Васильки в твоих волосах

Я сознательно не спал до трёх ночи — потому что планировал идеальное свидание для Усаги. Сначала хотел расспросить её подруг. Это было правильно. Разумно. Но полностью противоречило самой Усаги. Она не про правила. Она про чувства. И я прислушался к тому, что говорили мои. А они не просто говорили — чувства вопили, выли, как голодные псы. Я даже растерялся, услышав эту жажду внутри. Слишком часто я запирал её в клетку. С Саори всё было до банального просто. Ресторан — для любого случая. Чтобы красиво. Чтобы роскошно. И, несмотря на фешенебельность заведений и звёзды Мишлен, наутро меня мутило. В этих свиданиях было что-то искусственное — постоянная необходимость держать лицо, соответствовать, играть роль. Для Усаги хотелось сделать иначе. Особенно. Ведь это первое. Потраченного времени на планирование мне было не жаль. Недосып — мелочи. Лишь бы она улыбалась. Я с трудом проснулся от звука будильника в шесть. Но мне нужна была пробежка — пусть мышцы всё ещё ныли от встречи моей спины с полом. Нельзя забрасывать рутину, выработанную годами. В понедельник мне все дружно запретили мою тягу к спорту. Самым весомым аргументом стали распахнутые в ужасе глаза Усаги. От их вида желание тренироваться куда-то испарилось. Но за вторник я готов сражаться. Не отступлю. Когда я застёгивал ветровку, в дверь постучали. — Да. — Доброе утро! Ой… — Усаги явно не ожидала увидеть меня так близко к двери. Она неловко улыбнулась, а я чуть не расплылся лужицей у её ног. — Мне и моим гортензиям нужна помощь. — Я готов на всё ради гортензий, — усмехнулся я, переступил порог комнаты и поправил воротник на её куртке. — Замечательно! Наша задача — выгулять Бильбо, пока он не перерыл весь сад. Что ж. От пробежечного ритуала я отступал без боя. Чего лукавить — вариант прогулки с Усаги мне нравился в тысячу раз больше. — Так, стоп! Судя по твоим треникам и спортивной куртке, ты собирался бегать, — Усаги возмущённо шлёпнула меня по предплечью. — Виновен, — рассмеялся я, поднимая руки. — Ага, ну держись — накажу по всей строгости закона. — Ммм… наказание от тебя не считается. Я посмотрел прямо в её голубые глаза и тихо добавил: — Наказание не должно приносить удовольствие. Усаги очаровательно смутилась. А потом посмотрела на мои губы. Дыхание тут же сбилось с ритма. — Я могу быть очень непредсказуемой. Она подошла ближе, встала на цыпочки — и её губы коснулись моей челюсти. По телу прошёл разряд. Не слабый, не робкий — настоящий электрический ток, от которого волоски на руках встали дыбом. Моё тело среагировало раньше, чем мозг успел подумать. Руки сами притянули её ближе — резко, жадно, я ждал этого момента очень давно, вечность. Я чувствовал её дыхание на своих губах, её пальцы, впившиеся в мою куртку… И я замер. Потому что если я поцелую её сейчас — я не смогу остановиться. А она заслуживает большего, чем моя потеря контроля в прихожей. Я медленно разжал пальцы. Отстранился всего на миллиметр. Заглянул в её глаза — такие близкие, такие бездонные, такие… мои. — Не здесь, — выдохнул я ей в губы. — Не так. Воздух между нами застыл. Я ощущал её дыхание на своей коже — тёплое, частое, сбившееся в тот самый миг, когда прозвучали эти слова. Она могла бы спросить. Могла бы нахмуриться. Могла бы отстраниться. Вместо этого Усаги подняла руку и коснулась моей щеки — легко, почти невесомо, кончиками пальцев. — Хорошо, — шепнула она. — Я подожду. И в этих двух словах было столько принятия, столько понимания, столько всего, что у меня перехватило дыхание. Я выдохнул. По-настоящему выдохнул — так, будто всю ночь не дышал, а сейчас наконец позволил лёгким