Самый нежный цветок Сунагакуре

      Его губы, слегка влажные, измазанные косметикой винного оттенка, вбирали в себя все глубже чужие — хотя нет, до уханья в сердце родные и теплые — губы младшего брата. Слегка суховатые, бархатистые и хрупкие, такие неуверенные и неумелые; покрытые мелкими трещинами из-за здешнего климата. Но, несмотря на все недостатки, целовать их было безумно приятно, и все манипуляции, что проводил кукловод с Казекаге, вызывали у обоих трепет под ребрами.       Канкуро изучающе проводит языком, слегка тянет на себя, и сухие губы юноши вмиг становятся влажными. Все еще подрагивают, все еще не знают, куда пристроиться, но под таким умелым кукловодом и делать ничего не нужно — все возьмет в свои ловкие руки.       — Канкуро, — просипел Казекаге, опуская бирюзовые глаза и медленно хлопая длинными ресницами. Прежде лежавшая на постели рука уж было потянулась к покрасневшей щеке, дабы опять растереть и без того размазавшийся макияж, но тут же замерла в воздухе. Взгляд младшего словно оледенел и застыл по щелчку чьих-то пальцев, от чего старший не на шутку забеспокоился, — это… неправильно…       — А? — сам прижимается к зависшей в воздухе ладони, но Гаара отдергивает ее.       — То, что мы делаем, то, что мы чувствуем… Так не должно быть, — отстраненно опускает взгляд, а затем и вовсе отворачивается, лишь бы не видеть желанных, но таких запретных губ.       — Казекаге-сама,— нежно обвивает запястье, приподнимая правую руку брата — того бросает в дрожь — а затем складывает их руки в замок, — разве есть кто-то в этой проклятой деревне, кто способен перечить Вам?       Обжигая дыханием слегка мажет губами по тонкой шее, оставляя и на ней бордовые пятна.       — Не называй меня так, я твой чертов брат, — отворачивается еще сильнее в попытке спрятать румянец и испарину. Канкуро свободной рукой проводит по ежиком торчащим волосам, слегка сырым от легкого возбуждения и неизмеримого смущения; после за мягкую щеку разворачивает на себя, с любовью за нее потискав и также нежно оттянув, размазывая оставленные собой же следы косметики. И стоит взгляду черных глаз столкнуться с любимым лицом, как их обладатель замирает, словно очарованный неземной красоты чертами лица. Аккуратными, изящными — его хотелось целовать везде. В щеки, в курносый носик, в округлый лоб, в канджи. И в особенности в сладкие губы.       — Я не давлю. Если не хочешь — могу остановиться, — спустя пару секунд виновато опустив взгляд ответил Канкуро. Отпустил руку брата возлюбленного и уж было собрался вылезать из-под обвивающих его ног Казекаге, но подрагивающие пальцы неуверенно коснулись его запястья.       — Канкуро… — приподнимается с подушки, без помощи рук, одним лишь жадным поцелуем поднимает опущенную голову партнера на себя, а затем, рвано дыша, отрывается.       Сказать, что кукловод был в шоке — не сказать ничего, ведь впервые Гаара поцеловал его, а не наоборот. Такой шанс упускать нельзя ни в коем случае.       Сидя на мягкой постели оба забываются в еще одном поцелуе. Руки кукловода сжимают мягкие щеки Казекаге, его язык пробирается глубже, а их губы смыкаются плотнее. Тем не менее нега не переменилась в страсть — Канкуро все еще старался быть заботливым и аккуратным, Гаара оставался невинным и немного неумелым. И сколько до этого они ни целовались — продолжали смущаться и стесняться, будто школьницы.       Дальше поцелуев прежде ничего не заходило, и сейчас оба были твердо намерены преодолеть этот барьер. Старший брат разрывает поцелуй, резко чмокает Казекаге в щеку, отчего тот по-детски улыбнулся; следующее действие вынудило Гаару далеко не по-детски вздрогнуть — рука в перчатке уверенно сжала его в области паха, скользнула на живот, нагло пролезая под плащом. Сердце забилось чаще, и джонин, заметив столь бурную реакцию мальчика, решил притормозить.       С ним нужно нежнее. Гораздо нежнее.       Все-таки, он хоть и Казекаге, но все такой же невинный и хрупкий, как цветок, мальчик. Да, девственниками были оба, но на старшем лежала большая ответственность.       В попытке успокоить кукловод проводит по затылку Гаары и мило улыбается, а затем и вовсе прижимается лбом к его лбу, зарываясь ладонью в алые волосы.       — Не бойся, все будет в порядке, — подрагивающими руками Гаара пытается избавиться от пояса на талии брата; нервничает из-за того, что ничего не выходит, делает вид, что этот чертов пояс сейчас для него самая важная цель в жизни; даже злится, не сумев расслабить узел ни на миллиметр спустя двадцать секунд попыток — пальцы то и дело соскальзывали. Канкуро лишь с улыбкой наблюдает, кладет руку на дрожащие руки брата, и тот, прикрыв глаза, вздыхает.       Хочешь сделать хорошо — сделай дело сам. За считанные секунды узел послушно развязывается под умелыми пальцами кукловода, и они тут же принимаются стягивать черную кофту.       Конечно, брата Гаара видел полуголым и до этого, но вид на подкачанный торс прежде не отзывался жаром в паху и сбитым дыханием. Бледнокожая рука словно сама потянулась к ключицам, также самовольно сползла на тяжело вздымающуюся грудь, скользнула к решетке пресса, а ниже уже не смогла. Либо от смущения обладателя этой руки, либо от того, что ее запястье было осторожно перехвачено чужой.       — Канкуро, — просипел Казекаге полушепотом, возбужденно дыша и пытаясь отлепить взгляд от сексуального торса, — Если… Если Темари узнает? — в ответ старший выдавил спокойный смешок.       — Она даже не в Сунагакуре, — правой рукой касается щеки братика, и тот медленно поднимает взгляд. — Ты такой милый, — легонько ударяет указательным пальцем по кончику носа, затем большим и указательным пальцем приподнимает округлое личико на себя, сминая упругие щеки.       — Я бы ответил комплиментом, но с размазанным гримом ты больше похож на све… — не дослушав, Канкуро заткнул его очередным поцелуем, который медленно переползал от спелых губ к тонкой шее.       Казекаге было до жути стыдно, ведь сейчас к нему пришло осознание того, что приятная тяжесть в области паха уже переросла в стояк, нагло упирающийся через брюки в обнаженный живот его, черт побери, родственника.       Канкуро было не менее страшно и неловко. Чувство было такое, будто с небес на них сейчас осуждающе смотрят все четверо Казекаге, Карура и бабуля Чиё, а где-то за окном шпионит всезнающая старшая сестра, навравшая о миссии в соседней деревне.       И словно назло всем им — каждому плоду его неоправданной паранойи — кукловод принялся плавно расстегивать плащ Гаары. Намеренно проводит подушечками пальцев по нежной коже, пуская толпы мурашек по нервным окончаниям. Медленно стягивает ткань, оголяя беззащитную шею, затем острые ключицы, к которым тут же примкнул губами. Снимает предмет одежды до конца и откидывает на другой угол постели.       И вдыхает такой родной и теплый запах все глубже и резче, словно в последний раз видит брата. Запах ветра, запах песка, немного дезодоранта и геля для душа. Приятный, даже очень.       Гаара тянет юношу на себя и со смущенной улыбкой падает на подушку. Внутри все перевернулось — сердце покатилось в пятки, бабочки в животе проснулись и запорхали всей стаей.       Теперь они чувствовали друг друга еще плотнее, но для удобства кукловоду пришлось полуприсесть. Решив не терять ни секунды, старший проводит ладонью по впалому животу; решительность испаряется, едва он коснулся брюк, и тут же возвращается, стоит Гааре выдавить тихое «К-канкуро…».       Казекаге зажмуривается и закрывает рот рукой. Какой же позор, прямо-таки позорище!       Но заботливый старший брат ласково проводит рукой вдоль члена, очерчивает закругление головки и вынуждает столь развратными, но доставляющими дикое удовольствие действиями Гаару раскрыть глаза, а потом и вовсе простонать в собственную руку.       Мальчик сглатывает, откидывается на подушку, как бы сдавшись, и мысленно просит себя собраться, напоминая о собственном статусе и косясь на шляпу Каге, осуждающе лежащую рядом с плащом. Дыхание более-менее выровнялось.       Ведь не о чем беспокоиться — твою невинность забирает не абы кто, а твой родной брат.       — Все нормально? — Гаара с легкой улыбкой кивает, лишний раз любуясь красотой брата. Даже с размазанным гримом он выглядел чудесно — и запомнить хотелось каждую деталь его сегодняшнего макияжа. Как смазался рисунок над бровью, как на щеке, на подбородке — абсолютно все, — Тогда… это… ну… того… — насмехаясь, ногами младший прижался к старшему сильнее, вынуждая его член упереться в мягкие ягодицы через слой ткани.       