Васильки в твоих волосах

Воскресные вечера всегда обманчивы. В них слишком много тишины и слишком мало времени, чтобы её по-настоящему оценить. Мне отчаянно хотелось сидеть рядом с Усаги, пока она занималась уроками, и ловить хотя бы крохи её внимания. Я всё ещё не мог поверить, что она ко мне неравнодушна. Надеялся, догадывался, но полной уверенности не было. И, кажется, признание Усаги сделало меня слишком восприимчивым к её присутствию — буквально лишая мозг способности делать хоть что-то. А я полагал, что больше уже некуда. Не то чтобы я боялся этого разжижения мыслей. Ощущение было новым, но приятным. Однако и мне, и Усаги нужно было работать. Она уединилась в своей спальне. А меня выручил Шинго со своим старым компьютером. Он сунул мне ноутбук так, будто одалживал зарядку — без лишних слов, на ходу. — Вернёшь, когда закончишь, — бросил он, уже направляясь к своей комнате. Я кивнул. Он не уточнял, что именно я собираюсь делать, и за это я был ему благодарен. Ноутбук оказался тяжёлым и шумным даже на вид. Крышка была полностью заклеена наклейками рок-групп — названия наслаивались друг на друга, спорили за внимание, будто каждый концерт должен был быть громче предыдущего. Я машинально провёл пальцами по поверхности, прежде чем открыть его. Экран загорелся заставкой — акустическая гитара, расписанная маркерами. Линии были живыми, неровными, уверенными. В правом нижнем углу — маленькая подпись. Инициалы. Я усмехнулся. Даже не сомневался, чьих это рук дело. Гостевая комната быстро стала моим временным убежищем. Минимум вещей, стол у окна, тишина. Я прикрыл дверь не из вежливости — мне нужно было, чтобы ничто не мешало сосредоточиться. Я поставил ноутбук на стол, подключил зарядку и открыл список контактов на телефоне. Писать было бессмысленно и неправильно — такие разговоры ведут только голосом. Первый звонок. Второй. Третий. Я не вдавался в подробности. Формулировал задачу и сроки: проверка устройств, аудит помещений. Без лишнего шума и без фиксации. Те, кому я звонил, понимали меня с полуслова — слишком много студенческих дней мы провели бок о бок. Спасибо кураторам, которые воспитывали в студентах здоровое соперничество и поддерживали взаимовыручку между нами. Я не искал подтверждений. Я искал возможные ходы противника. Шахматы приучают к одному простому правилу: если фигура стоит слишком удобно — это ловушка. А если противник сделал ход, значит, он уже просчитал как минимум два следующих. В дверь негромко постучали. — Мамору? — голос Хелен был спокойным. Она заглянула в комнату. — Я договорилась об отпуске. Завтра заеду на работу, подпишу документы — и всё. — Хорошо, — ответил я, фиксируя информацию так же автоматически, как ставят отметку на полях. Одной заботой меньше. Она задержалась на секунду. — Не засиживайся, — добавила мягко. Дверь снова закрылась, и тишина вернулась на своё место. Я открыл первый файл и быстро пробежался взглядом по списку подключённых устройств. Дом Цукино был… слишком чистым. Даже для обычной жизни. Никаких лишних сигналов, странных пингов, ничего, что выбивалось бы из нормы. Это не успокаивало — это означало лишь одно: если кто-то и работал, то аккуратно. Я отключил всё, что могло «слушать» без явного запроса: голосовые помощники, «умные» функции телевизора, автоматическую синхронизацию. Проверил роутер, сменил пароль, спрятал сеть, оставив доступ только для конкретных устройств. Это не паранойя. Это базовая гигиена. Следующим шагом были телефоны. Я не брал их в руки — этим займётся Крейн, удалённо. Но я заранее составил