наполниться воздухом. И не отпустил. Не смог. Вместо этого притянул её ближе — медленно, осторожно, будто она могла рассыпаться от резкого движения. Зарылся лицом в её волосы. Они пахли утром, домом, чем-то неуловимо её. Усаги не спрашивала ничего. Не шевелилась. Просто прижалась ко мне, уткнувшись носом куда-то в район ключицы, и позволила себе быть. Мы стояли так в прихожей. Минуту. Две. Может, час. Время перестало существовать. Я позволял себе эти объятия. Позволял чувствовать её тепло сквозь ткань куртки. Позволял вдыхать запах её волос. Позволял быть тем, кто я есть — рядом с ней. Дышать ею. Голодные псы внутри затихли. Потому что наконец поняли: их накормят. Бильбо громко тявкнул. Реальный пёс оказался менее терпеливым. Я оставил поцелуй на её волосах и наконец отстранился. — Ты в порядке? — с такой нежностью спросила Усаги, что горло свело спазмом. Я смог лишь кивнуть. — Прошу, только не закрывайся, — она бережно взяла моё лицо в ладони. — Со мной это не нужно. Её ясные глаза завладели моим взглядом, сознанием, сердцем. Я больше не принадлежал себе — и не сожалел об этом ни мгновения. Усаги нельзя было не любить. Но она выбрала меня. И я боготворил её за это. Мы стояли в прихожей. Её слова — «со мной это не нужно» — всё ещё звучали в моей голове, но уже не как откровение, а как обещание. Тишина между нами была тёплой, вязкой, как мёд. Бильбо тявкнул снова — на этот раз настойчивее. Мы оба рассмеялись. — Кажется, наш терпеливый друг устал ждать, — сказала Усаги. Она наклонилась, взяла с тумбочки шлейку и с торжественным видом протянула мне: — Доверяю вам облачение этого ретивого скакуна, о мой верный рыцарь. Я рассмеялся. — Ты просто чудо, — выдохнул я, принимая шлейку. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Знаю. — И что мне с тобой делать? — Холить и лелеять. Я кивнул. — Понял, принял. Но учти: я исполнительный. — Идеально мне подходит. Я протянул ей руку, согнутую в локте. Она замерла на секунду, потом рассмеялась и ухватилась за неё — легко, будто всю жизнь только это и делала. — Оперативно, — заметила она. — Должностная инструкция, — ответил я. Бильбо, видя, что мы наконец готовы, рванул к двери. Усаги повела меня к своему любимому скверу. — Здесь почти не убирают листья, — сказала она, когда мы свернули на аллею. — Специально. — «Момидзи-гари»? — Да, — она улыбнулась. — Любование осенними листьями. Местные договорились: пока листопад не кончится, убирают только дорожки. А всё остальное оставляют. — И долго они так лежат? — Пока первый снег не выпадет. Потом придётся убирать. Но пока — можно. Я посмотрел на аллею, уходящую вдаль, усыпанную жёлтыми, оранжевыми, багряными листьями. — Красиво, — сказал я. — Ага. Поэтому я сюда и вожу всех, кого люблю. Сердце гулко забилось в груди. Я замер. В голове — взрыв. «Всех, кого люблю». Она сказала «люблю». Я смотрю на неё. Она идёт рядом, совершенно спокойная, смотрит на листья, улыбается. Никакого намёка, что сказала что-то особенное. И я выбираю не переспрашивать. Чтобы не разрушить магию. Мы шли по аллее. Бильбо носился вокруг, взметая листья золотыми фонтанами. А Усаги то и дело наклонялась, подбирала самые красивые и бережно складывала в пакет, который каким-то чудом оказался у неё в кармане. — Ты что делаешь? — спросил я. — Собираю, — ответила она так, будто это было само собой разумеющимся. — Зачем? Она подняла на меня глаза — и в них появился тот самый свет, который загорался, когда она говорила о рисовании. — Хочу зарисовать. Осень же скоро кончится. А листья… они как краски. Каждый — уникальный. Я смотрел на неё. На то, как она перебирает листья, как подносит их к свету, как