Точно, ткань! Как его брат посмел остаться одетым?       Бархатистые, немного суховатые руки юноши тянутся к бедрам брата — тот с ухмылкой усаживается на край кровати и сам стягивает брюки, так и не дав рукам брата добраться до цели; затем властно вновь раздвигает его ноги, возвращаясь на прежнее место.       Гаара задыхался от смущения. Его лицо горело, и он бы с радостью уткнулся в холодную подушку, но положение не позволяло. Глаза невольно сползали туда, куда смотреть не очень-то и прилично; и он открывал рот, пытаясь сказать что-то, но в итоге выглядел жалкой рыбешкой, и из пересохшего рта вылетело лишь «вау».       Ему снова надо было собраться. Но как можно собраться, когда ты увидел голым не то что любовника, а собственного брата? Даже Гааре это казалось непосильным, но одно лишь касание влажных губ до его губ вернуло его в чувства.       — Как… Как Пятый… Казекаге, — сглотнул и прошептал, бегая глазами и натыкаясь лишь на темно-темно серые глаза брата (большего и не нужно), — приказываю тебе. Я… Черт… Я…- мальчик захлебывался в эмоциях, а его старший брат терпеливо ждал с беззаботной улыбкой на лице, — Я хочу…- нервно облизывает губы, начинает слегка дрожать, — тебя.       Кажется, всей властности парня хватило лишь на эту фразу — сейчас он снова доверчиво отдал все в умелые руки брата, приняв на себя роль абсолютного пассива.       — Гаара, — тепло произносит он, облизывая средний и указательный пальцы, — доверься мне, — и после этих слов и впрямь хотелось доверить ему все, что есть, весь чертов мир, ведь надежнее человека, казалось, нет и быть не может, — Я постараюсь не сделать тебе больно, — вводит палец на одну фалангу, — Ну как?       Гаара не чувствовал, что в него вошло что-то — его сводил с ума сам факт того, что крепкие руки брата трогают его сейчас в таком месте, да еще так умело.       — Ничего, — входит на вторую фалангу, — Все хорошо, — и этот влюбленный взгляд, этот нежный голос вмиг успокоили кукловода. Весь палец зашел целиком, на лице Каге едва проступила то ли боль, то ли мимолетное наслаждение.       Постепенно Канкуро ввел и второй палец, старательно разработав мальчика — даже излишне. Реакции почти не было — равнодушие Сабаку-но младшего появлялось и когда надо, и когда не надо, но сейчас сыграло ему на руку и сэкономило старшему немного нервных клеток, ибо волновался он за возлюбленного сейчас не на шутку.       — Готов? — встревоженно спрашивает джонин, касаясь самого себя, дабы не сойти с ума от возбуждения. Гаара с милой улыбкой кивает.       Канкуро бросает взгляд на звездное небо за окном, ощущает прохладные касания ветерка распаренной кожей, проводит рукой по лбу, вытирая пот, тяжело вздыхает и, наконец, решается.       Аккуратно входит на пару сантиметров и тут же взволнованно поднимает взгляд. Тонкое тело под ним едва заметно подрагивает от новых ощущений — тянущих, немного неприятных. Кукловод проводит по острому бедру кончиками пальцев, наблюдает, как вздымается впалый живот Казекаге, сам резко вздыхает и, собравшись с мыслями, входит всей головкой. Туго, тесно, с ума сводит. Гаара захлебывается воздухом, хмурится и сжимает зубы. Неловко.       — Не больно? — очерчивает бедра, затем вкладывает длинные пальцы меж ребер.       — Немного, — кукловод тут же наклоняется и перехватывает напрягшиеся губы брата, сминая их в теплом и немного неумелом поцелуе.       — Прости, — пытается загладить зализать вину и примыкает к соблазнительно торчащему кадыку, осыпая белую шею поцелуями — те отпечатываются бордовыми мазками, будто рассыпанные на снегу лепестки роз.       Чрезмерная заботливость братца вызывает у Гаары улыбку. Вздернутый кверху носик утыкается в розовеющую щеку, ладони взлохмачивают каштановые волосы — трогать их юноше было особо приятно, ведь их не то что трогать, а даже видеть удавалось редко. Также, как у него самого, небрежно торчат в разные стороны, но при этом до таяния мягкие и шелковистые, что несвойственно для жителя столь пустынной и засушливой страны.       — Все хорошо, — и вправду, стоило вспотевшей ладони проехаться по затылку, и тут же стало так уютно и тепло на душе, что бабочки в животе затрепетали с новой силой; но даже это не убрало приятное волнение обоих.       