Ace

— Вообще-то… Хонджун проглотил другие слова в такой же котел, какой вылизывал последний час и будет вылизывать последующие два; интонацию съело эхо бронзы, и Хонджун разозлился на весь мир за то дерьмо, которое случилось с ними сегодня. Даже надроченного на упокой Хонджуна в разного рода случаях Розье не было достаточно, чтобы остановить того от неизбежной драки с Эйвери — следствием идущего от факта увиденного, голой правдой. Себастьян жевал медовую халву, ее прислала младшей Трэверс ее домашняя кухарка Нэннеке прямиком из Шотландии, и они припеваючи разделили жорово на компанию, и Хонджун тоже облизывал губы — и после пары ударов Себастьян поперхнулся, а Хонджун расплевал половину на стол. За пять минут до этого Эйвери сказал «ха-ха, смотрите, Хонджун, кажется, сделал предложение соплежую». И это умненький Эйвери-то! Смешно не было. Хонджун увидел материно колечко на пальчике грязнокровки и понеслось. Сонхва тоже орал где-то сбоку, но Хонджун ощущал это каким-то жестким постфактумом, словно догоняясь, и потом Макгонагалл поснимала со Слизерина баллы. На это было совершенно похуй. Хонджун все равно не успокоился, пока не расхреначил Эйвери нос, а Розье скулу, и пока его не оттащили — сначала взбесился, а подумал позже. В чем проблема? Но проблема все же чувствовалась. И смешно все еще не было. — Да что с них взять, если в башке только бармаглотов сблев, ну так, поприкалываться решили и не получилось. Еще как миленькие прибегут вылизываться: ой, ну ты же сам нанюнил, да, ты первый начал со всем этим. Завтра посмотрю, как вмазал. Бедный Эйвери. Хлюпик в подштанниках. Или они подчищают за собой прилично, или хоть бы умели додавить, не знаю, чтобы до чего-то стоящего, а на говно изойтись и унылое ебло скорчить — это каждому первому подавай, — Хонджун прозаически вел самые умные разговоры сам с собой и своей тряпкой; под тряпкой он, конечно, подразумевал половую, а не Сонхва, хотя параллели проводились по наитию крови, но не забавляло. Сонхва оттирал грязь с превеликим удовольствием. Лицо расплывалось в пузатой поверхности котла. — Или меня поставить в известность. Лучше все и сразу. Разве я неправ? Смотреть на котлы ни сил, ни желание у Хонджуна не осталось, и он устало похрустел костьми, распрямляя скрюченный позвоночник, с которым Сонхва имел честь общаться последний час. Метафоричная мишень между лопаток припекла точкой отсчета его взгляда, не больно, но затюкивает до состояния невменоза, а с рефлексами у Хонджуна было все хорошо — с ними одними, наверное, потому что с башкой своей у него все очень и очень плохо. Черная ткань школьных слакс натянулась и средняя широкая мышца, и прямая мышца бедра, и портняжная мышца заскрипели от натуги, и только бедренная кость почему-то не лопнула пополам, когда Хонджун запрыгнул задницей на парту. — Прекрати пялится, ради Мерлина. Нет у меня никаких объяснений сейчас. Как появятся, может и поговорим. Пальцы по памяти нашли артерию на запястье, Хонджун и порывался посчитать пульс: раз-два-три, потом девять-десять-одиннадцать, но сбился на втором десятке, хотя стрекотало по привычке под сотню, забил болт и снова посмотрел на соплежуя Сонхва. Даже если он его помнил, виду подавать не хотел, много чести. И так все в итоге стало похожим на то, словно Хонджун защищал его честь — не приведи господь, конечно же. — Дурацки все получилось, да, С-о-н-х-в-а? Сонхва вяло повернулся в сторону Хонджуна и недолго, но пронзительно вглядывался в его лоб; не слушал, что он говорит. Молча, как это обычно и бывает с Сонхва, переваривал свое совершенно непереносимое унижение. Скреб долбанный котел тряпкой, чувствуя, что ладонь вот-вот необратимо закровит. Ужасные письма, жестокие мрази, Хонджун, с которым он уже столько всего нафантазировал. Это падение было таким стремительным. Нет, а на что Сонхва надеялся? Что