Васильки в твоих волосах

Тёплый плед укрывал меня, а мягкий свет пробивался сквозь окна. Я открыл глаза и несколько секунд пытался понять, где нахожусь. Диван в гостиной… воспоминания о прошлой ночи нахлынули волной. Усаги… её картина… наш разговор. Я сел, потягиваясь, и заметил на кофейном столике недопитую кружку. Запах какао всё ещё витал в воздухе. Вспомнил: она предложила горячий шоколад, когда разговор стал слишком серьёзным. Её способ мягко спустить напряжение, перевести всё в более лёгкое русло. В памяти всплыл момент, когда мы сидели друг напротив друга. Она — в пижаме с разными носками, забравшаяся с ногами на диван, и я — всё ещё не до конца пришедший в себя после всего. — Американо без сахара — это слишком брутально для этого утра, — сказала она тогда, протягивая мне кружку. — Держи шоколад. Он делает мир ярче. И я согласился. Потому что не мог ей отказать. Потому что в её присутствии все мои правила и привычки отходили на второй план. Мы говорили обо всём и ни о чём одновременно. О детстве, о любимых фильмах, о мелочах, которые делают жизнь особенной. Время летело незаметно, пока утренние лучи солнца не начали играть на стенах гостиной. А потом…потом я, видимо, задремал, убаюканный её голосом. В доме было тихо, только где-то вдалеке слышались приглушённые голоса. Я откинул плед — и услышал тихий, осторожный топот по полу. И через секунду на меня уставился маленький, тёплый комочек с огромными ушами. Бильбо. Он сидел прямо у дивана, наклонив голову набок — так внимательно, будто пытался решить, будить меня или нет. Его хвост вильнул один раз…второй… И вдруг щенок, не выдержав, подпрыгнул и уткнулся мне носом в бедро. — Доброе утро и тебе… — пробормотал я, улыбаясь тому, как голос сам собой стал мягче. Бильбо тихонько тявкнул, будто подтверждая, что утро действительно доброе, и ткнулся лапой мне в грудь — осторожно, но настойчиво. Словно проверял, цел ли я. Словно понимал, что случилось этой ночью. Я провёл рукой по его голове — шёрстка была тёплая, чуть взъерошенная, пахла ванилью и домом. От этого прикосновения моё тело будто вспомнило: боль ещё есть, напряжение сидит в мышцах, горло всё ещё саднит… Но щенок смотрел на меня так, будто мир всё равно в безопасности. — Ты что, сторожил меня? — спросил я. Он коротко тявкнул и ткнулся носом в мою ладонь. Ответ был очевиден. Я похлопал по дивану. Бильбо тут же устроился рядом. Его маленькое тело дрогнуло, когда он зевнул. Он был мирным, спокойным — как сама идея дома, к которой я так непривычен. — Усаги тебя отправила сторожить? — спросил я вполголоса. В ответ он махнул хвостом так энергично, что чуть не упал. Наверное, да. А может — пришёл сам. Я провёл рукой по его шее ещё раз. — Ладно, пошли. — Я поднялся. — Наверное, все уже на ногах. Бильбо попрыгал вокруг, потом уверенно рванул вперёд — именно в ту сторону, где пахло ванилью, кремом и голосами. Я последовал за ним. Осторожно приоткрыл дверь и замер на пороге, наблюдая за развернувшейся картиной. Хелен, Усаги и Минако были полностью поглощены процессом приготовления торта. Тётя, как опытный кулинар, руководила процессом, Усаги старательно выполняла её указания, а Минако, судя по всему, уже в третий раз пробовала крем. На щеке и носу Усаги красовались забавные следы муки, которые придавали ей особенно милый вид. Она то и дело вытирала руки о фартук с зайцами, стараясь не запачкать всё вокруг. — Хелен, надо забрать у неё миску, а то никакого крема мы не увидим, — не выдержала Усаги, наблюдая, как Минако