Глубоко вдохнув плавно входит наполовину — пальцы невольно сжимают подушку в поисках опоры, а губы в поисках утешения ловят расцелованную шею. Руки брата переползают на лопатки, подушечки пальцев несильно вжимаются в кожу, а сам он едва слышно стонет и резко краснеет от осознания того, что сей звук вырвался именно из его рта; на этот раз улыбка выступила у старшего.       — Прости, прости, прости, — шепчет он на ухо, тяжело дыша. Освобождает узкий проход, дает отдышаться; приподнимается над Гаарой, упираясь на локти, внимательно следит за его реакцией, — Я все еще могу остановиться, — заботливо проводит от подбородка до скулы ловкими пальцами и ловит на себе взгляд невинных бирюзовых глаз.       Порой пересекаясь с ними Канкуро все еще не может поверить, насколько они стали чистыми и глубокими. Прежде Гаара был жестоко раненным жизнью мальчиком, знавшим родительскую и братскую любовь лишь заглядывая в чужое окно. В чужую жизнь, где рядом с его ровесниками были мама и папа, где каждый ребенок мог позволить себе быть маленьким, доверчивым, беспечным и даже не представлял, что о тепле семьи можно мечтать, а не испытывать его каждый божий день.       — Канкуро, — целует чуть более уверенно, и старший брат ловит момент чтобы как можно более безболезненно войти. И оба мычат друг другу в губы, передавая удовольствие легкой вибрацией. С тихим чмоканьем поцелуй разрывается, и Гаара зажмуривается и закусывает губу, дабы перенести боль было легче.       Эта боль другая. Ее не хочется перетерпеть, ее хочется испытывать снова. Она приятная, не сравнится с кровавыми ранами. И пусть мальчик не знал физической боли и испытывал ее всего пару раз в жизни (что делало его сейчас еще более чувствительным, но компенсировалось все это дело чрезмерной безэмоциональностью шиноби), о душевной боли он знал не понаслышке. Ему так не хватало любви тогда — и совесть до сих пор терзает его старшего брата за это. И потому последний год он пытается дать этих чувств с лихвой, утопить его в нежности и заботе, и научить любить так, как должен был любить его еще пятнадцать лет назад — когда тот родился.       И даже жизнь отдать за брата.       — Все еще больно? — делает медленный толчок, отчего очерченные черным веки широко распахиваются. Короткие ноготочки едва царапают широкую спину, а их обладатель снова резко глотает воздух.       Так интересно следить за его дыханием — как оно сбивается, как он пытается восстановить его, но у него не получается, отчего он просто делает глубокий вдох и слегка подрагивающий выдох. Как пытается дышать носом, а затем сдавшись приоткрывает рот; как сглатывает ком слюны, дабы смочить пересохшее горло. И особенно приятно слышать как возбужденные вздохи переливаются в хриплое низкое постанывание, ласкающее уши.       Старший прижимается плотнее, позволяя Гааре уткнуться в свое плечо. И, стоит признать, тому и впрямь стало легче. Его словно спрятали от всего мира, защитили от любого несчастья и одарили неизмеримой заботой.       Как и подобает хорошему старшему брату.       Не торопясь толкается, учащая сиплое дыхание подростка, и с каждым толчком целует, как бы извиняясь. Пот выступает на коже, становится очень жарко, даже несмотря на то, что ночи в пустыне особенно холодные. Кукловод чувствует родное тело так близко, что трудно дышать; теперь с ума сводит не исходящее от туловища тепло, а бархатистая кожа, которой так и хочется коснуться руками.       И он чувствует, как колотится его сердце под ребрами. Их ритмы не совпадают — Гаара на удивление спокоен, пульс едва ли быстрее обычного; настоящий Каге должен уметь сохранять спокойствие в любой ситуации. Зато его старший брат имеет полное право страдать от выпрыгивающего из грудной клетки органа, жгучей тяжести в паху, сбитого дыхания и крышесносного возбуждения.       Кукловод слегка усиливает темп и входит глубже; и тут же, будто он дернул за ниточку очередной своей марионетки, у Гаары подкашиваются ноги от волной растекшегося по телу наслаждения. Это удовольствие пробежалось по каждому нерву и вырвалось наружу сладким стоном. Подумав, что он выглядел сейчас глупо, парень сжался на инстинктивном уровне.       — Расслабься, — с беспечной улыбкой на лице прошептал Канкуро, чмокая братца в алеющую щеку.       Скорее, говорил он это себе самому. От нахлынувшего кайфа он не мог собраться, словно терялся в пространстве и чувствах и единственное, что не позволяло ему взлететь в небеса от невообразимого оргазма — чувство долга и грызущая за пятки совесть.       — Тебе как больше нравится, погрубее или также нежно? — притормозив, полушепотом спрашивает джонин.       Каге был сам не в себе и едва расслышал вопрос. Он млел от заботливости брата, но в то же время хотел воплотить все фантазии в реальность. С другой стороны — не за один же раз все? Хотя он только начал получать удовольствие, а все от того, что его партнер стал чуть более уверенным — быть может, дать ему показать всего себя? Он его брат, в конце концов, и больно Гааре точно не сделает, а если и сделает — что ему, человеку, пережившему собственную смерть? В общем, была ни была.       — Жестче, — максимально сексуально попытался ответить юноша, и даже ухмыльнулся для вживания в роль. На Канкуро это явно повлияло: сначала тот удивился, впервые увидев брата таким, а после хищно улыбнулся.       И словно с цепи сорвался. Его руки были просто везде, как и губы — на этот раз в его поцелуях было больше языка, чем их; член вошел до основания — не так быстро, что можно было бы как-то навредить, но и не так плавно, как минутой ранее. На секунду Гааре показалось, что он кончил аж от первого толчка, но то были всего лишь искры перед глазами.       Откинул голову на подушку, выставив шею, и умелый кукловод тут же принялся оставлять на ней все больше бордовых следов — уже не от косметики. Засосы на тонкой коже быстро проявлялись, и никого не волновало, как их Казекаге будет потом прикрывать.       С губ Гаары сорвался сиплый стон, и тут же отозвался в теле Канкуро сладкой дрожью. Тот притормозил. На секунду его начали терзать сомнения: был ли это стон наслаждения или же боли?       Касается бархатистой кожи на ребрах подушечками пальцев, отрывается от шеи и смотрит в глубокие бирюзовые глаза.       — Что? — Гаара непонимающе сводит брови к переносице и пытается нацепить на себя безэмоциональную гримасу поверх покрывшегося испариной и румянцем лица.       Канкуро просто не может так бесчувственно поступать со своим младшим братом. Как он мог забыться на целых двадцать секунд и так эгоистично думать только о собственном наслаждении? Как он мог в экстазе сделать ему больно?       — Ничего, — с беззаботной усмешкой чмокает во влажные губы, продолжает ритмично двигаться.       И длинные пальцы снова оставляют на его спине белые дорожки. Гаара не царапался до крови, это скорее было щекотно и приятно, нежели больно. Тело кукловода таяло и млело от такого количества ощущений чуть ли не в каждой своей нервной клетке — под пальцами нежная кожа — нежная, как редкие цветы Сунагакуре, что ее жители с трепетом берегут; на губах чужие губы, что чужими никогда и не были; царапины на острых лопатках, что и царапинами-то назвать будет слишком; трепещущее от наслаждения тельце, почти вплотную касающееся его самого; и, наконец, самый эпицентр удовольствия.       — Т-так приятно? — уверенно, но нежно проводит по колом стоящему члену, словно массируя; Гаара закусывает губу, довольно промычав, а его правая рука перебирается на взмокшие волосы старшего, очертив перед этим каждый позвонок.       Вверх-вниз, внутрь-наружу — все чередовалось в одном ритме. Умелый кукловод словно дергал за нити чакры и управлял им. Каждым его ощущением, даря сладкое удовольствие.       Даря счастье.       Лишь рядом с ним он оставался абсолютно беззащитным, лишая себя песчаной брони, лишь для него он улыбался чуточку чаще — исключением была, разве что, Темари; и именно ему он выговорился впервые. Тогда, стоя перед закатным солнцем и осмысливая нового себя; впервые почувствовав, что кто-то все-таки любит его — тогда еще, разумеется, как младшего брата, чуть позже — уже посильнее.       И сейчас, касаясь хрупкого тела и осыпая поцелуями смазливое лицо, Канкуро понимал, что сильнее уже некуда. Нет никого для него роднее, чем младший братик, нет никого, кому он доверял бы также.       — Мальчик мой, прости, — кончиком носа трется о мочку уха, продолжая бережно ласкать и аккуратно трахать.       Гааре нравился такой небрежный и рассеянный вид брата. С растрепанными волосами, с размазанным до ужаса гримом — уже даже не ясно, что было румянцем, а что краской; и с блестящими от радости и смущения глазами. Вечно узкие зрачки сегодня стали на редкость доверчиво-широкими, словно перестали бояться солнечного света — и правильно, ведь этой ночью солнце у него одно, и то точно не захочет его ослепить.       — Прости-прости-прости, — входил до основания, плавно двигая бедрами и задевая чувствительную точку. Гаара хотел заткнуть брата, дабы больше не слышать столь неуместные извинения, но его вездесущие руки и неторопливые толчки не позволяли произносить ничего кроме хриплых стонов.       Постель вдруг показалась такой мягкой, воздух — приятным, вместо привычного сухого, а тело словно невесомым. Яркий финал неминуемо близился к ним обоим. Они задыхались, деля пополам кислород. Рука Гаары расслабленно упала на подушку, сам он прогнулся в пояснице, издав громкий стон; он терялся от невообразимого кайфа, и все, что не позволило ему свалиться в бескрайний космос, утонув в постели — крепкая рука брата, сложившая их ладони в замок.       — Канкуро, — сжал вспотевшую руку плотнее, будто желая чувствовать любовника каждым миллиметром тела. И он бы прижался к нему сейчас, будто к плюшевому мишке, но сил приподнять туловище просто не было.       Все больше и больше волн мурашек, от которых уже трясло; все больше мальчик терялся и не слышал себя самого, но что он слышал отчетливо — так это приглушенные стоны брата.       — Гаара, — кукловоду так нравилось произносить его имя; слышать, как плавно перетекает мягкая «а» в чуть более высокую, как нежно звучит столь грубый звук «р» и, самое главное, чувствовать, как реагирует не менее прекрасное тело обладателя столь прелестного имени.       Пружина в животе закручивалась сильнее, жар по телу разбегался и ударял в голову так, что перед глазами плыло.       — В-вместе? — шепчет младший, боясь, что кто-то услышит.       Джонин выпрямляет руки, возвышаясь над Казекаге. Простынь давно скомкалась под ними, но сейчас Канкуро сжал ее еще сильнее. Легкий ветерок потянулся по распаренной коже — находясь под пылающим телом брата, Гаара не замечал его, но сейчас пространство меж ними заполнилось бодрящим холодком.       Канкуро делает пару финальных толчков и, преисполненный чувствами, в экстазе закрывает глаза и сладко стонет. Пытается придти в себя, отдышаться, тянет руки к лицу, дабы вытереть со лба испарину; открывает глаза, кидает на Гаару заботливый взгляд и выдавливает легкий смешок.       Подползает к нему, усаживаясь рядом на подушке; его тонкие пальцы обвивают все еще стоящий член Казекаге; большой палец легонько проходится по головке, а сам Канкуро медленно сокращает расстояние между собой и блестящими от слюны губами.       — Как всегда опаздываешь, Гаара, — улыбается одним уголком губ, начав двигать рукой вверх-вниз.       — Я люблю тебя, — простанывает, кончая, и падает на плечо приобнявшего его любовника. От этих фраз сердце Канкуро словно рухнуло, разлетелось на мелкие кусочки и собралось обратно.       И от вида мило лежащего у него на плече братика это же сердце растаяло. Кукловод не мог сдержать улыбки — не каждому дано увидеть хоть и шестнадцатилетнего, но уже Пятого Казекаге, бывшего Джинчурики Однохвостого, будущего лидера Объединенной Армии Шиноби и просто столь жестокого в прошлом ниндзя так беззаботно прижимающимся к старшему брату.       — Я тоже, — утыкается в колючие волосы лицом, натягивает на них обоих одеяло и крепко прижимает Гаару к себе, — Я тоже тебя люблю, — сладко зевнув повторяет он.       Может, Казекаге способен защитить всю Сунагакуре и неимоверно хочет этого, но кто же защитит его? Таков удел сильных — они не просят о помощи и самоотверженно помогают каждому, кто слабее них, и слишком поздно понимают, как же им все-таки нужна забота. Но как хороший старший брат, даже будучи рангом ниже и на порядок слабее, Гаару Канкуро оберегать был готов ценой своей жизни.       Хоть и сейчас все, от чего его требовалось защищать — прохладный ветерок, поддувающий из широкого окна.