он и правда любит? Что они что?.. Тайно поженятся? Поэтому Хонджун присылает свое фамильное колечко? Доказать свои чувства из предыдущих писем? — Да кому ты нужен, пялиться еще на тебя, — Сонхва покоился на Хонджуна исподлобья, такого рокового, спокойного, гребаного капитана команды по квиддичу, сидящего перед ним на школьной парте вместо того, чтобы искуплять свои грехи магловской работой. — Ай. Ладонь все-таки неосторожно рассеклась о жесткий край, физическая боль принесла небольшое облегчение, однако Сонхва все же инстинктивно схватился за нее. Минута тишины. Сонхва чувствовал, что собственное сердце вот-вот бы выскочило из груди. Хонджун хмыкнул в ответ на происходящее. — По-дурацки, да, тебе, лучше знать, это же не ты стал посмешищем у всех факультетов, — Сонхва смерил Хонджуна колким взглядом, стоя напротив. — Так это совсем не ты писал мне те письма? Они были чрезвычайно паршивые. А кто тогда? Хонджуново благостное, будто даже сочувствующее ему выражение лица, словно Сонхва — его безвредный и умственно отсталый домовик. Бесило. Хонджун еще раз громко и весело фыркнул на праведный гнев школьного нюника. Конечно, Сонхва не был нюником на самом деле, но Сонхва был грязной крови и того предельно достаточно, чтобы вытирать ноги Слизерину. — Мобилиарбус, — тряпки, брошенная Хонджуна и Сонхва, оставленная в недотертом котле, быстро начали чистить медные пузатые стенки от прилипших слизней и засохших пальцев троллей. Конечно, им опять влетит, если об этом узнает Макгонагалл, но Хонджуну в общей перспективе на это все равно точно так же, как на сводку погоды на ближайшую неделю. Проще сказать, за что ему еще не делали выговор, чем то, за что отправляли сову в родовое логово. — Ну ты заладил визжать. Как будто в первый раз. Это не я облажался. Н-е-я, — Хонджун выдавил последнее совсем некрасиво, словно пытался оправдаться перед Сонхва, и это его мельчающе сконфузило. — Хочется покричать еще на минус двадцать баллов, так это на сто восемьдесят и ровненько по коридору, Эйвери только тебя и ждет, а то руки вытереть не об кого. Вперед! Хотелось, чтобы прозвучало безучастно, а вышло так, словно Хонджун опять небезразличен. Странности в жизни Хонджуна прозаично вели свое начало с гипотезы Эйвери о том, что дружба в сегодняшнем дне слишком недооценена. Они сидели под палящим солнцем на заднем дворе поместья, Трэверс заколдовала ложку, и та подносила к ее рту таящее мороженое; Розье и Гринграсс мочили щиколотки в пруду с рыбами, а Эйвери важничал Хонджуну под растянувшейся от дерева тенью. Им тогда то ли тринадцать, то ли четырнадцать, и все действительно кажется порой беспроблемных «молочных зубов». «Понятие дружбы сейчас словно тень былого. Неприкаянное. Уже давно забытое ощущение принятия». Конечно, Эйвери говорил что-то менее умное и более детское, но Хонджун всю свою сознательную жизнь слушал Себастьяна так, словно тот декламировал ему как минимум Киплинга, и поэтому важно кивал в ответ, хотя в ту секунду мало понимал, о чем вообще речь. В обширных комнатах поместий, в узких кишках коридоров или на растянувшихся садовых лабиринтах мэноров не находилось места ни простым радостям, ни искренним отношениям. В распоротом шве едва приоткрытых дверей, в спрятанных за магическими замками темных подвалах, в пустом, обглоданном детским интересом полом факте уже существующего задолго до их рождения — Хонджун наблюдал, как лепится окружающий его мир. Им ставили кардстоковую сцену, а они и рады. Трэверс тогда ложка заехала по лбу, и они рассмеялись, убаюканные настоящим. А потом все расстроились, как симфонический оркестр. Все вообще любят расстраиваться и поэтому делают это на десять лет вперед с лихвой. Самый неудачный момент — тление гнева в серебре глаз — Хонджун схватил воздух в дюйме от выглаженной мантии, занес руку, кулак сжался по наитию, по