зачерпывает ложкой крем уже в четвёртый раз. Хелен рассмеялась: —Ничего, милая, сделаем ещё. — Спасибо, вы просто прелесть! — Минако расплылась в улыбке. — А ты жадина! — она обернулась к Усаги, показывая подруге язык. — Минако, оставь этот официоз. Со мной можно на «ты»! — Хелен с улыбкой вытерла полотенцем следы муки с лица Усаги. — Вездесущая мука! — рассмеялась Усаги. Я не мог не улыбнуться, наблюдая за этой сценой. В кухне царила атмосфера тепла и уюта, которую создавали эти женщины. — Мамору! — Усаги заметила меня и просияла. — Присоединяйся! Мы готовим торт «Виктория». — Спасибо, но я просто посмотрю, — ответил я, оставаясь у дверного проёма. Минако, до этого деловито вылизывавшая ложку, вдруг опомнилась, поставила миску на стол и быстро направилась к холодильнику. — Вообще-то… — сказала она, не глядя прямо на меня и открывая дверцу. — Я кое-что хотела тебе дать. Она достала высокий стакан с бледно-розовым смузи и вернулась ко мне. Сменилась. Вся её озорная манера будто на секунду приглушилась. — Это тебе, — она протянула стакан обеими руками, чуть смущённо. — Обещала вчера, помнишь? …Ну, когда… — она запнулась, но быстро взяла себя в руки. — Когда всё это случилось. Я заметил, как её взгляд на мгновение задержался на моей шее — на тех местах, где всё ещё чувствовалась болезненность. — Он мягкий, без кусочков, — пояснила она. — Горло не будет раздражать. В её голосе была не яркость, а искренность. Лёгкая благодарность, не выставленная напоказ. — Спасибо, — сказал я. — Очень кстати. — Это… — Минако коротко улыбнулась, — маленькое «спасибо» за… за то, что ты тогда сделал. Для него. Она не произнесла имя Кунсайта, но оно звучало между нами отчётливо. — Он бы сделал то же самое, — ответил я. — Знаю, — прошептала она и быстро отвернулась, возвращаясь к миске с кремом — уже прежняя, живая, подвижная, но чуть более сосредоточенная. Я сделал первый глоток. Напиток действительно был мягким, прохладным — и горло благодарно отозвалось. В этот момент я ощутил, как тонкая, почти невидимая ниточка напряжения прошла через всех нас. Каждый помнил прошлую ночь. Просто никто не хотел пугать этим утренний свет. — Ну что ты, — Хелен повернулась ко мне, словно желая рассеять тишину. — Нам как раз не хватает рук. Поможешь с украшением? — Если только немного. Не хочу всё испортить, — ответил я, поставив стакан и подходя ближе. Пока женщины продолжали готовить, я не мог не отметить, как естественно они все смотрятся вместе. Хелен, с её материнской заботой, Усаги, излучающая тепло и свет, и Минако, добавляющая в их компанию нотку озорства. — А знаешь, — вдруг сказала Хелен, обращаясь ко мне, — ты удивительно гармонично вписываешься в нашу компанию. Я лишь кивнул, не зная, что ответить. Было ли это просто наблюдение или намёк на что-то большее? Усаги, словно почувствовав моё смятение, быстро перевела тему: — Мамору, ты когда-нибудь пробовал настоящий торт «Виктория»? — Если честно, он мой любимый, — признался я. — Ага, даже будучи ребёнком, Мамору был равнодушен к сладкому, — Хелен с улыбкой взглянула на меня. — И когда я испекла этот торт, и он попросил добавки, представьте моё удивление! Усаги улыбнулась и с удивлением поглядела на меня. — А я в детстве постоянно клянчила у родителей сладости, — она мечтательно вздохнула. — Помню, съела огромный торт в одиночку и в больницу попала. Мы с Хелен переглянулись в лёгком ужасе. Усаги громко засмеялась. — Зато там с Минако познакомилась, она тоже фанат этого дела. — Эххх, я тогда мороженого