Васильки в твоих волосах

Наступило утро. Солнечный свет мягко пробивался сквозь плотные шторы, рисуя на деревянном полу длинные золотые полосы. Усаги всё так же безмятежно лежала на мне: щекой на груди, ладонью на животе и ногой поперёк моего бедра. Она дышала ровно, тихо и очень тепло. Я старался не шевелиться, отчаянно боясь спугнуть этот миг и разрушить хрупкую магию обретенного покоя. Но она вдруг сама медленно приподняла голову и пристально посмотрела на меня. В её взгляде сквозила такая запредельная серьёзность, что у меня внутри всё мгновенно замерло, словно само время вокруг нас на миг остановило свой ход.        — Мамору, скажи… тебя не пугает, что со мной всё происходит настолько быстро? — тихо спросила она. В её сонном голосе сейчас переплелись тревога и робкая надежда.        — Что именно ты имеешь в виду? — переспросил я, хотя на самом деле уже прекрасно догадывался, о чём идет речь. — Мы ведь открыто признались в своих чувствах всего пять дней назад, — продолжила она, неопределенным жестом обведя пространство между нами. — А уже… спим в одной кровати. В комнате повисло густое, почти осязаемое молчание. Я отчетливо чувствовал, как сильно она ждет моей реакции и как в её потемневших радужках мелькает едва заметная тень неуверенности в себе. Я встретил этот колеблющийся взгляд, подмечая в нем притаившийся детский страх, и сразу понял, что не имею права лгать или подбирать деликатные, обтекаемые слова.        — Усаги, — произнес я и бережно взял её лицо в свои ладони. Этот жест уже успел стать нашим личным ритуалом, значащим гораздо больше, чем обычное прикосновение. — Когда я впервые тебя увидел, мне в ту же секунду показалось, будто я знаю тебя всю свою жизнь. Я не могу объяснить это логически. Просто… знаю. Она на секунду перестала дышать. В воцарившейся тишине я отчетливо слышал, как бешено билось сердце — её или моё, я уже не разделял. Я смотрел в её голубые глаза — те самые, что бесчисленное количество раз являлись мне в кошмарах и снах после той роковой аварии. Единственное живое воспоминание, уцелевшее в пустоте моей стертой памяти. И теперь, когда моё видение наконец-то обрело лицо, мне больше не нужны были защитные фильтры.        — Скорость сближения — это история вовсе не про количество прожитых вместе дней или месяцев, Усаги, — добавил я, вкладывая в слова всё, что жило внутри меня. — Это про совершенно другое.        — Про что именно? — её ресницы едва заметно дрогнули. В этом вопросе читалось затаенное ожидание, словно она боялась услышать мой ответ, но не могла не спросить. Я улыбнулся и провел большим пальцем по её скуле, чувствуя утреннее тепло кожи.        — Про то, что ты — это ты. А я здесь. И вовсе не потому, что всё движется слишком быстро. А потому, что я больше не могу иначе. Усаги молчала долго, не отводя глаз. Затем напряжение отпустило её: тень неуверенности бесследно растаяла, уступая место чему-то светлому и счастливому. Она улыбнулась — так искренне и нежно, что у меня в груди защемило.        — В таком случае оставайся, — выдохнула она мне в губы. — Не потому, что я прошу. А потому, что сам этого хочешь. Я крепче прижал её к себе, вдыхая родной аромат светлых волос. Дыхание Усаги окончательно выровнялось, становясь спокойным и глубоким.        — Я уже, — почти беззвучно шепнул я в её макушку.        — Расскажи что-нибудь, — произнесла она, не открывая глаз. Её голос звучал сонно и тепло. — У тебя такой уютный голос... Как плед в прохладную ночь. Я улыбнулся, перебирая пальцами её шёлковые пряди.        — Что именно рассказать?        — Что хочешь. Что-то, чего я о тебе ещё не знаю. Я накрутил золотистый локон на палец, и перед глазами встали картины восьмилетней давности.        — Когда мне было пятнадцать, мы сбежали в Ливерпуль, — начал я. Усаги приоткрыла один глаз — любопытный и блестящий.        — Сбежали?        — Ага. Я, Нефрит и Джед. Решили, что нам жизненно необходимо увидеть места, где начинали The Beatles. Сказали в школе, что уехали на совместный проект, а сами прыгнули в поезд. Она приподнялась на локте, и её глаза загорелись, как звёзды.        — И вас никто не искал?        — Поначалу нет, — улыбнулся я, погружаясь в воспоминания. — Зрелище было то ещё. Мы ходили по тем же улицам, стояли у дома Джона Леннона... Нефрит даже попытался завыть «Imagine», но нас прогнала какая-то злая соседка. А погорели мы на обратном пути, прямо на вокзале. Нефрит начал слишком громко спорить с Джедом о том, какой альбом лучше, и привлёк внимание патруля. В итоге нас забрали в участок. Просидели там часа три, пока не приехала Хелен. Усаги звонко, заливисто расхохоталась и уткнулась мне в плечо, содрогаясь от смеха.        — Боже, я бы хотела на это посмотреть! Тётя сильно злилась?        — Безумно, — рассмеялся я в ответ. — Но знаешь, я ни разу не пожалел. Это было… по-настоящему. Она затихла, глядя на меня с внезапной лаской и вниманием.        — Ты был счастлив?        — Тогда? Наверное, да. Впервые за долгое время. Усаги снова прижалась щекой к моей груди, замирая.        — Я так рада, — едва слышно прошептала она, и тёплая улыбка озарила её лицо. — Хочу ещё твоих историй. Расскажи теперь что-нибудь про свою студенческую жизнь.        — Серьезно? Тебе правда интересны лекции по сопромату и занудные экзамены?        — Вовсе нет, — Усаги принялась лениво выводить пальцем узоры у меня на груди и лукаво зажмурилась. — Я хочу послушать про Нюрбургринг. Про тот рок-фестиваль два года назад. Я удивленно приподнял бровь: — Откуда тебе известно про Rock am Ring? — Шинго выложил, — она хитро прищурилась. — Пока ты сидел над своими рабочими графиками, братец обронил, что ты видел вживую саму Металлику.        — Да... Это было безумие.        — Не сомневаюсь, — она снова безмятежно прикрыла веки, устраиваясь под моей рукой поудобнее. — Давай, мой технарь. Я внимательно слушаю. Я уставился в потолок, погружаясь в воспоминания. Перед глазами мгновенно ожил жаркий июнь, сумасшедшая музыка и воздух, насквозь пропитанный басами и ревом стотысячной толпы.        — Представь гоночный автодром «Формулы-1», который на три дня превратили в одну гигантскую концертную площадку. Десятки, сотни тысяч людей со всего мира. Я ни разу в жизни до этого момента не видел такого колоссального скопления народа в одной точке. Мы с Джедом приехали за день до старта, поставили палатку, облазили все окрестности... А вот когда фестиваль начался... Я ненадолго замолчал, тщетно пытаясь подобрать правильные слова.        — Знаешь, как это точнее всего описать? Земля под твоими ногами вибрирует от звука. Не фигурально, а буквально. Ты воспринимаешь эту музыку не ушами, а всем своим существом, каждой клеткой тела. Усаги тихо, восхищенно выдохнула. Я кожей чувствовал, как в её богатом воображении художника прямо сейчас яркими мазками рисуются грандиозные картины: слепящие сценические огни, беснующееся море людей и оглушительный грохот гитарных риффов.        — На автодроме тогда выступало множество культовых групп: Linkin Park, System of a Down, Slipknot... Но главным событием, ради которого все там собрались, была Металлика. Тогда как раз праздновалось двадцатилетие их легендарного «Чёрного альбома». И они отыграли его на сцене целиком, от первой до самой последней строчки. Прямо весь трек-лист, без остатка. Я невольно улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям.        — Стоило прозвучать первым тяжелым аккордам Enter Sandman, как эта многотысячная толпа в едином порыве буквально взорвалась. Мне на секунду показалось, что меня снесет мощнейшей звуковой волной. И это при том, что я предусмотрительно стоял в берушах. Усаги весело фыркнула, уткнувшись губами мне в ключицу — она определенно улыбалась.        — Погоди, ты пришел на главный рок-концерт своей юности в берушах?        — Ну разумеется. Я ведь в первую очередь технарь. Рациональная мысль о том, что нужно беречь слух, сидит во мне с самого детства. А еще там случился один момент, который я, кажется, запомнил на всю жизнь. Когда музыканты заиграли Nothing Else Matters, практически весь автодром одновременно зажёг фонарики на телефонах. Сотни тысяч крошечных огней в сплошной ночной темноте. И над толпой воцарилась удивительная тишина… Ну, весьма относительная, — усмехнулся я. — Поражало то, что люди внезапно перестали орать, прыгать и толкаться. Они просто молча стояли в этом светящемся океане и завороженно слушали. Проживали этот миг вместе. Усаги долго молчала, переваривая услышанное. — Это… до безумия красиво, Мамору, — наконец восхищенно прошептала она.        — Да, невероятно красиво. Хотя если говорить про чистый драйв, то больше всех мне тогда запомнились, пожалуй, Slipknot. Их выступление — это не просто концерт, а настоящий, безумный театр. Представь: они выходят на сцену в жутких масках, в одинаковых рабочих комбинезонах, и у каждого участника свой строго прописанный номер. Музыка у них бешеная, хаотичная, но при этом математически идеально выстроенная. Полный восторг для инженера.        — Ты их фанат?        — Не сказал бы. Но то, что эти парни вытворяют на сцене — искусство. В самом изломанном и тёмном смысле. Хаос воспоминаний наконец иссяк, и между нами повисло минутное молчание. Затем я перевел на неё взгляд:        — А чья же фанатка Усаги Цукино?        — Разве не видно? Я преданная фанатка вообще всего на свете, — она весело всплеснула рукой. — Слушаю всё: от Баха до Rammstein. Правда, у немцев всё как-то больше про жестокое страдание и сиськи. Я удивленно моргнул, не веря ушам:        — Про… что, прости?        — Про сиськи, — невозмутимо повторила она с самым честным видом. — А что такого? Женское тело воспевается в искусстве с древности. Это красиво. Правда, с моей внешностью путто тяжелый индастриал-метал вообще никак не сочетается.        — Путто? — я приподнялся на локте, всё ещё под впечатлением от того, как легко Усаги произносит то, что другие посчитали бы грубостью. — Это что за зверь? Она звонко расхохоталась. На этот внезапный шум в коридоре моментально отреагировал Бильбо — принялся увлеченно подвывать за дверью, вторя её веселью.        — Да не зверь это, глупенький! — выдохнула Усаги сквозь смех. — Это такие пухлые, очаровательные ангелочки на картинах Возрождения. Вроде классических купидонов, только еще более чистые и невинные. И вот я на них очень похожа. Я пристально посмотрел на неё: на растрёпанные светлые волосы, на шёлковую рубашку, соблазнительно сползшую с плеча, и на припухшие губы.        — Вообще не похожа, — твёрдо отрезал я.        — Что? — Усаги замерла, удивлённо вскинув брови.        — Ты ни капли не похожа на невинного ангелочка. Она на секунду растерялась, но затем лукаво прищурилась: — И это твой очередной комплимент? — Сухая констатация факта, — я плавно провёл пальцем по её тёплой щеке. — Порядочные ангелочки не имеют привычки так коварно кусаться по утрам. Усаги мгновенно залилась ярким румянцем и шутливо стукнула меня кулачком в грудь.        — Смотри у меня, Мамору! Я ведь могу повторить, — пригрозила она, и в её голосе проскользнуло воспоминание о вчерашнем утре.        — Кусай на здоровье. Вместо новой атаки она доверчиво прижалась носом к моей шее, делая глубокий, умиротворенный вдох. Мягкие пряди приятно щекотали плечо.        — Потом, — едва слышно прошептала она. — Давай сейчас просто спать. Усаги заснула так быстро, как умеют только непоседливые дети. А я снова не мог оторваться от её прекрасного в своём спокойствии лица, заворожённо наблюдая за безмятежностью, которая в этот момент воплотилась в юной девушке. После я закрыл глаза, слушая её ровное дыхание, и почти сразу провалился в сон. Лёгкость Усаги Цукино оказалась заразительной. В этом месте совершенно не было цвета. Только белый. Белый потолок, такие же стены и простыни — от мягкого молочного до стерильного, режущего глаза. Из темноты проступал навязчивый, механический звук. Кап-кап-кап. Капельница. И этот удушливый, тошнотворный запах: едкая хлорка, смешанная с приторно-сладким лекарством. Больничная кровать казалась огромной. Или это я сам внезапно стал крошечным и беспомощным. Я попытался пошевелиться, но правая рука была жестко зафиксирована ремнями. В сгиб локтя уходила игла. Прозрачная пластиковая трубка тянулась от нее высоко вверх, к пакету с мутной жидкостью. Я отчаянно хотел позвать на помощь, но голоса не было. Сорвавшиеся связки выдали лишь тихий сип. И в ответ — бесконечное, ритмичное: кап-кап-кап. Дверь в палату негромко открылась. Шаги вошедшего были мягкими, крадущимися. Вскоре надо мной склонился человек: белоснежный халат, очки в тонкой оправе и аккуратно подстриженные, тронутые сединой виски. Его блёклые глаза смотрели удивительно спокойно. Он мягко улыбался — типичной улыбкой доброго дедушки из детских книжек. От одного её вида должно было становиться тепло. Но мне было невыносимо холодно. Незнакомец неторопливо подкрутил колесико капельницы, проверил мой пульс и что-то записал в планшет. Затем наклонился еще ближе. Его голос был вкрадчивым, пугающе ласковым — так успокаивают смертельно испуганных детей: — Малыш, поверь мне, в твоей ситуации полная потеря памяти — это благо. Твой разум бережно ограждает тебя от лишних страданий. Я изо всех сил вглядывался в его черты. Очки, седые виски, блёклые глаза… Этот образ каленым железом впечатывался в сознание. Я не понимал почему, но твердо знал: я обязан запомнить это лицо. А затем мой взгляд упал на его руку. На безымянном пальце доктора красовалось массивное серебряное кольцо с выгравированным знаком. Это были не классические весы, а их схематичное изображение: две идеально ровные чаши на перекладине. Под другим углом символ походил на солнце, наполовину ушедшее за линию горизонта. Я не имел понятия, что означает этот символ. Но где-то глубоко внутри, где мое прошлое превратилось в звенящую ледяную пустоту, всё сжалось от первобытного ужаса. Я должен запомнить. Не только черты лица. Это кольцо — ключ. Но крик так и не сорвался с моих губ. Вокруг стояла глухая тишина, режущий глаза белый потолок и лицо доктора, которое отныне останется со мной навсегда. Только кап-кап-кап. Я открыл глаза. Резко, судорожным рывком, словно в самую последнюю секунду успел вынырнуть на поверхность из ледяной, чёрной бездны. Бешеное, испуганное сердце колотилось у самого горла, в висках оглушительно стучал пульс. Над головой белел обычный домашний потолок, но уже со знакомой, заземляющей тонкой трещинкой в углу, щедро залитый мягким утренним светом. Не стерильный склеп. Спокойный, безопасный и живой дом Цукино. Я лихорадочно заморгал, сбрасывая липкие остатки сновидения. Лицо седого доктора всё ещё стояло перед глазами, словно проявленная аналоговая фотография. Я с силой тряхнул головой — образ не исчез, но нехотя отступил в тень. Тёплый свет падал на смятое одеяло и вмятину на соседней подушке. Комната хранила её тепло. Я медленно провёл ладонью по постели, успокаивая мечущийся разум — под пальцами был вовсе не грубый, жесткий больничный хлопок из кошмара, а струящийся, прохладный тенсель жемчужного цвета. Он пах домом, свежими красками и Усаги. Ледяные пальцы прошлого, сжимавшие горло, начали разжиматься. Удушливый запах хлорки отступил, уступая место её аромату. Я зацепился за него, как за спасательный круг. Вдохнул глубже. Еще раз. Пульс наконец-то замедлил свой безумный бег. Я здесь. Я в безопасности. С ней. Из глубины комнаты послышались мягкие шаги, и наваждение рассеялось окончательно, когда я увидел её. Липкий холод кошмара всё ещё сковывал позвоночник, но по венам уже разливалась обжигающая волна. Организм метался, не понимая, что делать: продолжать бить тревогу или поддаться этой новой, оглушающей жажде. Усаги стояла у кровати спиной ко мне. Она уже надела юбку, но белая форменная рубашка оставалась незастегнутой. Ткань свободно свисала с её плеч, и солнечные лучи обнимали хрупкую спину. Она наклонилась вперед, натягивая гольф. Ткань плавно скользила вверх, тонкие пальцы поправляли край, и я завороженно наблюдал, как напряглись мышцы на её изящной икре. Всё внутри сжалось в тугой, раскаленный узел, готовый вот-вот взорваться. Я замер, боясь пропустить малейшую деталь этой интимной пантомимы. Усаги думала, что я сплю, и от этого происходящее казалось ещё острее, запретнее. Солнечные лучи ласкали изгиб её поясницы, скользили по складкам юбки, облегающей бёдра… Горло пересохло. В абсолютной утренней тишине мой сухой глоток прозвучал пугающе громким щелчком. Усаги резко застыла, а затем медленно обернулась через плечо. Воздух в легких тут же закончился. Её форменная рубашка была широко распахнута, открывая кремовое кружево белья. Тонкое, почти невесомое, оно сливалось с кожей, казалось её естественным продолжением. На лице Усаги расцвела довольная улыбка.        — О, наконец-то проснулся, — весело поддразнила она. — А я наивно думала, что ты ещё поспишь. Я попытался ответить, но не сумел извлечь ни звука. Где-то на задворках сознания панически заметалась здравая мысль: если эта невозможная, сводящая с ума Усаги сейчас сделает ко мне хотя бы шаг, мой хвалёный самоконтроль треснет, как яичная скорлупа.        — Не могу, — кое-как выдавил я из себя. Голос прозвучал пугающе хрипло и чуждо, будто принадлежал вовсе не мне. — Здесь такое зрелище… Она на секунду опустила глаза на свою полуобнаженную грудь, затем снова перевела лукавый взгляд на меня и победно ухмыльнулась.        — А, ты про это? — она небрежно поправила полы ткани, но застёгивать пуговицы даже не подумала. — Скажи честно, тебе нравится?        — Ты ещё спрашиваешь?        — Спрашиваю и с удовольствием наблюдаю, как ты боишься шелохнуться, — Усаги подошла ближе и непринужденно села на самый край кровати. От этой экстремальной близости меня мгновенно бросило в удушливый жар.        — А вообще-то я просто собираюсь на учебу. Пожалуйста, не обращай на меня никакого внимания.        — Серьезно? Не обращать внимания? — переспросил я с глубоким мужским недоверием.        — Ага, — она посмотрела на меня с тем самым непередаваемым выражением, от которого мне сразу становилось трудно дышать. — Мы же чётко определили, что я — путто. А каноничные путти, между прочим, никогда и никого не стесняются. Я обреченно закрыл лицо ладонью, отчаянно пытаясь собрать в кучу разлетающиеся мысли.        — Мой милый путто, ты же понимаешь, что лишаешь меня всякого самообладания?        — Не драматизируй. Я же знаю, ты сильный, — она наклонилась и быстро чмокнула меня в лоб. — Тем более сегодня у меня очень важный экзамен, мне нельзя опаздывать.        — И к чему ты это ведёшь?        — А к тому, что если я его с треском завалю, папа расстроится. А если папа расстроится, он гарантированно перестанет пускать тебя в мою спальню.        — Чертовски логично, — я не сумел сдержать слабую улыбку.        — Вот именно, — она поднялась на ноги. — Так что смирно лежи, мой дорогой технарь. Я с утренними сборами справлюсь сама. Она подошла к туалетному столику и взяла белый флакон. Выдавив немного лосьона, принялась неторопливо втирать его в кожу декольте. Тонкий аромат мгновенно заполнил спальню — прохладный, чистый, с едва уловимой фруктовой сладостью. Он окутал меня плотным облаком, оседая осязаемым вкусом на губах. Я завороженно следил за движениями её пальцев, а затем сфокусировался на этикетке. Jo Malone. English Pear & Freesia. Английская груша и белая фрезия. Так вот чем ты пахнешь. Я бережно занес это знание в память — отныне этот запах ассоциировался только с ней.        — Ты ведь делаешь это специально, — констатировал я.        — Конечно, специально, Мамору, — она улыбнулась, даже не скрывая триумфа. — Но признай: тебе нравится.        — Еще как, — без колебаний согласился я.        — Знаешь, если бы ты проснулся всего на пять минут раньше, — заговорщически обронила она, застёгивая верхнюю пуговицу рубашки, — то застал бы меня вообще в одном белье. В горле мгновенно пересохло, а к щекам прилил жар.        — Что, прости?        — Ну а как? — Усаги невозмутимо пожала плечами, поправляя юбку. — Логика простая: сначала я надела кружево, а уже потом форму. И ты открыл глаза как раз в самый пиковый момент.        — Я…        — Так что увы, не судьба, — она хищно улыбнулась, наслаждаясь моим замешательством. — В следующий раз будь любезен просыпаться чуточку раньше, гроссмейстер.        — Усаги.        — Что?        — Ты бессердечная. Я же тут сгорю дотла.        — Только не сегодня, — она вновь ласково коснулась моего лба губами, совершая этот маневр уже на ходу. — А вот на следующей неделе — пожалуйста, сколько твоей душе угодно.        — На следующей неделе?        — Ага, — она подхватила с кресла сумку и обернулась ко мне в дверном проеме. — Разумеется, только при условии, что ты будешь очень хорошо себя вести.        — А если я выберу вести себя плохо? Усаги замерла на пороге, бросив на меня выразительный взгляд через плечо.        — Тогда раньше, — лукаво бросила она. В глубине её потемневших глаз в эту секунду заплясали настоящие бесенята. Дверь спальни закрылась с тихим щелчком. Я остался лежать на подушках, отрешенно глядя в потолок. Эта женщина меня когда‑нибудь точно доконает. И в таком случае я определенно стану самым счастливым покойником на свете. Еще минут пять я лежал неподвижно, пытаясь прийти в себя. Выходило из рук вон плохо. Этот чёртов лосьон от Jo Malone… он теперь обосновался везде: в смятых простынях, в подушке, у меня в голове. И навязчивая, глупая мысль никак не желала отпускать: чёрт возьми, ну почему я не проснулся на пять минут раньше? Впрочем, всё складывалось к лучшему. Мой внутренний процессор вряд ли выдержал бы с утра подобные экстремальные нагрузки. Первая половина дня прошла в серой рутине: бесконечная работа, отчёты, таблицы. В обед позвонил Нефрит. Он увлеченно тараторил про Мако — взбудоражено вещал, что через три недели у неё грандиозное выступление на льду, и уже бронировал моё время. Я рассмеялся в трубку, заметив, что в нашем положении глупо загадывать на три недели вперед. Друг тут же возмутился:        — Ты будешь сидеть на трибуне именно там, где я скажу, Чиба! Я хочу, чтобы ты своими глазами увидел, как она катается. Это же искусство, брат. Чистое искусство! Я пообещал подумать, и на этом мы распрощались. После обеда я припарковал «мерседес» у школьных ворот. Пока ждал окончания занятий, дотошно сканировал взглядом улицу. На первый взгляд всё было чисто. По тротуару брела старушка с крошечной собакой, на противоположной стороне галдели старшеклассники. Никаких подозрительных тёмных седанов, никаких фальшивых «брокеров» с пластиковыми бейджами. Просто дыши, Мамору. Семейка Оосава пока ещё остаются в стадии «затишья». Вскоре из ворот выбежала Усаги. Она юркнула в салон, с ходу притянула меня за воротник куртки и поцеловала — так горячо и жадно, что я на секунду забыл, где мы находимся и углубил поцелуй.        — Мне сегодня Нефрит звонил, — шумно выдохнула она, всё ещё удерживая мою куртку.        — Он и тебя донимал?        — Ага. Расспрашивал, какие цветы предпочитает Мако, — она наконец отпустила меня и откинулась на кожаное сиденье с видом человека, который завладел строжайшей государственной тайной. — А под конец пафосно заявил, что ради неё готов скупить целую оранжерею. Я с улыбкой посмотрел на неё. Усаги буквально сияла от восторга.        — По-моему, он спятил, — резюмировал я.        — По-моему, он по уши влюблён, — авторитетно поправила она. — И это чертовски прекрасно. Всю дорогу до дома она говорила без умолку. Сбивчиво рассказывала про тяжелый экзамен, зануду-преподавателя и умницу Ами, которая вовремя спасла её подсказкой. Затем резко переключилась на Минако, которую знатно тошнило после дегустации сомнительных коктейлей.        — Вон в том самом переулке за несколько кварталов до «Короны» — кафе моего друга Мотоки, — сказала Усаги. Потом она заявила, что в свою очередь гордо донесла всё содержимое желудка до дома — и искренне считала это весомым личным достижением. Дальше последовала история про раскидистое дерево на углу улицы, в которое она в прошлом августе чуть не въехала на своей «Хонде». Из этого выросла её теория о том, что у старых деревьев существует своя память. Что она читала научное исследование про гигантские подземные грибницы и так называемый лесной интернет, а грибы — это вообще высшая цивилизация на Земле. А потом она снова вернулась к зачёту, но уже описывала его с другой стороны, попутно резюмируя, какая она всё-таки молодец. Я молча слушал этот восхитительный хаос. Кивал в нужных местах, изредка вставляя дежурные «угу». Пару раз я терял логическую нить — но не потому, что было скучно. Просто её живое, эмоциональное лицо в эти мгновения казалось в миллион раз важнее любых слов.        — Усаги… — тихо позвал я на светофоре.        — Что, Мамору?        — Ничего. Просто продолжай, пожалуйста. И она с удовольствием продолжила. Когда я припарковал «мерседес» у ворот дома Цукино, в голове вовсю бурлила каша из подземных грибниц, сложного зачёта и чужих коктейлей. После такого оглушительного потока сознания я и сам чувствовал себя немного пьяным без единой капли алкоголя. Возле калитки топтались двое. Один — круглолицый, в круглых очках, нервно сжимал в руках изрядно потрёпанного «Властелина колец». На обложке красовался величавый Гэндальф с посохом. Второй — долговязый, лохматый настолько, что не видно глаз, судорожно удерживал букет ромашек. Несчастные цветы в его пальцах выглядели испуганными — они явно предчувствовали, что судьба их не завидна. Усаги заметила парней и мгновенно замерла.        — Только не это… — панически пробормотала она, торопливо отстёгивая ремень безопасности, а затем буквально сползла вниз, прячась под приборную панель.        — Что ещё за делегация? — недоуменно поинтересовался я. Из-под сиденья донесся приглушённый, отчаянный голос:        — Это наши местные ролевики — Умино и Юичиро. Умино помешан на Толкине и настолках. А Юичиро втрескался в Рей во время прошлых полевых игр и теперь через меня пытается к ней подобраться.        — Погоди, так ты ещё и ролевик?        — Ну разумеется! Я эльфийская лучница из Лихолесья, между прочим. Я перевел ошеломленный взгляд на парней. Очкарик Умино уже заметил машину и вовсю толкал товарища локтем в бок. Юичиро поспешно поправил помятый букет и расплылся в улыбке — такой широкой и глупой, что ромашки едва не посыпались на асфальт.        — Усаги! — заорал он, да так, что вороны с ближайших деревьев с карканьем взлетели в небо. — Мы знаем, что ты внутри! Выходи, есть серьезный разговор!        — Я прикрою, — шепнул я, глуша мотор. — Прорывайся в дом. Из-под сиденья раздалось сдавленное, зловещее:        — Мамору, ты не представляешь, во что ввязываешься. Мы синхронно вышли из машины. Усаги резко выпрямилась, юркнула за мою спину и мелкими шажками попятилась к спасительной калитке. Классическая военная стратегия «черепаха»: я выступал в роли бронированного панциря, а она была очень ценным содержимым, готовым к побегу. Но бдительный Умино уже преградил нам путь.        — Усаги! — восторженно воскликнул он, размахивая томом Толкина, словно боевым знаменем. — Ты нам необходима! Мы планируем масштабную кампанию, я лично написал шикарный сценарий! Там будет мрачное подземелье, свирепый дракон и древнее пророчество! Ты обязана… Моя эльфийская лучница даже не подумала остановиться. Она пробиралась к крыльцу всё быстрее, словно боялась, что пафосные слова мастера игр прилипнут к ней, как клей.        — Ребята, простите, я безумно занята! Учёба, дела, спасение мира…        — Усаги, ну как ты можешь так говорить? Игры, что для тебя глупый пустяк? — Юичиро драматично выступил вперёд, прижимая многострадальный букет к груди. Ромашки тихо зашелестели, словно умоляя не втягивать их в эти разборки.        — Именно! — поддакнул Умино. — Кто, по-твоему, будет играть лучницу? У нас в клубе больше никто так мастерски не стреляет! Бросать нас не по-товарищески. Усаги замерла у самой калитки. Медленно, с пугающим изяществом повернулась к парням. В этот момент я впервые увидел её такой. Это была ярость. Но не хаотичная буря, сжигающая всё вокруг, а холодная, предельно сосредоточенная.        — Я? — её голос не имел ничего общего с тем тёплым шёпотом, каким она разговаривала со мной. Он прозвучал резко, точно удар клинка. Таким тоном отдают приказы перед боем, когда солдаты безропотно выпрямляют спины. — Знаете что, мальчики? Я на каждой игре выкладывалась на сто процентов. А сколько раз в самый ответственный момент всё ломалось и падало исключительно на наши с Рей плечи? Вы за все эти годы нам хоть раз банальное спасибо сказали? Она сделала решительный шаг вперёд. Умино и Юичиро синхронно попятились.        — Ты! — её указательный палец нацелился в грудь очкарика. Книга в его руках мелко задрожала. — Вечно сидишь со своими сюжетами и справочниками в углу. Но когда нужно было таскать тяжелый реквизит и брёвна для лагеря — ты в каких кустах прятался, Умино?        — Я… ну я же в это время… писал сценарий… — испуганно заблеял тот.        — А ты! — палец Усаги перескочил на долговязого романтика. Стебли ромашек в его руках хрустнули. — Вместо того чтобы таскать Рей эти полевые цветы, которые она органически терпеть не может, лучше бы пришел и забор в её храме починил! Юичиро ошеломленно открыл рот. Сейчас он напоминал выброшенную на берег рыбу — хватал ртом воздух, не находя слов.        — Я… но ведь Рей… она же моя единственная любовь…        — Вы оба очень сильно пожалеете о своих словах! — отрезала Усаги. Она стремительно развернулась на каблуках. Железная калитка с грохотом захлопнулась. Эльфийская лучница скрылась в доме, оставив нас троих в звенящей, тяжёлой тишине. Умино и Юичиро застыли на тротуаре. Фанатик Толкина походил на человека, которого приложили по голове его же собственной книгой. А лохматый преследователь выглядел так, словно помятый букет ромашек оставался единственной соломинкой, удерживающей его от обморока. Я пристально посмотрел на них.        — Ну что, — произнес я. Мой голос в уличной тишине показался пугающе громким. — Теперь вы довольны результатом? Умино испуганно поправил съехавшие очки.        — Да мы… мы же просто…        — Вы просто нагло пристаёте к ней, — оборвал я, не давая состряпать оправдание. — После того как она годами на своих плечах тащила организацию ваших игр. И вместо того чтобы сказать девушке спасибо, вы заявляетесь к её дому с обвинениями. Юичиро попытался возразить, выставляя букет вперед как щит:        — Но как же Рей…        — Что касается Рей, — в моем голосе проступила холодная сталь. Внутри всё сжалось в тугую, готовую распрямиться пружину. — Если она захочет тебя видеть, Юичиро, она подойдет сама. А пытаться подкатить к ней через Усаги — последнее дело. Ты меня хорошо понял? Длинный ролевик обреченно кивнул. Ромашки в его руках, кажется, окончательно поникли. Я сделал уверенный шаг вперёд. Они слаженно отпрянули на метр.        — А теперь слушайте очень внимательно. Вы прямо сейчас разворачиваетесь и молча убираетесь отсюда. Если я еще раз застукаю вас двоих возле этого забора — наш следующий разговор будет строиться по другим правилам.        — Но мы… Я сделал еще один короткий шаг, и мой голос опустился на полтона ниже, приобретая угрожающий, вибрирующий оттенок:        — Я ясно сказал — пошли вон. Умино панически ухватил Юичиро за рукав.        — Пошли, скорее пошли, — испуганно зашептал очкарик, утягивая друга за собой. — Он не шутит. Слышишь? Он серьёзно. Ролевики поспешно развернулись и двинулись прочь по тротуару. В этот момент позади меня раздался странный звук, от которого волоски на шее встали дыбом. Сначала послышался тяжёлый вздох прогибающегося дерева, а вслед за ним — сухой, вкрадчивый шорох. Умино и Юичиро резко обернулись, уставившись мне за спину. В их расширившихся глазах застыл неподдельный ужас. Я медленно повернулся. И застыл. Остатки моей злости погасли, словно кто-то задул свечу. Окружающий мир снова сузился до размеров одной-единственной девушки. На бетонных ступенях крыльца гордо стояла Усаги. В её руках был лук — лишенный всякого обвеса, прицелов и стабилизаторов, пугающе лаконичный в своем чистом минимализме. Тетива была натянута до предела, острый кончик стрелы целился прямо в лица оцепеневших парней. Вечерний ветер трепал её светлые волосы. Заходящее солнце садилось за её спиной, окутывая точёную фигуру золотым сиянием. В это мгновение она ни капли не напоминала невинного ангелочка. Передо мной воплотилась грозная юная Фрейя — богиня войны, которая сама выбирает, кому суждено пасть на поле боя.        — Бегите, глупцы! — громогласно прокричала она на всю улицу, опасно сузив глаза. Юичиро тонко, почти по-женски взвизгнул. Умино от неожиданности выронил свой драгоценный фолиант — тяжелая книга с глухим стуком шлепнулась на асфальт. В следующую секунду они припустили с такой скоростью, будто за ними гнался сам Саурон. Я завороженно смотрел на неё. На оружие в тонких руках, на решительное лицо и яростно горящие лазурные глаза. В груди разгоралось неукротимое пламя, которое прямо сейчас грозило прожечь ребра насквозь. Осталась только она одна.