Васильки в твоих волосах

Ужин давно закончился, но никто не спешил расходиться. Мы всё ещё сидели за столом, когда разговор окончательно рассыпался на мелкие осколки — кто-то вспоминал старые истории, кто-то посмеивался над историей с тату, а Усаги с Рей снова начали переглядываться с тем выражением, которое обычно заканчивалось либо взрывом смеха, либо мелкой катастрофой. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Просто так. Без причины. Кенджи допил чай, промокнул губы салфеткой и поднялся. Движения у него были спокойные, неторопливые — но в них чувствовалась та особенная уверенность, когда человек точно знает, что делает. — Дамы, мы вас оставим, — сказал он, подходя к Хелен. Она подняла на него взгляд — и улыбнулась той улыбкой, какой улыбаются люди, которые понимают друг друга без слов. Кенджи взял её руку, поднёс к губам и поцеловал — легко, почти невесомо, но с той грацией, которая не куплена, а воспитана годами. — Не скучайте, — добавил он и направился к выходу из кухни. Я проводил его взглядом и понял: это был сигнал. Не приказ — приглашение. Для тех, кто понял. Я поднялся. Нефрит, сидевший рядом с Макото, встал следом. Подошёл ко мне и хлопнул по плечу. — Пошли, брат, — сказал он тихо, и в этом «брат» не было шутки. Джед уже поднимался — бесшумно, по-своему, будто ждал, когда этот момент настанет. Шинго, сидевший до этого с видом «меня это не касается», тяжело вздохнул, но тоже встал, сунув руки в карманы. — Даже не спрашиваю, можно ли не идти, — буркнул он. — Нельзя, — коротко ответил Джед. Я задержался на секунду, встретившись взглядом с Усаги. Она улыбнулась — коротко, но так, что у меня внутри всё перевернулось. — Иди, — шепнула она. — Мы тут сами разберёмся, чья очередь посуду мыть. Рей хмыкнула: — Спойлер: не моя. — А вот это мы ещё посмотрим, — парировала Усаги. Я вышел. Нефрит ждал в коридоре, прислонившись к стене. — Ну что, новобранец, — он хлопнул меня по плечу, — снова время приключений? — Они меня преследуют, — ответил я, оглядываясь на лестницу, — похоже, чувствуют, когда мне хорошо, и сыпятся на голову. Нефрит усмехнулся: — Они достаются только храбрым. Но я могу подержать за ручку, если трусишь. — Очень смешно. — Я вообще весёлый. Джед и Шинго уже поднимались по лестнице. Мы двинулись за ними. Кабинет Кенджи оказался именно таким, каким я его себе представлял — и одновременно совсем другим. Массивный дубовый стол, заваленный бумагами, но заваленный как-то… аккуратно. Будто у этого хаоса был свой порядок, понятный только хозяину. Настольная лампа с зелёным абажуром горела жёлтым, отбрасывая длинные тени на стены, увешанные книжными полками до самого потолка. Пахло старой бумагой, кофе и чем-то ещё — может, просто временем. Но главное — над столом, прямо напротив входа, висела картина. Большая, в тяжёлой раме. Лес — не приглаженный, не парковый, а настоящий, дикий, с корявыми ветками и игрой света, которая делала его почти живым. А в углу, мелко, но отчётливо — подпись. Усаги. Я невольно задержал на ней взгляд. — Она подарила мне это на мой последний день рождения, — голос Кенджи прозвучал негромко. Он сидел за столом и смотрел на картину с той особенной теплотой, с какой смотрят только на подарки от детей. — Сказала, что жизнь — это лес, где легко заблудиться, но если знать дорогу — всегда найдёшь выход. Я кивнул, но мыслями уже был не здесь. Не потому, что испугался. Просто вдруг понял простую вещь: не сбиться с дороги помогает семья. У меня уже была такая рядом. Хелен. Нефрит. Джед. Люди, которые вытаскивали меня из ада, видели моё дно и не отвернулись. Я знаю, как это — когда тебя принимают. И всё равно каждый раз, когда Усаги улыбается, я чувствую, что места в сердце становится больше. Цукино — не замена. Они — расширение. И Усаги… она как таблетка успокоительного. Рядом с ней я могу просто быть. Не контролировать. Не просчитывать. Не бояться. — Мамору? — голос Кенджи вернул меня в комнату. — Извините, — я моргнул. — Задумался. Мы расселись. Джед на диван — с тихой уверенностью. Нефрит плюхнулся рядом, но тут же подобрался, сбросив с лица привычную лёгкость. Шинго занял кресло у двери — будто оставляя себе путь к отступлению. Я