переела, — добавила Минако хихикая. — Судьбоносная встреча, значит, — подметил я. И именно в этот момент в коридоре раздался скрежет ключа, хлопок двери и тяжёлые шаги. — Мы вернулись! — донёсся голос Шинго. Мгновение спустя в кухне появились они— Шинго, нагруженный несколькими пакетами, и Кенджи, державший два больших бумажных пакета в руках. Оба выглядели уже собранно, бодро — как люди, которые не первый час на ногах. — Ох, вы уже начали без нас, — сказал Кенджи, ставя пакеты на стол. — Я так и знал. Он усмехнулся и снял пальто. — Это была большая закупка, — сказал Кенджи, оглядывая кухню и всех присутствующих. — Семья множится. Он произнёс это таким тоном, будто отмечал не просто количество людей — а сам факт, что дом сегодня полон, тёплый, живой. Что в нём — безопасность, свет и место для тех, кто нуждается в этом. Шинго тем временем уже наклонялся к Бильбо, который радостно скакал вокруг. — Ну привет, герой, — сказал он щенку. — Чего ты такой довольный? Ждёшь, что достанется какая-нибудь вкусняшка? Бильбо тявкнул, что все расценили как подтверждение. Кенджи посмотрел на меня чуть внимательнее, чем на остальных — проверяя, всё ли в порядке. Не задавая вопросов. Просто так, как делает человек, который переживал ночью больше, чем показывал. А потом он хлопнул ладонью по пакету. — Ну что, кто поможет мне разложить продукты? Пока Шинго не решил съесть половину сразу. — Эй! — возмутился Шинго. — Я помогу, — ответила Усаги, снимая фартук. И утро снова наполнилось движением, лёгким смехом, тихими хлопками шкафчиков. Такой ровной, домашней жизнью, которая всегда кажется особенно драгоценной после больших потрясений. Завтрак постепенно превратился в тёплый, почти шумный хаос: ароматный чай, хруст тостов, негодующий Шинго, который почти проиграл тостеру, и Бильбо, пытающийся получить хоть кусочек — безуспешно. Минако сначала ела молча, но по тому, как она дёргала край скатерти, было понятно: её мысли далеко отсюда. Наконец она не выдержала. — Всё. Я так больше не могу сидеть и ждать, — сказала она, выдохнув. — Простите, но как только доем — сразу поеду к Куну в больницу. Не выдерживаю неизвестности. Фраза прозвучала резко, но глаза — мягко, почти отчаянно. Хелен кивнула, давая понять, что никто мешать ей не будет. Я уже собирался что-то сказать, но меня опередила Усаги. Она поставила вилку, взглянула на Минако, затем — на меня. Аккуратно, словно боясь задеть, но всё же сказала: — Не хочу настаивать… но, кажется… Мамору тоже нужно поехать. Синяки выглядят… — она тихо втянула воздух и зажмурилась, будто это у неё болело, — очень болезненно. Ты ведь не был у врача после вчерашнего. Минако подняла глаза почти мгновенно: — Ох, точно! — Она повернулась ко мне уже настойчиво. — Мамору, ты обязан провериться. Для себя. И… — голос её стал мягче, — Кунсайт будет рад тебя видеть, уверена. Шинго, сражавшийся с тостером, обернулся: — Да-да, ты вроде бодрый, но… — он показал на мою шею вилкой, — там всё синее. Очень синее. Кошмарно синее. Кенджи посмотрел внимательнее: — Девочки правы. Тебе стоит съездить. Бильбо ткнулся мне в колено носом, будто добавляя свой аргумент. Я выдохнул. — Ладно. После завтрака поедем. И именно в этот момент тихо, но твёрдо, сказала Усаги: — Я бы тоже хотела поехать. Проведать Кунсайта. Её голос прозвучал тепло — без тени давления. Но в нём была забота. И… что-то ещё. Что-то, от чего мне вдруг стало чуть непривычно тепло в груди. Минако на секунду посмотрела на неё внимательно— и понимающе улыбнулась.

