного самоубийства. Ну-ну.       И Чуя, взвалив напарника на плечи (и превозмогая огромное желание бросить его прямо под обстрелом), тихо матерился сквозь зубы, прокладывал им путь — подальше от входа в Ад. В том, что никто из них не попадет на небеса, сомнений не было.       Пот тонкой холодной струйкой бежал по грязной, почерневшей шее. Чуя ругал Дазая и со свойственной ему простоватой грубостью просил не умирать раньше времени.        — Волнуешься за меня? — Дазай обычно едва ворочал языком, но сил почему-то хватало и на улыбку, и на издевку, и на подробное изложение всей его мрачной философии, накопленной за юношеские годы.        — Не дергайся ты! Только попробуй отключиться, дерьма кусок!       Дазай затихал буквально на пару мгновений. Их вполне хватало на то, чтобы уже определить для себя, что все, Дазай затих навсегда. Но об этом Чуя старался не думать.       Гудящая голова, которую, казалось, всунули прямо в пламя или в кипяток, соображала медленно, но все равно он находил в себе силы для того, чтобы вызвать из памяти это свое спасение. Чудодейственное средство, которое вмиг заставляет любить свое существование.        — Если сдохнем сейчас, я тебе этого не прощу, — упрямо говорил Чуя. Он был уверен в том, что Дазай пытался рассмеяться, но получался только тихий хрип.        — Тебе, кажется, все мозги отстрелило. Хотя было бы еще что отстреливать…        — Я хотел съездить в Токио на выходные. И я, блядь, съезжу в этот сраный Токио. Уяснил?       Здоровый глаз Дазай так и норовил утонуть в глубине огромного бордового синяка. Опаленные ресницы мелко вздрагивали. Больно, наверное, вот так, прямо по глазам… Только Дазай, сколько бы Чуя не силился вспомнить, кажется, и вовсе никогда не плакал. Даже от самой лютой боли.       Он, можно сказать, и так был воплощенной болью, искусно выискивая способы, которые могли бы заставить страдать и других, и его самого. При этом он, разумеется, нагло врал о том, что боль ненавидит. Чуе иной раз даже смешно от этого становилось.       Арахабаки, который исправно тек по венам, любил эту жизнь не меньше. Может, именно он и привил Чуе тот самый голод. Голод, который заставлял идти вперед, в кровь сбивая стопы, жадно впиваться в добычу. Убивать, чтобы жить.       «В один присест сильный слабого съест». Эта присказка точно бы пришлась по нраву огненному богу, страдавшему от голода. А еще от недостатка свободы. Хотелось на волю… А кому бы не захотелось? Но нет, заперли в теле какого-то мальчишки. Несправедливость в высшей степени.       Чуя любил иначе, при этом инстинктивно боясь обозвать все это «любовью». В любви определенно не последнее место отводилось привязанности, а привязанность была чертовски больнючей штукой. Чуя отлично выучил это. Если бы его попросили дать совет молодому поколению (сам он в свои почти восемнадцать иногда считал себя чуть ли не стариком), то, возможно, первым, что он бы выдал, глядя в глаза желторотых юнцов, было бы «не смейте привязываться».       Вторую аксиому этой непростой жизни, пропитанной кровью и насквозь пропахшей порохом, для себя он тоже определил довольно четко. Это был его негласный свод законов. Правила жизни Накахары Чуи. Издано под редакцией бога разрушений (он же Арахабаки, он же Порча, он же Кровавый Мудила).       И именно это правило (любимое, на самом-то деле) он вдруг почему-то решил поведать разломанному маленькому монстру.        — Игра стоит свеч, — с неожиданным приливом полного, тотального доверия говорит Чуя. «Сколько раз этот цуцик пытался прирезать тебя? Где гарантия, что он не питается ненавистью к тебе? Он ведь так хочет поскорее стать сильнее…»       Голос разума все же слабнет. Похуй. Чуя знает, что такое «держать дистанцию». Будьте спокойны, он не вляпается снова. Первое правило, конечно, любимо не настолько, но зато заучено назубок.       Акутагава производит впечатление пацаненка эрудированного (Дазай пару раз хвалился тем, что малец таскает у него из кабинета книги), но все равно как-то подозрительно тупо косится светлым хрустальным глазом.        — Это как так? — спрашивает он. Ну, хоть не просит прощения.        — Ты не знаешь такого выражения, что ль? Ну, как бы тебе попроще-то объяснить… — Чуя смущенно скребет затылок — привычка, оставшаяся с детства. — Так говорят… Так говорят, когда…       Красноречие его сегодня неслабо подводит. К счастью, талантливый кохай приходит на выручку, наконец-то включив свой затуманенный мозг.        — Я знаю, когда так говорят. Вы не находите это странным?       «Ты точно головой повредился, не иначе».       Чуя хмыкает:        — Странным? Это в смысле? Я не могу жизнь свою жить? Ты поосторожнее со словами, шкет.        — Я еще ничего не сказал, — глухо говорит Акутагава.        — Ну, значит, сейчас скажешь. Выкладывай, давай.       По осунувшемуся серому лицу Акутагавы все и так прекрасно понятно. Выкладывать он ничего не хочет. Отцепиться от надоедливого врага — вот что было бы для него самым лучшим вариантом. Но, во-первых, сам виноват — нечего было подпускать к себе такого зверя, изголодавшегося по общению. Во-вторых, во взглядах-то они явно не сходятся, а гордость у Акутагавы все-таки имеется. И пусть не хватит дерзости и безрассудства на то, чтобы в глаза заявить старшему, что он вообще-то не прав, зато показать свою позицию хочется. Акутагаве наверняка осточертело быть для Чуи каким-то безмозглым зверенышем. Чуя не смотрит на его руки, но почему-то знает: кулаки у Акутагавы плотно сжаты.        — Ваша жизнь принадлежит мафии, — говорит Акутагава с чувством какого-то невероятного достоинства. — Как и моя. Мы все цепные псы.       Видимо, украденные у Дазая тома были готическими романами или что-то вроде того. Каких ты там книжек начитался, что теперь вот так вот разговариваешь?       Это в общем-то грустно — аж до щемящей боли. Акутагава такой удивительно тощий, если бы не бинты-перевязки, то и вовсе бы походил на скелет. Острый безволосый подбородок, выпирающие ключицы. В этом даже нет ни капли эстетики. Больной заморенный ребенок на больничной койке. Ребенок с промытыми мозгами и проколотым сердцем, который с мрачной уверенностью проповедует о жертвенности. Маленькая жертва. Настолько жалкая, что ломается что-то внутри. Такую жертву не принял бы и ненасытный Арахабаки. Сломал бы зубы об эти торчащие ключицы.       Злиться на такую козявку, разумеется, бесполезно. Что толку силы тратить.        — Это ты цепной пес. А я человек, — поправляет Чуя. Ага. Человек. Ври дальше. Но Акутагаве всю его историю знать точно необязательно.        — Просто поверь на слово. Твое право, конечно, мне не доверять, но знаешь, Акутагава-кун, это все-таки наипростейшая истина.        — Истина?        — Угу. Так что повремени со смертью. Поживи пока. Не попробуешь — не узнаешь, каково это. Ну, или у сестры там спроси… Может, объяснит подоходчивее. Вы же с ней вместе живете, да?       Акутагава хмурится. На лице тут же проскальзывает тень. Метнет молнию или нет?        — Не переводите тему.       Чуя поднимает обе руки вверх — в знак капитуляции:        — Да понял я, понял! Не бесись. Мы же решили с тобой стать друзьями…        — Такого решения не было, — справедливо замечает Акутагава.       Чуя прикусывает кончик языка, чтобы не сболтнуть ненароком лишнее. Ну вот, пожалуйста! И чего только успел себе намечтать! Чуя стыдливо замечает, что чуть было не высказал Акутагаве что-нибудь вроде: «Хочешь, возьму тебя на горячие источники?» Или еще лучше можно: «Поехали в Токио?» В этот сраный Токио, который вечно оказывается связан с чередой каких-нибудь исключительных неудач… Наверное, отчасти именно из-за того, что регулярно он туда катается с Дазаем — с этим магнитом для катастроф и несчастных случаев.       Чуе хочется думать лишь о том, что у него вот молодость только-только начинается. Умирать-то он не собирается в отличие от некоторых. А Акутагава? Совсем же малек еще. Его бы откормить, вычистить мозг, растормошить хоть немного — может, и начнет глядеть веселее. Слабо верится, конечно, но уж точно результат будет лучше, чем они имеют сейчас. Чуе кажется, что он уже скоро блевать начнет от вида этих костей, обтянутых полупрозрачной кожей, точно пленкой.       Нет, наверное, он знатный балбес с эдаким оптимизмом. Чуя поклясться готов, что в Акутагаву и еду запихивать насильно придется. Еще и спросит: «А зачем?» С головой у пацана вообще все плохо: не он ли с искренней уверенностью в своей правоте только что доказывал, что жизнь твоя, если ты принадлежишь мафии, в принципе для тебя уже и закончена.       «А у тебя и не начиналась…» — думает Чуя. Грустно. Пиздецки грустно. Ничего тут не попишешь — Акутагава-то ему почти чужой. Это владения Дазая, Чуя. Не ходи, не переступай границу. Сторожевой пес покусает тебя, если попробуешь погладить загривок.       Шею как будто бы стягивает удавкой. Чуя не сразу понимает, что это чертов проводок от наушников, змеей затянувшийся вокруг шеи. Он кряхтит и осторожно выпутывает провод. Осторожно, чтобы не порвать.        — На.       Плеер вместе с наушниками падает Акутагаве на колени. Тот смотрит изумленно сначала на коробочку плеера, потом переводит взгляд на Чую. «Да, Дазай был чертовски прав, называя меня добряком».        — Музыку любишь?        — Не знаю.        — Сейчас узнаешь тогда.       И видя, что кохай все еще мешкает, Чуя самолично сует ему в костлявые ладони плеер.