мышечной памяти собаки, выдрессированной на рефлексах Павлова, и Хонджун не особо задумывался перед тем, как сделать. Доля случайной секунды, вот они молча сидят друг напротив друга, поглощенные вакуумом лености происходящего — едят чужую медовую халву, а вот Хонджун для галочки вбил Эйвери по ребрам и его остервенело схватили за предплечье в попытке успокоить. Глаза в крови, руки в крови, кожа в крови, вся жизнь Хонджуна — словно бы написанная задолго до того, как он открыл глаза и сказал первое слово — сплошная кровь, Эйвери знал это, всегда знал, и Розье знал — у них на роду написано также, и Хонджун схватился за Себастьяна как в последний раз. За кромку его наглаженной мантии. Она тоже вся в крови. И Эйвери в крови. Они — почти одно целое. Пальцы замерли в дюйме от него. Как призрачное уважение за попытку не совсем обосраться. Хонджун не был в курсе, почему так злился. Может быть, из-за выказанного унижения, а может потому, что в этом мире помнил слова Эйвери о друзьях, и где-то на подкорке воспаленного сознания они всплыли в моменте как трупы поутру, и это должно было как-то его оправдать — по крайней мере, Хонджун старательно заставлял себя думать об этом, когда картина расквашенного лица Себастьяна расстилилась между стенкам черепа как большое магическое панно. Между первым и вторым котлами Хонджун думал о том, чтобы отправить Эйвери заколдованную записку с осколком мертвого, беззубого извинения — «мне жаль» — хотя сожалений в нем нет, и поэтому Хонджун так ничего и не отправил. Сонхва вдруг выдал очередное агрессивное: — Надо было сжечь то первое письмо в тот самый миг, как я увидел, что оно подписано тобой. Надо было испепелить его и наслать на тебя проклятье, чтобы отсохло желание казаться выше других. Капитан команды? Слизеринец? Сраная крутая фамилия? — несясь на потоке обидных слов, Сонхва краснел, а Хонджун тупо усмехался. Въевшаяся физиономия клоуна, пригримированная на его лице. — Тебе — все равно. Но мне… — Ну почему? Почему же ты звучишь так, словно тебе не привыкать. Или это теперь будет твоя травма? Мерлин, они все надо мной смеялись! Опять! — голос Хонджуна скривился в девчачий тон, лишь бы задеть Сонхва больнее, но этим летом гортань уже разрослась так, что это было больше похоже на шепелявость, либо просто на тупость. Хонджун засмеялся чуть погодя, сложился пополам. Ребра болели. Диафрагма сжалась, и он закашлял. Единственное место, куда удалось заехать Эйвери в моменте, и те даже не сломаны. — Посмотришь завтра, они все будут болтать только о том, что я подрался с Себастьяном и Эваном. И про то, что мне за это по итогу будет. Может, коллективным решением отстранят от матча по квиддичу. Поплачь, что твоя фамилия тебе не поможет и заткнись. Долго молчали. Хонджун кисло хмурился, разглядывал мыски своих туфель, серые гольфы в рифленую складку, натянутые брюки, что-то неловкое щекотало за пятки, но Хонджун отмахнулся по заученной траектории умножать все на ноль. Вечер опустился между ними плавно левитирующими свечами, но неопределенно мертвое рождалось в кладовой кабинета по зельеварению, ходило между их с Сонхва лопатками и хлопало по солнечному сплетению, и только Хонджун хотел заорать, пропадало в ближайшей тени за свалкой склянок и метел. Хонджун колупал взглядом шелуху строящегося здесь и сейчас момента, и взгляд его, безвкусный и преувеличенно ровный, бегло проходился по Сонхва, но ни за что не цеплялся — ни за дешевую мантию на его плечах, ни за напряженные мышцы или нервно сложенные вместе ладони там, где он поранился, это все о чем-то — о небезразличии, а Хонджун привык совсем к другому. К обыденному незамечанию грязнокровок. Он едва ли разговаривал с Сонхва за все пять лет дольше, чем услужливо брошенное «грязнокровка», и за сегодня лимит исчерпывается до самого выпуска. Внезапно развеселившись, выдавливая