***

Коридоры больницы были слишком яркими, слишком холодными после тёплой кухни. Пахло чистящим средством, лекарствами, и чем-то ещё — тем, что всегда напоминает о хрупкости людей. Минако шла впереди быстрыми шагами, почти бегом. Она ни на кого не смотрела— только на таблички отделений. Плечи её были напряжены, как струна. И когда перед нами наконец показалась нужная палата, она не замедлила ни на секунду. — Кун! — только и успела бросить Минако, прежде чем буквально влетела внутрь, едва не толкнув медицинскую сестру, выходившую навстречу. — Осторожнее! — удивлённо воскликнула та. Я сделал шаг за ней — инстинктивный, неправильный, но слишком человеческий. В такие моменты трудно думать. Только двигаться. Но тут чьи-то пальцы мягко, но уверенно сомкнулись на моём запястье. Я обернулся. Усаги. Она стояла совсем близко — настолько, что её волосы слегка коснулись моего плеча, когда она подняла на меня глаза. Она еле заметно покачала головой: — Им нужно время наедине, — уверенно сказала она. И, чуть помедлив, добавила: — А тебе — осмотр врача. Её взгляд опустился на мою шею, на фиолетовые следы, что тянулись под воротник. Лёгкая тень боли мелькнула в её глазах— как будто это она получила эти удары. Я хотел возразить: — Со мной всё нормально… Но она перебила — мягко, одним движением: пальцем едва-едва коснулась той точки, где кожа особенно саднила. Я невольно вздрогнул. — Мамору… — её голос стал ещё тише. — Это не нормально. На секунду мы просто стояли так — в пустом больничном коридоре, полном эха и резкого света. А за дверью палаты, Минако наконец нашла своего Кунсайта. Усаги осторожно отпустила мою руку. — Пойдём. Я с тобой. И шагнула первой, будто зная, что если не пойдёт — я упрямо останусь стоять у дверей. Регистратура встретила нас привычным запахом антисептика и шелестом бумаг. За стеклом сидела женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, с тем выражением, которое бывает у людей, слишком много видящих. Я подошёл ближе, чтобы назвать свои данные. Женщина подняла взгляд — внимательный, цепкий. — Так приятно смотреть на молодые пары, — сказала она с неожиданной улыбкой. — Мой сын… тридцать пять скоро. А всё сидит дома: работа, компьютерные игры… хоть бы на свидание сходил. Я попытался возразить — слишком быстро, слишком нервно: — Мы не… Но в этот момент Усаги будто почувствовала мой порыв — и незаметно скользнула ко мне ближе. Её ладонь легла мне на плечо— тепло, мягко, успокаивающе, и это движение выглядело настолько естественно, что остановило любые мои попытки объяснить правду. Она улыбнулась женщине — искренне, светло, так, как умеет только она. — Очень жаль, — сказала Усаги, чуть наклонив голову. — Не всем так везёт встретить свою половинку. И, чёрт возьми… Женщина за стойкой растаяла прямо на глазах. — Вот-вот! — оживилась она. — Сейчас такие редкие отношения, где видно взаимность. Вы даже стоите рядом как одно целое. Я едва удержал лицо от выражения «что вообще происходит». Но играть«счастливого женатого» Усаги явно удавалось лучше, чем мне пытаться опровергнуть это без разрушения атмосферы. Администратор оформила мою карту и протянула бумагу: — Проходите в ожидание. И не волнуйтесь — я ускорю очередь. Молодым супругам нельзя слишком долго ждать. Супругам. Отлично. Мы отошли от стойки. Усаги всё ещё держала меня под руку — и только когда мы оказались вне поля зрения, я тихо спросил: — Что… это сейчас было? Она повернулась ко мне, сияя так невинно, будто только что спасла кого-то от пожара: — Импровизация. — Импровизация? — я поднял бровь. — Ну да, — она пожала плечами. — Но не вслепую. Она сама сказала про сына-затворника. Я просто подхватила. Затем — взгляд. Тот самый, тёплый, чуть лукавый. — И к тому же… — продолжила она, будто между делом. — Я вероломно воспользовалась моментом, чтобы попасть на твоё заключение врача. — Ах вот как, — не удержался я от улыбки. — Чтобы… контролировать? Она хмыкнула: — Чтобы услышать назначения лично. Я решила, что ты не особо будешь им следовать. — Так хорошо меня знаешь? Усаги посмотрела прямо в глаза — близко, слишком близко. — Может быть, — тихо ответила она. Потом уже звонче: — Или просто опыт. Живу с отцом, который лечится чаем с лимоном от всего, и с Шинго, который забывает даже то, что уже забыл. Я тихо рассмеялся. И почему-то почувствовал, что воздух между нами стал плотнее, чем стоило бы. Немного теплее. Опасно теплее. Мы подошли к смотровой. Табличка