сел в другое, напротив Кенджи. Несколько секунд в кабинете было тихо — только часы тикали где-то на стене. Кенджи обвёл нас взглядом. В этом взгляде не было тревоги, только спокойная, твёрдая готовность. — Итак. Вы приехали не просто так, и мы все это знаем. Мамору, расскажи. Всё, что произошло. Кажется, действительно нужно рассказать всё. Я быстро осмотрел лица присутствующих и глубоко вдохнул. — Всё началось не неделю назад. И даже не месяц. — Я взглянул на Кенджи, потом на Шинго. — Вы знаете только то, что случилось после нашего знакомства. Но до этого было… много чего. Нефрит, сидевший на диване, чуть подался вперёд. Он знал, как началась эта история. Джед — тоже. — Саори, — продолжил я, — зависима. Наркотики. Я узнал об этом не сразу. А когда узнал — было уже поздно. Шинго нахмурился, но промолчал. — Полтора года назад я нашёл её в одном месте. В очень плохом месте. Бар, где торгуют всем, чем можно, и где люди перестают быть людьми. Она была там без сознания, и если бы мы с Нефритом не приехали… — я сделал паузу, — её бы просто не стало. Нефрит кивнул, подтверждая. — Я вытащил её оттуда. Думал, что помогаю. Думал, что она просто больна и ей нужна поддержка. — Я сжал кулаки. — А оказалось, что это было частью спектакля. — Спектакля? — переспросил Кенджи. — Её отец. Седэо Оосава. Он знал, где она. Знал, в каком она состоянии. И знал, что я приеду. Я замолчал, потому что вдруг понял это — не умом, а кожей, холодом, поползшим от затылка вниз по позвоночнику. Тот бар. Та ночь. Нефрит в машине, я с Саори на руках, трупный запах и красный свет. Он знал, где она. Знал, что она там. И не сделал ничего. Просто ждал, когда я приеду. — Она была там не случайно, — сказал я вслух. — В ту ночь. Он знал, что я её найду. И ничего не сделал, чтобы помешать. Нефрит нахмурился. Я видел, как до него медленно доходит. — Подожди… — его голос сел. — Ты хочешь сказать, что он подстроил ту ночь? Но это же… — он запнулся, подбирая слово. — Это безумие. Как можно подстроить такое? Откуда он знал, что ты поедешь? Что мы поедем? Я покачал головой. — Не знаю. Может, следил. Может, просто знал, что я не смогу сидеть сложа руки, если узнаю. — Я сжал пальцы в кулак. — Он изучил меня, Неф. И использовал это. Я замолчал, потому что дальше идти было страшно. Если он мог подстроить ту ночь… то что ещё? — Я не знаю, с чего всё началось, — сказал я тихо. — Может, с того самого дня. Может, позже. Но теперь, оглядываясь назад… слишком много совпадений, Неф. Слишком много моментов, где всё складывалось идеально. А идеально не бывает. Я посмотрел на него. Потом на Кенджи. На Джеда, на Шинго. — Она не была моим выбором. Никогда не была. Я просто оказался там, куда меня завели. Кенджи медленно выдохнул: — Значит, это не просто месть обиженной девушки. Это игра. Которую начали задолго до того, как ты вообще узнал о её существовании. Джед, сидевший до этого неподвижно, тихо произнёс: — Тогда нам нужно узнать о нём как можно больше. Кто он, откуда, с кем связан. Если он вёл игру годами — должны остаться следы. Шинго, до этого молчавший, вдруг сказал: — Если он знал тебя до Саори, значит, он знает про всех. — Он помолчал, потом добавил уже жёстче: — Про каждого, кто хоть раз был рядом. Этот старый козёл, похоже, решил, что ему всё сойдёт с рук. — Наши отношения были фикцией последний год, — сказал я прямо, глядя Кенджи в глаза. — Я не любил её. И, кажется, никогда не любил по-настоящему. Но я не мог прекратить это, потому что каждый раз, когда я пытался, начинался психоз. Состояние ухудшалось. А я… я знаю, что это такое. Я запнулся. Сказать это вслух — всегда тяжело. — Я не сразу к этому пришёл. — Я посмотрел на свои руки. — Мои родители погибли, когда мне было шесть. Я их почти не помню — авария стёрла всё, что было до. Но когда через много лет я вернулся в Токио и впервые пришёл на их могилу… меня накрыло. По-настоящему. В комнате стало очень тихо. — Я запил. Не просто выпивал — я уничтожал себя. Виски, джин, текила — всё подряд. Каждый день. В драки лез, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты. Нефрит вытаскивал меня из таких передряг, что вспоминать страшно. — Я криво усмехнулся. — Он