Heroes just for one day

28 июня 1969 года, Нью-Йорк, бар Стоунволл

****

      Меня кто-то хватает за плечо, и когда в этой неразберихе, всеобщем балагане, полицейские, уже не ведающие, кого они арестовывают и за что, едва не надевают на меня наручники, Ричи одним метким, чётким ударом размашисто бьёт по лицу копа, едва не вышибая из него дух.       — Нужно сваливать, побежали!       По всему бару развязались рукопашные бои, и полицейские начали пускать в ход дубинки, совершенно с ошарашенными лицами, непонимающими, что конкретно в этот вечер пошло не так. Всё же как всегда, обычная процедура. Это в порядке вещей.       Но всё всегда было не в порядке.       В лицах каждого я видел приблизительно одно и то же.       В лицах всех возрастов, всех уровней отчаяния, всех степеней душевного и физического здоровья. Здесь было около двухсот человек, и ещё никогда я не был в такой ситуации, чтобы чувствовать родство с совершенно незнакомыми мне людьми.       Но каждый, подобно мне, подобно Ричи, подобно Беверли, бессчётному количеству напуганных, загнанных людей, проживал свою историю, наполненную болью, зверством и сокрушением. Сожалением, что всё это происходит с ними, что все эти вещи, такие бесчеловечные и такие незаслуженные, выпали на их долю.       Словно каждым из нас в этот момент повелевал один единственный кукольник, вселяя одну и ту же мысль – довольно. Боже, с нас довольно.       И начался самый настоящий хаос.