улыбается, найдя особенно красивый. И мне казалось, что я сплю. Что всё это — мои грёзы, а не реальность. Так не бывает. Но было. — Давай помогу, — сказал я. Она удивлённо моргнула: — Правда? — Правда. Только покажи, какие брать. Она засмеялась и сунула мне в руки второй пакет. — Самые красивые. Ты разберёшься. И я разбирался. Потому что для неё — всё что угодно. Мы собирали листья уже минут двадцать. Пакет заметно потяжелел, а Усаги всё не могла остановиться — каждый следующий лист казался ей красивее предыдущего. Вдруг она замерла. Посмотрела на меня. Потом на листья. Потом снова на меня. — Мамору. — М-м? — Стой здесь. — Зачем? Она уже рылась в кармане, игнорируя вопрос. Достала телефон. Покрутила его в руках, оценивая свет. — Хочу фото. На память. Я встал рядом. Она прижалась, подняла телефон. Я улыбнулся. Для неё. Просто потому что рядом. — Нет, — сказала она вдруг. — Что? — Не так. — В смысле? Она опустила телефон. Посмотрела на меня внимательно. — Ты сейчас улыбнулся вежливо. А я хочу ту, которой ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу. — Ты заметила? — я усмехнулся. — Шпиона из меня не выйдет. Она улыбнулась — довольно, по-кошачьи: — Ты не учёл, что я тоже на тебя смотрю. — В смысле? — В прямом. Пока ты думаешь, что я не вижу, — я вижу. Всё. — И что ты видишь? — Тебя. Настоящего. Я наклонился и поцеловал её в щёку. Потому что так захотелось. Спонтанно. Телефон щёлкнул. — Ой, — сказала она. — Что? — Кажется, сфотографировала. — Покажи. Она повернула экран. На фото — мы. Осень, листья, её удивлённое лицо и я, целующий её в щёку. — Это… идеально, — прошептала она. — Мне тоже нравится. Она посмотрела на меня. С чем-то непередаваемым во взгляде. Тем, что мне хотелось сохранить навсегда. — Знаешь… делай так почаще. — Целовать тебя? — Всё. Целовать. Улыбаться. Быть собой. Почаще. — Договорились. Когда места в пакетах не осталось, мы двинулись дальше вглубь сквера. Беспокойство почти не поднимало голову. То ли из-за присутствия Усаги, которая заражала своей лёгкостью, то ли от того, что поблизости никого не было. Мы на какое-то время погрузились в уютную тишину, только шелест листьев под ногами. Едва слышный шум ветра в кронах деревьев. И моё умиротворение. — Вспомнила! — вдруг воскликнула Усаги и тут же понизила голос. — Вспомнила, о чём хотела поговорить. — Я весь внимание. — Ты же видел, что происходило за столом между Рей и Джедом? — Я был занят, — она посмотрела на меня с недоумением. — Тобой любовался. Она рассмеялась и сжала мою ладонь. — Любование прекрасным — всегда хорошо. Но мы отвлеклись. — Ничего не могу с собой поделать. Всё время на тебя отвлекаюсь. — Эй! — она прищурилась. — Вы превысили допустимое количество комплиментов за эти десять секунд. Снизьте концентрацию. — Тогда мне нужно взять обет молчания на пару минут, — я провёл большим пальцем по её костяшкам. Она хихикнула, забавно надувая щёки. — Так вот, — спохватилась она. — Рей и Джед. Между ними что-то происходит, и это «что-то» высекает такие искры размером с грецкий орех. Наш дом чудом не загорелся. Дальше был долгий разговор. Она уговаривала меня стать Купидоном. Приводила доводы. Говорила о страхе никогда не узнать. О том, что иногда нужно помочь, не вмешиваясь. Я слушал. И понимал: она права. — Мы придумаем, — сказал я наконец. — Что-то ненавязчивое. Чтобы они просто оказались вдвоём. Она подпрыгнула и чмокнула меня в щёку. — Обожаю! — Взаимно. Бильбо, набегавшись, вдруг сделал кульбит и с размаху плюхнулся в огромную кучу листьев. Те взлетели золотым фонтаном и медленно осели на его довольно похрапывающую тушку. Усаги замерла. — Ты даже не