из себя наигранную радость, Хонджун хлопнул руками — звук ладонь о ладонь разнесся по кабинету громким спусковым сигналом. Чуть подавшись вперед, спрыгнул с парты и начал ходить взад-вперед, и выглядел с этого чересчур довольным. — Тут грязнокровок три четверти Хогвартса, думаешь, такой уникальный? — засмеялся. Сонхва сжался, и это доставило Хонджуну удовольствие. Белел тот пуще прежнего. Неживая, застигнутая врасплох грязь момента истинной красоты. — Но это ведь твое кольцо, да? Как оно вообще оказалось у твоих одноклеточных дружков? — Сонхва не унимался, продолжая выпрашивать подробности и, как это называется, додавить себя? Додавить себя. Сонхва нравилось, как ребра сжимались от тупой несправедливости. Верить, верить, верить. Никто не заставлял его верить в то, что слизеринец, в которого Сонхва… Блевать и плакать. — Тебе несказанно повезло, что я не выкинул его с Астрономической башни в тот же миг, как получил. И письма твои дракловы. Паршивые. — Это колечко? — ближе подойти уже некуда, но Хонджун навис над сжавшимся Сонхва во весь свой рост, чтобы повертеть перед ним вздернутым носом и фамильной драгоценностью. О том, что Хонджун намеревался то выбросить, молчал. — Мое. А все остальное не твоего ума дело, — после сегодняшнего представления планка на разговоры с грязнокровками выглядит низкой, почти опущенной в конец, и Хонджун пользовался этим, чтобы надавить больнее, по-мальчишески. — Все, что ты знаешь, так это как листать учебники и выпучивать глаза. Не стоит благодарности за комплименты, а то мне станет скучно. Ладони опустились на угловатые плечи Сонхва как лапы дромарога, когтистые и огромные, и Хонджун пару раз хлопнул по костям своими ладошками, словно из солидарности. Хотя, конечно, выглядело это так, словно Хонджун собирался бить Сонхва или свернуть его в спираль, а потом заплести в косичку. Или так, будто он вытирал о Сонхва грязь. Потом Хонджун отошел, чувствовал этот пытливый зашуганный взгляд меж лопаток, и оперся на парту, едко выдавливая из себя лаконичное: — Паршивые? Кто же так нелепо врет, Сонхва, — смех выходил хрипами, потому что боль снова снедала ребра. Хонджун склонил голову набок от умиления. — Если письмишки Розье такие дерьмовые, что же ты тогда колечко напялил? — Пошел к черту, чтобы ты провалился, — Сонхва весь вытянулся, как натянутая тетива охотничьего лука, побелел вразрез крупным пятнами на шее и щеках. — И руки свои паршивые убери, не смей меня ими трогать, — хонджуново лицо, глумливо насмехающееся, почти веселое, все еще стояло у Сонхва перед глазами. — Не смей ко мне так обращаться, нет, даже смотреть на меня! Бесстыжий, наглый поганец. Ненавижу! Сонхва под язвительным вглядом Хонджуна сделал пару яростных шагов по классу. Котлы, которые они были обязаны драить до коменданского часа, давно были забыты и покинуты всякой работой. Сонхва развернулся на пятках и хотел было выйти, Хонджун четко проследил траекторию движений грязнокровки, но затем вернулся и глумительно зашипел: — Женишься на кузине, наплодишь уродов, может быть даже сквибов, не скучно? За тебя в жизни уже все решили, расписали на двадцать лет вперед, а ты и рад стараться, — выдав лишка, Сонхва на секунду замялся. Лицо Хонджуна отразило полнейшую тупость и превосходство даже в ситуации, когда его порицали в глаза. — Ты мне не нравишься, никогда не нравился, да кому в принципе понравится безмозглый пушишка, который зачем-то натянул на себя человеческую кожу. Не думай ничего себе воображать, Хонджун! Сонхва стоял у двери и отчаянно хотел уйти, смотрел на Хонджуна, внезапно ему стало страшно. Хонджун тоже смотрел на него. Слова были пустыми и не обидными. Кому было до мнения грязнокровок? Только шоколадным жабам и тем, кто страждовал за немощных. Хонджун… Хонджун. Сонхва было страшно и влюбленно. Хонджун первым его поцеловал.