сидел со мной ночами, не давая мне окончательно утонуть. И не захлебнуться в прямом смысле. Нефрит опустил взгляд, но не стал отрицать. — Я знаю, как выглядит саморазрушение, — сказал я тихо. — Изнутри. Поэтому я терпел. Потому что боялся: если я уйду, Саори действительно сорвётся. И это будет на мне. Я перевёл дыхание. — А потом я встретил Усаги. И понял, что так больше нельзя. Что я не могу жить с этим грузом вечно. Что я имею право на что-то настоящее. — Я посмотрел на Кенджи. — Но я расстался с Саори не из-за Усаги. Я расстался с ней, потому что между нами уже год ничего не было и её ложь стала слишком очевидной. А Усаги… она показала мне, каково это — чувствовать что-то живое. — А затем началось, — продолжил я. — Сначала нападение в квартире Хелен. Это было не случайно — они знали, где она живёт, и ждали подходящего момента. После этого я нашёл прослушку в своей квартире. И слежку — когда возвращался сюда, за мной шли до самого района. — Голос дрогнул, но я заставил себя говорить дальше. — Может, они следили и раньше. Может, я просто не замечал. Теперь уже не важно. Я обвёл взглядом комнату. — Оосава хочет, чтобы я боялся. Чтобы жалел, что посмел уйти. Чтобы понял: против него у меня нет шансов. Пауза. — Но он ошибся. — Я посмотрел на каждого. — Потому что я не один. Нефрит хмыкнул: — Чёрт возьми, не один. Джед кивнул. Шинго, глядя куда-то в стену, тихо сказал: — Ну надо же. А я думал, у меня в семье только сестра умеет влезать в такие передряги. Кенджи посмотрел на него с лёгким укором, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Шинго. — Что? Я просто констатирую факт. Я невольно усмехнулся. И в этой усмешке было облегчение — от того, что правда наконец сказана. — Что будем делать? — спросил Нефрит, возвращая разговор в деловое русло. Кенджи обвёл нас взглядом. — Для начала — защищать своих. Нефрит, ты говорил про связи. — Да, — Нефрит кивнул, уже собранный. — Старые деньги, старые знакомства. Моя бабка до сих пор дружит с половиной аристократии. Если Оосава где-то наследил финансово или политически — я смогу это вытащить на свет. Тихо. Без шума. — Джедайт? — Я проверю по своим каналам, — спокойно ответил Джед. — Клиенты у меня разные. Люди расслабляются, когда речь о питомцах. Иногда проговариваются. Если Оосава был связан с какими-то тёмными сделками, я мог слышать. Кенджи перевёл взгляд на меня. — А ты, Мамору, продолжай заниматься безопасностью. Технической. И… — он сделал паузу, — ты знаешь, кто для тебя главный приоритет. Я кивнул. Слова были лишними. — Я буду координировать, — добавил Кенджи. — И держать связь с Куном, когда он поправится. А ты, Шинго… — Знаю, — перебил Шинго, но без раздражения. — Учиться и быть рядом. Присматривать за домом, когда вас нет. Кенджи чуть улыбнулся. — Умный мальчик. — Я вообще-то уже не мальчик. — Для меня — всегда. Нефрит хмыкнул, и в этом звуке было что-то почти завистливое. Но он быстро взял себя в руки. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Значит, распределили. Я завтра же начинаю копать. — Я тоже, — кивнул Джед. Кенджи поднялся из-за стола и подошёл к бару в углу — тёмному, старому, с резными дверцами. Достал бутылку виски и пять стаканов. Поставил на стол. — Сейчас мы выпьем. — Он разлил янтарную жидкость ровно, не щедро, но и не скупясь. — Не за победу. За то, что мы вместе. Нефрит оживился — виски он уважал. Джед принял стакан с лёгким кивком. Шинго взял свой с таким видом, будто делал одолжение. Затем хмыкнул, глядя куда-то в стену, и произнёс с такой интонацией, что я не сразу понял — шутит он или говорит серьёзно: — Глядя на эту историю, радуюсь, что никогда не влюблялся. Нефрит поперхнулся. Джед поднял бровь. А я почувствовал, как уголки губ предательски дрогнули. — Шинго, — Кенджи посмотрел на сына с укоризной, но в глазах у него плясали чертики, — ты сейчас только что продал душу цинизму. — Зато целую, — парировал Шинго и ухмыльнулся. Я взял стакан, посмотрел на свет. Из-за двери, сквозь толщу дома, всё ещё доносился приглушённый смех. Усаги смеялась. Ради этого смеха… я спалю весь их чёртов мир. Кенджи поднял свой стакан. — За семью. Четыре стакана встретились в воздухе. Пятый — Шинго — присоединился молча, но твёрдо. Звон был тихим, но отчётливым. Мы пили молча. Каждый думал о своём. Но все — об одном: защитить. Когда мы вышли из кабинета, в коридоре было темно. Только снизу, с кухни, пробивался тёплый жёлтый свет. Мы начали спускаться, и до нас донеслись голоса. — …нет, ну вы только подумайте! — голос Рей звучал возмущённо, но в нём проскальзывали смешливые нотки. — Романтика сейчас совсем не в цене. Где кавалькады под балконами? Где признания в стихах? — Ну залезать в окна к любимым — опасно и противозаконно, — раздался голос Усаги. — А стихи я вам и сама прочитать смогу. Я замер на середине лестницы. Нефрит, шедший рядом, тоже остановился и вопросительно поднял бровь. Джед, как всегда, оставался невозмутимым, но я видел, как уголки его губ дрогнули. Шинго, спускавшийся последним, замер и театрально закатил глаза. — О, начинается, — прошептал он. Мы все невольно прислушались. С кухни донеслось показательное прочищение горла. И Усаги начала — с той особенной интонацией, которую, наверное, используют только для Шекспира: — У сердца с глазом — тайный договор: Они друг другу облегчают муки, Когда тебя напрасно ищет взор И сердце задыхается в разлуке. Я замер. Эти строки… я знал их. Сонет 47. Шекспир. В Лондоне нам предоставляли сонеты на выбор в школе, и мне приглянулся именно этот. Но сейчас, в её голосе, они звучали иначе. Усаги продолжала, не подозревая, что у неё есть слушатели: — Твоим изображеньем зоркий глаз Дает и сердцу любоваться вволю. А сердце глазу в свой урочный час Мечты любовной уступает долю. Нефрит рядом со мной легко толкнул меня в плечо и послал многозначительный взгляд. Джед отвесил ему подзатыльник. Шинго, глядя на это, не сдержал смешка. Я тихо шикнул на них. — Так в помыслах моих иль во плоти Ты предо мной в мгновение любое. Не дальше мысли можешь ты уйти. Я неразлучен с ней, она — с тобою. Усаги сделала паузу, и в этой паузе было столько воздуха, что я вдруг понял — сейчас она произнесёт последние две строки. Те самые, что замыкают сонет. И я не знаю, что на меня нашло. Может, тот самый свет из кухни. Может, её голос. Может, виски, которое всё ещё грело грудь. Но я шагнул вперёд и закончил за неё — не громко, но так, чтобы она услышала: — Мой взор тебя рисует и во сне, И будит сердце, спящее во мне. На кухне стало тихо. Очень тихо. А потом раздался звон — кажется, кто-то уронил ложку. Нефрит сзади выдохнул: — Вот это я понимаю — вовремя вернулись. Шинго присвистнул: — Даже я впечатлён. Я сделал последний шаг вниз, и в свете из кухни увидел Усаги. Она стояла, прижав ладони к груди, и смотрела на меня с таким восхищением, от которого у меня перехватило дыхание. — Видите, девочки? — сказала она, не сводя с меня глаз, но обращаясь к подругам. — Романтика живее всех живых! С кухни донеслись смешки и одобрительные возгласы, но я их почти не слышал. Усаги шагнула ко мне — ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем было нужно для простого разговора. Её рука легла мне на грудь, туда, где сердце колотилось так, что, наверное, было слышно всей кухне. — Спасибо, — шепнула она одними губами. Я накрыл её ладонь своей. А внутри — страх. Тот самый, который я привык прятать глубоко, чтобы не мешал. Чтобы не отвлекал от главного — защиты тех, кто дорог. Но сейчас, когда она стоит так близко, когда её ладонь на моей груди, я позволяю себе думать о себе. Я не хочу её терять. Она нужна мне. Не потому что я должен её защищать. Не потому что она — свет для других. А потому что без неё я — не я. И я её не отдам. С кухни донёсся голос Рей: — Попала ты в силки, мой милый кролик. — Кажется, твой кролик намеренно попался, — добавила Макото, и в её голосе отчётливо слышалась улыбка. Ами, которая до этого молчала, тихо заметила: — Статистически, вероятность романтического продолжения возрастает на шестьдесят процентов, если дать им ещё минуту. — Ами! — теперь возмутились уже несколько голосов сразу. Усаги рассмеялась — тем самым смехом, моим любимым. Убрала руку, но её взгляд всё ещё грел. — Идём, — сказала она. Я кивнул. Мы вошли на кухню. Где было тепло. Где смеялись, спорили и ждали. Где ждали нас. Туда, где была семья.