представляешь, как мне хочется упасть в эту кучу. — Так прыгай. — Не могу. — Почему? Она посмотрела на меня с самым серьёзным выражением лица: — Единственное, что меня удерживает, — это мысль, что собаки в ней могли не только валяться. Я смотрел на неё. На её сияющие глаза. На то, как она морщит нос. На то, как в ней уживаются романтик, ребёнок и циник. — Ты бесподобна, — сказал я. Она замерла. — Это очередной комплимент? — Это факт. Бильбо, разбуженный нашим смехом, поднял голову, посмотрел на нас с укоризной и снова зарылся мордой в листья. Усаги повернулась ко мне: — Знаешь… я, кажется, понимаю, почему он счастлив. — Почему? — Потому что не думает о том, что в листьях. Он просто в них живёт. Я взял её за руку. — Давай и мы не будем думать. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая освещает всё вокруг. И пёстрый мир листьев стал ещё ярче. Когда мы вернулись, я с трудом отпустил её руку. Мне было мало Усаги. Течение времени ускорялось от того, что она рядом. У меня не было другого объяснения тому, что часовая прогулка пролетела, как миг. Мы вошли в дом, Усаги сняла с Бильбо шлейку и подняла его на руки. — Не хочу рисковать, помою его целиком. Да, полурослик? — щенок с абсолютным обожанием глядел на хозяйку. Теперь ясно, как я выгляжу со стороны. — Тебе помочь? — Справлюсь, у меня есть секретная техника усмирения. Я улыбнулся. И не стал комментировать, что её техника влияет не только на собак. — Я заварю тебе жасминовый чай. На губах Усаги расцвела нежная улыбка. — Я в восторге, что ты запомнил, какой я пью чай. — Ну, если ты восхищаешься подобной мелочью, то мне будет чем тебя поразить сегодня вечером. — Так наше свидание случится уже сегодня? — Да, не могу больше ждать, — вкрадчиво проговорил я, склонившись к ней. Усаги хихикнула и, клюнув меня в щеку, развернулась в сторону ванной комнаты. Я прошёл на кухню, где были слышны голоса Кенджи и Хелен. Они сидели за столом, тихо переговариваясь. Счастливые. Спокойные. — Доброе утро, — говорю я. — Доброе, — отзывается Хелен. Смотрю на Кенджи. — Я пригласил Усаги на свидание. Сегодня вечером. Он поднимает глаза. — Она согласилась? — Да. Кенджи кивает. Смотрит на меня. Взгляд — спокойный, но тяжёлый. — Я не переживаю о её выборе, Мамору. Только о её безопасности. — Я понимаю. — Ты уверен, что сможешь её защитить? Усмехаюсь. — Я параноик и продумал всё до мелочей. Даже сейсмическую активность. Кенджи смотрит на меня. Потом смеётся. Коротко. Хрипло. — Сейсмическую, значит? — А вдруг? — Ты точно параноик. — Я же сказал. Пауза. — Я сделаю всё, чтобы она не пожалела, что выбрала меня. Кенджи смотрит долго. Потом говорит тихо: — Я знаю этот страх. — Но Усаги — особенный человек. И я это говорю не потому, что она моя дочь. А потому что знаю её восемнадцать лет. Слушаю. — Думаешь, Бильбо первый такой щенок? — Он усмехается. — Однажды она принесла домой ворону со сломанным крылом. — Ворону? — Ворону. Чёрную, злую, которая клевала всех. Усаги две недели её выхаживала. Кормила с рук. Разговаривала с ней. — И что стало? — Улетела. Как только крыло зажило. Даже не обернулась. Пауза. — Она не ждёт благодарности, Мамору. Она просто… не может иначе. Видит боль — и лечит. Молчу. — И ещё. Если она выбирает — для неё нет пути назад. — Я знаю. Он смотрит на меня. Потом машет рукой в сторону плиты. — Сейчас она придёт и скажет, что голодная как Обеликс. Надо сделать ей чай. Подхожу к плите. Беру чайник. — Жасминовый. Кенджи поднимается, подходит ближе. Смотрит, как открываю банку с заваркой. — Не так. Она любит покрепче. Две ложки с горкой. Не одну. — Понял. — Две ложки с горкой. — И заваривать три минуты, не