на двери была матовой, свет от коридора падал тускло, и в этой полутени я впервые заметил, насколько напряжённо Усаги держит плечи. Наверное, впервые у меня возникло настолько острое желание сделать другому человеку больно. За то, что он принёс тревоги в мысли Усаги. Когда подошла моя очередь в кабинет, я встал и уже собирался войти, но врач вышел мне навстречу — мужчина лет пятидесяти, спокойный, аккуратный. — Чиба Мамору? — Да. Он кивнул и перевёл взгляд на Усаги, стоящую чуть позади меня. — Мне сказали, что вы пришли с супругой? Слово ударило странно — будто лёгкое эхо откуда-то издалека, тёплое и острое одновременно. Я даже вдохнул чуть глубже, чем собирался. Усаги моргнула, немного смутилась, но быстро нашла голос: — Я… не была при самом нападении. А потом добавила увереннее: — Зато видела, как он чувствовал себя после. Доктор кивнул, как будто именно это и хотел услышать: — Отлично. Тогда пройдите оба. Близкие нередко замечают симптомы, которые пациент считает неважными. Он жестом открыл нам дверь. Усаги — мягкая, но решительная — без колебаний шагнула внутрь за мной. Кабинет был прохладнее коридора. Белые стены, аккуратный стол и широкое кресло, на которое доктор указал мне. Усаги устроилась на диване у входа, в паре метров от меня. Она сцепила руки в замок на коленях, её правая нога еле заметно дëргалась. — Снимайте рубашку, пожалуйста. Посмотрим шею и грудную клетку. Я начал расстёгивать пуговицы. Пальцы чуть замедлили движение, когда почувствовал взгляд Усаги. Не навязчивый — внимательный. Тот самый, из-за которого начинаешь замечать тепло собственной кожи. Рубашка соскользнула с плеч. Холодный воздух коснулся синяков — и я увидел, как в глазах Усаги дрогнуло беспокойство. Не паника. Не жалость. А тихий страх за другого человека. Доктор подошёл ближе. — Не двигайтесь. Его пальцы на моей шее были прохладными, профессиональными. Он чуть надавил — всего секунду, но я вдохнул резче, чем думал. — Боль? — Уже нет сильной. Только… как будто ком стоит. — Это нормально, — сказал он, осматривая линию гематом. — Поверхностный ушиб мягких тканей. Слизистая слегка раздражена — поэтому и были неприятные ощущения. Сегодня, полагаю, уже легче. — Он действительно с трудом пил вчера, я видела, — сказала Усаги тихо. Я обернулся. Она чуть наклонилась в мою сторону, будто готовилась сорваться с места, если я вздумаю свалиться в обморок. Но состояние моё было сносным. Добавлять ей беспокойства я не планировал. Доктор продолжил: — Откройте рот. Скажите «ааа». Я послушался.Голос вышел чуть хрипловатым, низким — не больно, но не так, как обычно. Усаги прикрыла глаза и ладонями сжала свои коленки. Но быстро взяла себя в руки. Как бы мне не пришлось предотвращать её обморок. О, желание прижать Усаги к себе было чертовски сильным, но хотелось бы для начала получить её согласие. И странная уверенность, что у меня есть на это шанс, появилась. Чуждая моему характеру, но появилась. Любопытно. Доктор кивнул: — Ничего опасного. Голос восстановится полностью. Просто избегайте громкой речи и напряжения пару дней. Он протянул мне лист с рекомендациями и тюбик мази: — Обрабатывать гематомы дважды в день. — И, — он посмотрел на Усаги, — если можно, вы могли бы помочь. Там синяк под лопаткой, достать самостоятельно будет проблематично. — Конечно, — ответила она мгновенно. Почему-то от этого слова у меня дернулось сердце. Доктор добавил: — И… постарайтесь провести день спокойно. Вы пережили стресс. Поддержка супруги сейчас особенно важна. И снова — это слово. Супруга. И оно ударило сильнее, чем должно было. Воздух кабинета будто дрогнул — на долю секунды. И вместе с дыханием пришёл запах… Трав. Лёгких, луговых, тёплых, как летний полдень. Мгновение — и перед глазами вспыхнуло нечто ярче света ламп: Голубой венец из васильков на золотых волосах. Солнечные зайчики на голубой ткани. Ладонь — маленькая, тёплая — касается моей. Нежность, такая старая, что кажется древнее самой жизни. «Эндимион…» Шёпот? Память? Неясный зов внутри меня самого? Я моргнул— и всё исчезло. Кабинет снова был просто кабинетом. Доктор — просто доктором. Усаги — просто стояла рядом. Но моё дыхание на секунду сбилось. А шея покрылась холодом, будто по ней прошёл ветер из другого времени. — Мамору? — тихо позвала Усаги. Я поднял взгляд. — Всё в порядке, — сказал слишком быстро. Слишком неправдоподобно. Но она не стала спорить. Просто осталась рядом — чуть ближе, чем прежде.