список: что проверить, какие разрешения закрыть, какие приложения временно удалить. Иногда достаточно лишить оппонента комфорта, чтобы он начал сомневаться. Я работал быстро и методично, почти не думая о времени. Мысли складывались в цепочки, как ходы на доске. Если это давление — значит, будет повтор. Если будет повтор — значит, нужен доступ. А доступ всегда оставляет след. Программа-ищейка, разработка моего приятеля с параллельного курса, поможет найти того, кто наследил. Я аккуратно закрыл ноутбук и посмотрел на часы. Время шло ровно. Как я и рассчитывал. Это успокаивало. Нападение не лишило меня способности к точному планированию. Люди, недавно пришедшие в мою жизнь, стали надёжной опорой. Вся семья Цукино, Кунсайт и даже Минако — никто из них не давал мне оступиться. Саори рассчитывала подавить мою волю, подсылая своих пешек. И ей это не удалось. Больше всего тревожило другое — из-за её игр пострадали живые люди. На улице уже стемнело, и мне нужно было поговорить с хозяином дома. Я покинул комнату и спустился вниз. На кухне горел свет. Кенджи стоял у стола, разбирая бумаги, и поднял взгляд, когда я вошёл. — Есть новости? — Не совсем, — ответил я и остановился напротив. Я знал, зачем пришёл. И откладывать этот разговор не собирался. Несколько секунд мы молчали. Я собирался с мыслями — не потому, что не знал, что сказать, а потому что хотел сказать правильно. — Кенджи, — начал я, — мне нужно обсудить один момент. Практический. Он присел на стул и посмотрел на меня внимательно и спокойно. — Слушаю. Я положил ладони на стол — жест почти машинальный, как якорь. — Я благодарен вам за гостеприимство. За то, что вы приняли меня и Хелен без лишних вопросов, — я едва заметно усмехнулся. — Но я не могу воспринимать это как должное. Кенджи не перебивал. — Мне двадцать три, — продолжил я. — Я взрослый мужчина. И садиться кому-либо на шею — не в моих правилах. Я сделал паузу. — Я хочу участвовать в бюджете семьи на то время, пока мы здесь. Полноценно. Коммунальные расходы, продукты, всё, что потребуется. И если возникнут дополнительные траты, связанные с безопасностью, — я беру это на себя. Кенджи смотрел на меня долго. Не оценивая — взвешивая. — Ты понимаешь, что сейчас для нас важнее другое? — спросил он наконец. — Понимаю, — кивнул я. — Но именно поэтому и говорю сейчас. Чтобы потом этот вопрос не висел между строк. Он откинулся на спинку стула и негромко усмехнулся. — Знаешь, — сказал он, — большинство в твоём возрасте либо изображают независимость, либо бегут от ответственности. Ты же пришёл обсуждать деньги в доме, где только что признался в чувствах к моей дочери. Я лишь пожал плечами. — Это разные вещи. Но обе — важные. Кенджи медленно кивнул. — Хорошо. Мы обсудим конкретные цифры. Без героизма. Ты не гость, ты часть семьи. И не обязан всё тянуть один. Он посмотрел на меня пристально. — И ещё одно. То, что ты сейчас сделал, — это не про деньги. Я поднял взгляд. — Это про уважение, — продолжил он. — К себе. И к нашей семье. Потом добавил тише: — И Усаги это почувствует. Даже если ничего не скажет. Я выдохнул — глубже, чем ожидал. — Спасибо. Мысли уже перескакивали к следующему шагу. Мне нужно было съездить домой. За вещами. И за своим ноутбуком. — Проветрюсь немного, — сказал я как бы между прочим. — Пройдусь. Кенджи посмотрел внимательно. Не спрашивая. Не комментируя. — Возьми ключи, — сказал он просто. Я кивнул. Такси я вызвал не к дому, а на угол улицы — в паре кварталов отсюда. Не потому, что ожидал слежки. А потому, что не хотел оставлять привычных