Ace

Они шли по району Рогсвед, когда Сонхва отвлекся на проходящих мимо людей. В Дании в тот год было холодно, слякотно и мерзко. Сонхва поежился, мотнул головой и засмотрелся на девочку. В руках она держала желтый зонтик, похожий на только что вылупившегося цыпленка: парочка спиц была выдернута, а оборка топорщилась. В груди зашевелилось приятное тепло, и Сонхва сморгнул, пряча улыбку в уголках губ. Тогда Хонджун медленно опустил руку в полы своего длинного драпового пальто с вшитыми потайными карманами, там он хранил старый, выдохшийся, но все еще пахнущий солью кремневый пистолет. Хонджун пригладил его кончиками пальцев по резьбе, сунул указательный в дуло — там было сухо, как в девственнице, — большим чикнул по ударному замку. Сонхва что-то сказал ему, что-то важное, как показалось Хонджуну, но он так и не ответил. Достал пистолет и удовлетворительно повертел его в руке. — Санни, — Сонхва сморщился, Хонджун четко проследил — ему не понравилось. Это было неприятно. Руки зачесались. Никто не называл его старым именем, кроме Хонджуна, и Сонхва обернулся, чтобы спросить о том, помнит ли тот, как давал ему это название на палубе собственного корабля, но Хонджун уже считал свой пульс вслух. Сначала было семьдесят, потом семьдесят девять, восемьдесят, девяносто, девяносто пять. — Когда человек хочет кого-то убить, — пояснил ему Хонджун, — частота его сердечных сокращений увеличивается быстрее, чем при употреблении ксанакса. Как Каин убил своего брата Авеля, как Давид одержал победу над Голиафом, после поединка отрубив его голову, как Геракл в божественном безумии задушил свою жену Мегару — кто вспомнит, участился ли их пульс с той же силой и вспотели ли их руки перед тем, как заставить кого-то закрыть глаза навечно? — губы его издали противный чмок, сухой и похожий на звучание наждачки по негладкой поверхности. Хонджун облизнул губы и сглотнул. — Никто не скажет, было ли им плохо позже. Никто не скажет, было ли им хорошо в моменте. И ни один священник не скажет с полной уверенностью, что им не было удушающе страшно. Он замолчал, пока ветер слишком сильно трепал его не так давно выкрашенные в рыжий волосы. Красил его Сонхва, они встретились вечером у маленького «Лидл» на Ригтен 49, зашли и купили краску из разряда полной химозы, но с красивым цветом, потом поднялись в маленькую коморку, ту Сонхва снимал на единственные копейки, которые у него водились, сели в ванне, предварительно расстелив на пол «Экстрабладет» за сентябрь двадцать пятого года, и начали действо. Сонхва красил его методично и тщательно, а Хонджун смотрел на него через заляпанное зеркало. Чужие руки поднимали и опускали пряди, шуршала кисточка. Наверное, подумал тогда Хонджун, все может быть не зря. — Мой пульс сейчас сто пять. Как думаешь, почему? Сонхва молчал. Хонджун чувствовал, как пистолет в руке стал скользким и липким, таким, словно он держал его окровавленными руками задолго до того, как навел дуло. Детали царапали кожу ладошки. Это его не убьет, подумал Хонджун, но было приятно знать, что злость, копившаяся столетиями, найдет выход. Дробь испещрит красивое лицо рытвинами и оторвет кусок уха. Из ран начнет хлестать кровь, и это будет значить — я победил. Хонджун сморгнул. В два четких шага он оказался перед Сонхва, вцепился свободной рукой сначала в его шею, а когда не нашел в нем ни капли сопротивления, перебрался пальцами выше, дернул за челюсть и надавил на сустав с двух сторон. По инерции, взращенной годами, одним движением вжал дуло в приоткрытый рот с такой силой, что чужие зубы издали мерзкий скрип. Сонхва схватился за его плечо, зашуршал по ткани, и Хонджун почувствовал себя мерзко. Пистолет пах металлом и порохом, давил на корень языка. Сонхва поперхнулся и сжал пальцы сильнее. — Все из-за тебя, — оповестил Хонджун. Он звучал спокойно, даже немного расстроенно, словно не хотел доводить до этого. На Рогсведе это, кажется, было привычным делом, когда кому-то засовывают пистолет в рот. — Я здесь из-за тебя. Все мои проблемы из-за тебя. Как будто весь мой мир крутится вокруг тебя и из-за тебя. Ты виноват. Это ты виноват, Санни, ты виноват. Слышишь меня? Моя жизнь закончилась из-за тебя, а потом началось бесконечное существование. Ты слышишь, Санни? Что ты сделал, как ты виноват передо мной. Речь запнулась, и Сонхва легко повел ладонью, лежащей на чужом плече, и Хонджун так же легко это позволил, высунул пистолет, оборвав о кожу тянущуюся нитку слюны, уместил дуло на губах. Теплый металл царапал красную кайму. Когда Сонхва заговорил, создавалось впечатление, что он целовал его. Пистолет упирался прямо в его рот. — Стреляй, — сказал Сонхва, — он даст осечку. Сколько ему уже лет, Ленни? Но ты ее дал гораздо раньше. Уже давно дал. Ты одна сплошная осечка, я одна сплошная осечка. Хочешь правды — мне жаль, что так вышло. С нами. Вот и все. Сонхва перевел взгляд на небо. Там светило редкое и нетеплое солнце. Хонджун тоже подумал, как давно никто не называл его Ленни. Эти сраные прозвища. И рука затекла. Он смотрел на Сонхва, как тот смотрел в низкое-низкое небо, и ему казалось, что чужие глаза представляются совсем пустыми и уставшими. Хонджуну вспомнился Санни, каким он был еще там, на палубе корабля, и пусть у того Санни не было знаний, умений, он был магическим шматом беспризорничества, глаза у него оставались светящимися желанием жить-жить-жить. Пусть на матраце на рундуке, пусть с рвотными позывами от убийств и войны, пусть с ним, с его непокорным Ленни, но жить. Сейчас он создавал впечатление человека, который на увещание в смерти ответил бы «стреляй». Или «окей». Или «ну ладно». Хонджун сжал скользкий пистолет в ладони, слушал пульс в ушах и думал — это больно. Больнее прожитых сотен лет в грязной, вонючей стагнации и невозможности умереть. Он шумно выдохнул, передернул плечами, а потом убрал руку, тычущую в чужое лицо, в потайной карман своего пальто, подавляя желание заплакать. Сонхва дернулся к нему и обнял за плечи. — Мне так жаль, Ленни, — сказал ему Санни. Голос потерялся где-то в рыжих прядях. — Мне тоже, Санни, — ответил Ленни. Они молча пошли дальше по району Рогсвед, уставшие, слабые, покинутые всякой надеждой и пахнущие потом, а потом совсем незаметно опустились на холодный асфальт у проезжей части и принялись исступленно и очень правильно, очень нужно целоваться.