***

Мы подошли к палате почти бесшумно — только мягкий звук подошв по линолеуму и слабое гудение ламп над головой. Коридор здесь был тише, чем у регистратуры, — будто воздух сам просил говорить вполголоса. Усаги шагала впереди, и когда мы остановились у нужной двери, она уже тянулась к ручке. Но в последний момент замерла — буквально в сантиметре от металла. Её пальцы дрогнули, и она резко отдёрнула руку, словно вспомнив что-то важное. — Надо постучать, — тихо сказала она. — А то я не хочу… стать свидетельницей того, чего видеть не хочу. Она поморщилась — искренне, смешно и в то же время слишком красноречиво. — Ты не думай, что я ханжа. Просто Кун мне как брат… а Минако… иногда у меня ощущение, будто я смотрю в зеркало. Немного более хаотичное зеркало. Я приподнял брови. — Вы ведь ровесницы? В школе учитесь? Усаги покосилась на меня так, будто я спросил что-то абсурдное. — И что с этого? — она громко фыркнула. — Ей восемнадцать. Она очень настойчивая. И Кунсайт…ну… весьма благороден. Но не настолько, чтобы устоять перед такой настойчивостью. Я улыбнулся — невольно. — Понимаю. — Вот и прекрасно, — сказала она, кивнув. — Поэтому постучим. Она подняла руку и мягко постучала — три лёгких, уважительных удара. — Войдите! — послышался голос Минако. А сразу за ним — характерный и очень хриплый голос Кунсайта: — …я сам могу… Но тон у него был совсем не раздражённый. Скорее… беспомощно-смиренный, как будто его пытаются уложить под плед. Кунсайт сидел в постели, чуть приподнятый, с перевязанной шеей, но свет в глазах был живой. Мягкий. Практически сияющий — потому что в шаге от него металась Минако. Она пыталась уложить одеяло ровнее. Поставить стакан точно под правую руку. Выставить телефон ровно на середину тумбочки. Каждое её движение было быстрым и заботливым — и Кунсайт смотрел на неё так, будто она — единственный луч света в этой стерильной комнате. — Мина, — хрипло сказал он, голосом, который больше ласкал, чем ворчал. — Я правда могу… — Ничего ты не можешь. — Она даже не посмотрела на него, переставляя его телефон на лучший угол. — Врач сказал отдыхать — значит, отдыхать. Кунсайт улыбнулся. Это не была улыбка раздражённого мужчины. Нет. Это была улыбка человека, который радуется каждому её вдоху. — Я всего лишь сказал, что мне неудобно лежать так низко, — тихо оправдался он. — Значит, я положу ещё одну подушку. И тут же потянулась. Кунсайт поймал её запястье — легко, осторожно: — Мина… Она остановилась. — Любовь моя… сейчас мне ничего не угрожает, и… просто будь рядом. Кунсайт ласково погладил Минако по щеке. Она прижала ладонь к его, будто хотела почувствовать как можно больше тепла возлюбленного. — Я очень переживаю за тебя, — горячо зашептала Минако, — врач говорил, тебе нужен режим молчания, а ты не слушаешь специалистов. — Я предпочёл бы… — он поискал слова, хрипло усмехнувшись, — говорить, как Вейдер, чем не говорить вовсе. Минако тихо фыркнула. — Ты сейчас сравнил себя с лордом ситхов? — Хм. Харизма примерно такая же. Уголки её губ дрогнули. Она не рассмеялась — она смягчилась. Полностью. Минако наклонилась и коснулась его лба своим — почти поцеловала, но сдержалась, вспомнив о нас. Кунсайт смотрел на неё так… …что я почувствовал, будто вторгаюсь в сакральный момент. Усаги подошла ближе. На цыпочках, будто не хотела нарушить хрупкое тепло. — Кун… — её голос дрогнул. Он перевёл на неё взгляд — мягкий, братский. — Смотри, опять я немного мумия. Усаги слабо усмехнулась. — Помнишь, когда тебе было пять, ты замотала меня бинтами с головы до ног? — добавил Кунсайт, улыбаясь. Усаги положила ладонь на его руку. И ровно в этот момент её дыхание сорвалось — словно напряжение ночи вспомнилось мгновенно. Одна слеза бесшумно скатилась по её щеке. Минако подняла голову на подругу — глаза сразу зеркально