маршрутов. Я отошёл от дома, вышел из поля зрения домочадцев и достал телефон. Несколько секунд смотрел на экран, прежде чем нажать на контакт. — Джед, у меня к тебе просьба, — сказал я без вступлений. — Если я не выйду на связь через час, вызови полицию на мой адрес. На том конце повисла пауза. Потом — тяжёлый вздох. — Хорошо. Но только попробуй потом не объясниться. Я тебя из-под земли достану для разъяснений. — Рассчитываю, — ответил я и отключился. Джед не спрашивал «почему». Он спрашивал «когда». И это было именно то, что мне сейчас было нужно. Такси остановилось у тротуара. Я сел на заднее сиденье и назвал адрес. Квартира родителей. Место, которое так и не смог до конца назвать домом. Пристанище. Но моё. Я посмотрел в окно, наблюдая, как огни города медленно скользят мимо, и отметил про себя: если партия действительно началась — сейчас я делал ход, который покажет, насколько внимательно за мной следят. В мыслях дорога пролетела быстро. Когда я поднялся в квартиру и закрыл за собой дверь, задержал ладонь на замке чуть дольше, чем требовалось. Не потому, что сомневался — потому что сверял ощущение. Щелчок, сопротивление металла, звук — всё совпало. В квартире было тихо. Не пусто — именно тихо. Так бывает в помещениях, где никто не должен был находиться. Я сделал несколько шагов вперёд и остановился. Кресло стояло неправильно. Не резко. Не так, чтобы это бросалось в глаза любому. Его просто развернули на несколько градусов — так, что оно больше не было строго перпендикулярно дивану и не совпадало с линией журнального столика. Пальцы дёрнулись сами по себе. Желание подойти и вернуть всё на место возникло мгновенно, почти рефлекторно — как зуд, который невозможно игнорировать. Я знал это ощущение слишком хорошо. Мышцы уже были готовы, тело помнило правильное положение лучше, чем разум. Я остановился. Медленно опустил руки. Не сейчас. Я помнил, как оставил эту комнату. Помнил не образ — положение. Перевёл взгляд ниже. Ковёр выглядел… почти привычно. Геометрический рисунок не был смещён, цвета совпадали, края лежали ровно. Но центральный узор смотрелся иначе — как если бы диван сначала сдвинули, а потом вернули обратно, ориентируясь на стены, а не на рисунок. Почти точно. Почти — в таких вещах не существует. Если диван сдвинули — значит, здесь не просто были. Значит, слушают. Я медленно выдохнул, развернулся и сделал шаг к пульту. Телевизор включился с первого нажатия. Громко. Слишком громко. Новости, чей-то бодрый голос, нарочито спокойный фон. Я прибавил звук ещё на пару делений — так, чтобы он заполнил комнату целиком. Я выдохнул через нос и позволил себе одну секунду раздражения — короткую, контролируемую. Психиатр называл это «дозированным принятием». Не отрицать импульс. Признать — и не действовать. — Ну здравствуй, родная, — сказал я вслух, проходя мимо дивана и бросая ключи на столик. — Соскучилась? Голос прозвучал легко. Почти лениво. Хотя разговоры с неодушевлёнными предметами были мне не свойственны. Я скинул куртку на спинку стула. Прошёлся по комнате, намеренно задевая края мебели, будто не замечая ничего необычного. — Надо забрать вещи, — продолжил я, обращаясь в пустоту. — Да и ноутбук взять… Я уже собирался направиться в спальню, когда остановился. Не потому, что увидел что-то новое. Потому что что-то было не так. Торшер у стены был включён в розетку — как всегда. Абажур стоял ровно, шнур не перекручен. Всё выглядело… правильно. Но недостаточно. Я подошёл ближе. Свет падал мягко, рассеянно. Но угол тени на стене был другим. Едва