больше. Передержишь — будет горчить. — Три минуты. — Кружку вон ту. Кривую, с сердечками. Открываю шкаф. Беру кружку. Кривая. Сердечки неровные, но старательные. — Минако ей сделала, — роняет смешок Кенджи. — Она вторая Усаги. Столько же увлечений, столько же шума. — Сахар? — Полторы ложки. Не две. Она любит сладко, но не приторно. Отмеряю. Ровно полторы. — Кружка с сердечками, жасминовый чай, две ложки с горкой, заваривать три минуты, полторы ложки сахара. — Киваю сам себе. — Зафиксировал. Кенджи смотрит на меня. Секунду. Две. — Инженер, — усмехается он. — Точно. Он хлопает меня по плечу. — Так держать, Мамору. — Стараюсь. Возвращается к столу. Садится рядом с Хелен. Берёт свою чашку. Завариваю чай. Считаю минуты. Три. Ровно. Из коридора — голос Усаги: — Пап! Я жутко голодная! Как Обеликс! Кенджи смотрит на меня. Ухмыляется. Я улыбаюсь в ответ. Когда Кенджи повёз Усаги с Шинго в школу, я отправился работать в свою временную комнату. И то и дело отвлекался на фантомные ощущения её дыхания на своих губах. Сбившееся. Тёплое. Чудесное. Через час я решил, что лучше бы поцеловал, а то рычание псов было слышно всё громче. Зачем вообще я их выпустил наружу. Они не давали мне покоя. Я привык к контролю. А они забирали всю мою концентрацию. Я спустился вниз в надежде отвлечься на разговор с Хелен. И тут не помогло. Она заметила, какой я дёрганый. — Мамору, спокойно. Это просто влюблённость. Хелен не понимала. Не могла понять. Усаги для меня всё. Я живу с мыслями о ней семнадцать лет. Когда она рядом — дышать трудно. Когда далеко — дышать трудно. Я вспомнил своё озеро, погрузился в него очень глубоко. Сработало. Надолго ли? Вряд ли. Теперь работать. Я приехал на трек за полтора часа до встречи. Байк уже проверен трижды. Можно четвёртый. Пятый. Руки должны быть заняты. Иначе мысли съедят. Запах её волос до сих пор в носу. Не выветрился. Десять часов прошло, а он всё там. Въелся в лёгкие. В память. Псы рычат. Глухо. Злобно. Цепи натянуты до звона. Чертовы бесы. Я пытаюсь уйти в озеро. Визуализирую гладь, холод, тишину. Ничего не выходит. Озеро превращается в горячий источник. Пар над водой. Бурление. Чёрт. Телефон вибрирует. Нефрит. — Еду за твоей принцессой. — Голос у него невозмутимый, как всегда. — Ты как? Не умер от ожидания? — Ха-ха. Остроумно. — Ух, какой злой. — Пауза. — А, ну да. Забыл. У тебя же целибат. Я молчу. — Сколько уже? Год? Полтора? — Заткнись. Это не я. Это псы рвут глотки. Или я. Уже не разобрать. Нефрит молчит секунду. Потом тихо: — Прости. Заигрался. Он вздыхает. И я вместе с ним. Сам не замечая. — Выдыхай, брат. Я выдыхаю. Медленно. До самого дна. — Я просто… — голос хриплый, чужой. — Не могу больше сдерживать плотину. — Судя по тому, какая Усаги, — говорит Нефрит спокойно, — тебе это и не нужно. — Думаешь? — Уверен на сто процентов. Я молчу. Внутри — что-то отпускает. Чуть-чуть. Но отпускает. — А теперь к делу, — продолжает он. — Свой мерс я оставляю тебе. Ключи передам с Усаги. — Неф… — Возражения не принимаются. Только благодарности. — Спасибо. — Не за что. Я могу себе это позволить. — Пауза. — Тем более твоя машина сейчас небезопасна. Я сжимаю телефон. — Я знаю. — Вот. Поэтому не рычи. Пользуйся. Он отключается. Я стою. Смотрю на байк. На небо. На свои руки, которые всё ещё чуть дрожат. Скоро она будет здесь. Скоро я увижу её. Лохматые демоны рычат, я их слышу и игнорирую. Контроль — на пределе, но держится. Ладони перестали дрожать. Я сделал это. Я собрал себя. Надо лишь немного постараться. Чтобы не напугать её своим напором. Чтобы не сорваться. Чтобы быть тем, кого она заслуживает. Контроль поднялся с колен. Я справлюсь.