блеснули. Кунсайт, несмотря на перевязанную шею, подтянулся к Усаги ближе и стёр слезинку большим пальцем. — Эй… — нежно, почти шёпотом. — Не плачь, маленькая. Он улыбнулся — устало, но тепло. — Всё хорошо. Я же жив. Живём дальше… ладно? Усаги кивнула. Но слёз стало больше — не от страха, а от облегчения. Минако обняла её рядом, прижалась щекой к её виску. Усаги протянула ей руку. Мина взяла её без слов. И Кунсайт накрыл их обеих второй рукой — как будто замыкал круг. Круг, где нет слабых. Где есть только поддержка. Я смотрел на них — и в груди разливалось такое чувство… Будто я стою рядом с маленькой святыней— не религиозной, а человеческой. Настоящей. Спустя минуту Кунсайт перевёл взгляд на меня. Профессиональный блеск вернулся в глаза. — Можно… на минуту? — спросил он у девочек. Они вышли без споров. Дверь закрылась. Кунсайт выдохнул — ровно, будто подбирая нужную глубину голоса. — Спасибо, — сказал он тихо, почти сухо. — За вчера. — Не обсуждается, — ответил я. Он кивнул. И впервые — не на «вы»: — Как ты? Я на секунду даже не уловил, что изменилось. Только потом понял — официальность исчезла незаметно. — В порядке, — сказал я. — Как Исаму? — Лёгкая черепно-мозговая травма, — ответил Кун. — Пара суток наблюдения. Он в сознании, говорит связно, но… врач сказал, что ему нужен полный покой. Он говорил это сдержанно, но по глазам было видно: хотел бы быть там, а не здесь. Я выдохнул, чувствуя, как напряжение от постоянно всплывающего из памяти фрагмента, где Исаму неподвижно лежит в комнате Хелен, отпустило меня из своих цепких лап. — Я попросил коллег проверить камеры возле дома твоей тёти, — продолжил Кунсайт. — Но так как я сам — потерпевший… это займёт время. Я не могу вести дело о собственном нападении. — Понимаю. — И ещё… — он чуть поморщился, либо от боли, либо от раздражения. — Я попросил их по возможности не трогать тебя, Хелен и семью Цукино. Никаких излишних вопросов. Я коротко кивнул. — Кого ты подозреваешь? Дистанция всё ещё была — но вопрос звучал как между равными. — Семья Оосава, — сказал я честно. — Точнее… Саори, моя бывшая невеста. Мой чертов крест. Он приподнял бровь — едва-едва, но с вниманием. — Она… нестабильна. И решила, что я… будто бы… влюблён в Усаги. Кунсайт хмыкнул очень мягко — почти тенью улыбки. — «Будто бы», значит? Я встретился с ним взглядом — и ничего не ответил. Ни «нет». Ни«да». Ни попытки оправдаться. И эта тишина звучала громче любого признания. Кунсайт смотрел на меня уже иначе — как человек, который увидел важную часть картины. — Если Саори видит в ней угрозу, — продолжил он спокойно, — то Усаги — потенциальная цель. Грудь неприятно сжалась. — Да. — Вторая цель — твоя тётя. Как самый близкий тебе человек. Как слабое звено. Я сжал пальцы. — Извини, если задел, — Кунсайт добавил, увидев мою реакцию. — Кенджи упоминал, что кроме тебя у Хелен нет родных. Он посмотрел в мои глаза, и я увидел в них сочувствие, а не унизительную жалость. Я коротко кивнул ему. Он перевёл речь дальше — сухо, но не холодно: — Твоя машина. Где она? — У дома Хелен. Кунсайт покачал головой. — Даже не подходи к ней. — Думаешь, уже перерезали тормоза? — попытался я сгладить напряжение лёгкой усмешкой. Он не улыбнулся. — Не исключено. И маяк на твоей тачке, возможно, стоит давно. Я выдохнул — не в страхе, а принимая. — Понял. Он смотрел на меня внимательно и сказал: — Мы справимся. Но… пока ни Хелен, ни Усаги не должны ходить одни. Никогда. Ни на минуту. Я снова кивнул.И сказал то, что прозвучало почти одновременно с ним: — Я позабочусь. Кунсайт чуть вскинул бровь, и это был не скепсис — а знак, что он услышал больше, чем я сказал словами. — Хорошо, — отозвался он тихо. И впервые — между нами не было ни «вы», ни барьера. Только осторожно прорастающие ростки чего-то, напоминающего дружбу.