заметным. Таким, на который не обратишь внимания, если не знаешь, как он должен выглядеть. Я наклонился и провёл пальцем по металлической ножке. Пауза. Под подушечкой пальца — едва ощутимая вибрация. Не от сети. Не от лампы. Я выпрямился медленно. Очень медленно. Вот ты где. Торшер покупала Хелен — ради уюта. Но собирал и настраивал его я сам. Я помнил каждый винт. Каждый люфт. Каждый звук, который он издавал, когда его передвигали. Я выключил свет. Комната погрузилась в полумрак. Я достал телефон, включил фонарик и направил луч под основание абажура — туда, где сходились провода. Маленький чёрный цилиндр. Аккуратно встроенный. Почти изящный. Жучок. Не кустарный. Не дешёвка. Работал от сети, с резервным питанием. Такой ставят не из любопытства — такой ставят надолго. Руки снова дёрнулись — теперь не от обсессии, а от чистого, холодного гнева. Я закрыл глаза на секунду. Представил Усаги — и отпустило. Удалить его сейчас — значит показать, что я понял. Оставить — значит дать противнику уверенность. Я выбрал третье. Достал из кармана тонкую металлическую заколку, которую использовал для перезагрузки устройств. Один точный, почти хирургический нажим — и индикатор потускнел. Жучок остался на месте. Но слышал теперь гораздо хуже. Я включил торшер обратно. Свет снова лёг на стену — ровно, как раньше. Теперь всё выглядело правильно. Так, как нужно мне. Это было моё пространство. И хозяином здесь был я. Спальня. Полки с книгами сразу бросались в глаза тем, кто бывал здесь впервые. Расположение напротив входа закономерно притягивало взгляд. Папка в книжном шкафу лежала не на своём месте. Не исчезла. Не перевёрнута. Её просто сдвинули на пару сантиметров — так, что человек без привычки к симметрии никогда бы не заметил разницы. Я прикрыл глаза на мгновение. Руки снова дёрнулись — сильнее. Хотелось достать папку, вернуть её строго параллельно краю полки, выровнять по корешкам остальных книг, стереть само ощущение нарушения. Я сжал пальцы в кулак и медленно разжал. Это не беспорядок. Это информация. Я аккуратно достал папку, не меняя остального. Проверил содержимое. Следов копирования не было, но несколько листов лежали в неправильной последовательности. Человек спешил. Или не знал, что ищет. Я поставил папку обратно — ровно так, как она лежала сейчас. Пусть думают, что я не заметил. Сбор вещей занял ровно двадцать минут. Одежда — по списку. Ноутбук. Зарядки. Документы. Ничего лишнего. Никаких исправлений порядка. Я двигался чётко и экономно, в своеобразном танце — будто каждая вещь знала своё место и свой момент. Перед выходом я ещё раз оглядел комнату. Кресло всё ещё стояло неправильно. И это было правильно. Я выключил свет, закрыл дверь и провернул ключ. Партия действительно началась. Теперь ход был за мной. И если кто-то и делал ставку — на этот раз не я был пешкой. Над дверью квартиры напротив — чуть выше уровня глаз, в тени дверной коробки — был закреплён небольшой тёмный прямоугольник. Камера. Не новая, но и не древняя. Установлена аккуратно, под углом. Объектив смотрел не прямо на мою дверь, но захватывал её край и часть лестничной площадки. Я остановился, будто проверяя телефон. Вот значит как. Память услужливо подкинула сцену месячной давности. Тогда я как раз возвращался поздно вечером, а сосед — мужчина лет сорока пяти, всегда чуть взвинченный, но вежливый — поджидал у лифта. — Кто-то из наших соседей постоянно мусорит на этаже, — пожаловался он тогда, почесав затылок. — Не видели кто, Мамору? — Извините, но нет, — ответил я честно. — Может, стоит попросить администрацию посмотреть камеры? — Бесполезно, — вздохнул сосед. — Там не видно ни нашу, ни вашу квартиры. Тогда я не придал значения. Сейчас — отметил всё. Значит, сосед взял дело в свои руки. Я задержал взгляд на объективе ещё секунду. Не махал рукой, не отворачивался резко. Просто запомнил: модель, угол, примерную высоту. Потом. Сейчас не время. Час заканчивался и мне нужно было позвонить Джеду. Я вышел из подъезда, не ускоряясь сразу — дал себе пару секунд, чтобы «выйти как обычно». Дверь мягко закрылась за спиной. Я свернул за угол и прибавил шагу, прошёл пару кварталов, не оглядываясь. Зашёл в круглосуточный магазин — яркий свет резанул по глазам. Взял с полки первую попавшуюся бутылку воды и прошёл к примерочным. Я действовал быстро. Кепка — тёмная, без логотипов. Тёплая толстовка с капюшоном — на размер больше. Я накинул её поверх футболки, натянул капюшон, поправил козырёк. Рюкзак стал немного легче. Посмотрел на себя в зеркало. Ничего примечательного. Я вышел, оплатил воду, выбросил чек в урну у выхода и, уже на улице, достал телефон. Я снова растворился в районе, петляя без цели, ровно до того момента, пока не остановился в тени между домами. Набрал номер. Два гудка. — Ты жив? — Да, — я криво усмехнулся, проверяя, не дрогнул ли голос. — Что происходит? — За несколько дней, пока мы не общались, много чего произошло, — сказал я, не замедляя шаг. У витрины магазина стоял человек с портфелем в одной руке и телефоном в другой. Костюм-тройка. Бейдж на груди — Nomura Securities. Воскресный вечер. Я отметил несоответствие — как ставят галочку в уме. Мысли не ускорились. Это было хуже. — Оосава? — голос Джеда стал ниже. — Они самые. Я почувствовал, как внутри натягивается что-то тонкое, почти невидимое — как струна. Стоит дать слабину, и она порвётся. — Кто-нибудь пострадал? — Трое людей, если считать меня, — я постарался звучать беспечно, не меняя шага. — В квартиру Хелен пробрался вор, но всё обошлось. Он сбежал и не причинил серьёзного вреда. Джед молчал несколько секунд, а затем произнёс: — За тобой следят? Я проходил мимо магазина с большими стеклянными окнами и, скосив взгляд в отражение, увидел «брокера» позади себя. Метрах в четырёх. — Ещё как, — я не сдержал ироничный смешок. — Хорошо, что ты это заметил, — сказал Джед ровно. — Завтра буду у тебя после шести. Поговорим лично. — Договорились. Мы сейчас у Цукино. Хелен неспокойно одной, мне нужно быть рядом. Я произнёс это отчётливо — не для Джеда. Для тех, кто слушает. Внутри всё сжалось сильнее. На том конце линии коротко выдохнули. — Слишком много переменных, — пробормотал Джед. — Но я подключусь. Чем смогу. Я сжал челюсти. Зубы болезненно соприкоснулись. — Насколько тебя это выбило? — добавил он после паузы. — То, что в это втянута девушка, в которую ты влюблён? На мгновение мир сузился до одной мысли. Усаги. Её лицо. Её ладони на моих щеках. — Я не выбит, — сказал я тихо, чувствуя, как под рёбрами поднимается горячая волна. — Я зол. Тишина. Не пустая — внимательная. — Тем лучше, — усмехнулся Джед. — Злость — прекрасный стимул. Он положил трубку. Я продолжал идти, не меняя темпа. Дыхание было ровным. Контролируемым. В отражении витрины фигура сместилась ближе к краю — будто проверяя, заметил ли я. Заметил. И именно поэтому не обернулся. Когда до дома Усаги оставалось несколько кварталов, «брокер» сошёл с дистанции. Значит, это был не удар. Предупреждение. И подтверждение нашего предположения. Оосава не торопятся. Они хотят, чтобы я боялся. Чтобы оглядывался. Чтобы жил в напряжении. Пока.