****

За 9 месяцев до этого

1968 год, Дерри

      «Гомосексуальность является результатом психического расстройства. Гомосексуалисты* противоречат самой природе человека, естественному порядку вещей. Мужчина должен быть с женщиной, а женщина с мужчиной. Только такой неизменный союз способен привести к продолжению рода и является показателем здоровой психики и целостной личности.       Влечение к собственному полу - это психическое заболевание, на котором, однако, не стоит ставить крест. Если приложить достаточно усилий, от гомосексуализма возможно и нужно излечиться. Главное искренне этого захотеть.       Путь будет сложным и порой непереносимым, но результат стоит того. Есть множество примеров таких людей, которые...»       — Эдди, в чем дело? Ты сегодня сам не свой. Худший показатель за неделю.       — Простите, тренер. Просто не выспался.       — Не выспался? И это должно считаться оправданием? Соберись.       Мистер Гард редко спускает подобное на тормозах, но у меня есть привилегии. Первые места по городским соревнованиям, начиная с пятого класса.       Я могу себе позволить быть расхлябанным, как никто другой. В теории. На практике же я старался не пользоваться этим, и стоит опоздать на несколько минут - чуть снизить свой результат - и гневный поток ругани выльется как ушат холодной воды.       Я хорош в плавании. Я лучший в этом.       Мама удивляется тому, как можно быть таким помешанным на чём-то. Она говорит, что есть в этом что-то ненормальное - то, сколько времени и сил я посвящаю этому и как маниакально отдаюсь каждой тренировке, будто она последняя.       Но я ничего не мог с собой поделать. Это единственное, чем мне хотелось заниматься. Единственное, в чём я находил смысл, и ничего, кроме этого вида спорта, в будущем для себя я не видел.       Но сегодня я просто размазня.       Этот дебильный фильм не выходит у меня из головы.       Я снова опускаюсь под воду, пытаюсь расслабиться и позволить потокам обласкать своё тело, успокоить меня, глубоко задерживая дыхание.       «Гомосексуалистам нет места среди нормальных людей. Они развращают и уничтожают моральные нормы цивилизованного общества».       Я почти в самом низу. Кончики пальцев касаются холодного дна бассейна и на мгновение, сладкая нега обволакивает всё тело. Оно кажется таким лёгким. И таким правильным, таким, каким и должно быть.       Под водой лучше. Вот бы остаться здесь, где мысли не разрывают голову пополам, не давая дышать свободно.       «За последний год было арестовано около трёхсот мужчин и двадцать женщин, подозревающихся в гомосексуальности».       Подобного рода пропаганда не в новинку в нашей школе. Как и в любой школе любого штата, но в особенности весело приходится маленьким городкам, как наш.       Это всегда была лёгкая мишень.       Таким местам свойственны постоянность, обыденность и простота. Что-то, что не будет выделяться и выходить за пределы понимания большинства.       Природа любит разнообразие. Общество ненавидит это.       Оно видит в этом угрозу, уродство, и если ты позволишь себе быть не таким, как все, последствия могут быть разными.       Лучше молчать. Если тебе дорога твоя жизнь, ты просто не позволишь себе глупостей.       Я своими глазами видел, как одного парня избила группа старшеклассников за то, что его голос им показался слишком высоким. Слишком манерным. Бабским. Как ты, блять, сможешь контролировать свой грёбанный голос?       Я стараюсь не думать о том, что говорилось в этом фильме. Это же меня совершенно не касается, так ведь?       И то, как тот парень на прошлой неделе сплёвывал свою кровь на асфальт, едва что-то видел из-за заплывших от ударов глаз, меня тоже волновать не должно.       Но я не мог спать уже третью ночь.       И этот документальный фильм сегодня вместо классного часа не давал мне покоя.       Он знает? Тренер догадывается? Иначе зачем бы он специально настоял на том, чтобы созвать все спортивные команды? Это была его грёбанная идея снова проталкивать подобное в массы?       Он ненавидел педиков. Он не уставал говорить об этом, ни капли не стесняясь, потому что в целом-то это было принято. Это было нормально, и, сказав это, все понимали, какой спусковой крючок он нажимает. Просто так ничего не бывает - это проверка.       Надо быть ебаным гением, чтобы умудриться выбрать правильную реакцию. Если ты не засмеёшься над его тупыми подколками насчет членососов, это вызовет подозрение. Но и тренер не полный идиот. Он может и подонок, но чувствовать людей он умеет. У него нюх на то, что он ненавидит сильнее всего, ведь в этом вся прелесть его нападок.       Он наслаждается ими.       Если ты засмеёшься слишком громко или слишком быстро, это тоже будет казаться подозрительно - малость показательно, не находишь, педрило? Ты часом не из этих? Чего так стараешься?       Так что же правильно, какой ответ ты ждёшь, мудила ты законченная?       Иногда я чувствовал, что балансирую на канате в воздухе, стоя на долбанной ноге. Она трясется из последних сил, но каким-то чудом я не падаю. Пока что.       Я ловил пару раз любопытные взгляды от него в раздевалке, когда как обычно после тренировки сразу одевался и собирался домой.       — Каспбрак, ты не принимаешь душ? Почему?       Я стараюсь выровнять дыхание и сделать максимально отстранённое лицо - мне не привыкать.       — Мне сразу нужно успеть домой к шести. Строгий отец.       Отмазки были разные. Иногда не удавалось быть таким ловким, и вырывалась какая-то тупость типа «я не потею, это же бассейн».       И тогда взгляды становились более напряжёнными, я чувствовал это. На затылке, словно красная мушка загоралась, и тело напрягалось как перед броском.       Но я был слишком хорош, чтобы копать под меня глубже. Это единственное, что меня берегло. Хотя я видел, как ему не терпелось за меня взяться. Мне удавалось выйти сухим из воды, как бы комично это ни звучало.       Если он и догадывался, то пока что держал свое вонючее мнение при себе.       И это было страшнее всего. Он понимал, какой властью располагает - по его указу меня могли выгнать из команды, поставить крест на всей моей начинающейся спортивной деятельности. А если бы люди узнали, по какой причине меня турнули, житья в этом городе мне не было бы.       Но я не мог. Просто не мог заставить себя обмыться в общей душевой. Где все парни были голые и вели себя так, будто это, блять, совершенно нормальное действие и никого ничего не смущает. Мужик.       Хотя каждый из них боялся даже скосить свои глаза чуть ниже уровня глаз - только попробуй зыркнуть ниже живота - и на тебе живого места не останется. И это ли не самая гейская вещь?       Чего ты боишься, большой крепкий самец? Неужели болтающийся длинный пенис способен пошатнуть твои сексуальные предпочтения?       Над этим можно было бы посмеяться, но, боюсь, смех выйдет нервным, истеричным, который обязательно приведёт к срыву, потому что с каждым днём дышать становилось тяжелее.

***

      Я облокачиваюсь горячим лбом о мокрую плитку, и вымученный стон вырывается сквозь сжатые зубы.       Тело горит, а от напряжения внизу живота кружится голова, я едва стою на ногах. Мне просто нужно это выплеснуть. Весь этот гребанный день. Скомкать как грязную бумажку и выкинуть в мусорное ведро.       Обхватываю ноющий, болезненно пульсирующий член и осторожно провожу сверху-вниз.       Перед глазами и так мутнеет, а из-за пара горячей воды и вовсе ничего не видно.       Я стараюсь представить женское тело. Снова. Попытка номер миллион. Плавные, мягкие изгибы талии, бёдер, груди. Небольшие тёмные горошинки сосков. Сжимаю рукой член сильнее и ощущаю, как постепенно пульсация сходит на нет. Блядство. Сжимаю зубы крепче и двигаю рукой быстрее, пытаюсь вбить в голову всё то, о чём так часто говорят парни между собой в раздевалке. То, как они восхваляют женские прелести, пускают слюни на упругие груди, длинные тонкие ноги, обхватывающие твою талию сильнее с каждый толчком, каждый раз, когда ты погружаешься в тёплое лоно.       Несмотря на все манипуляции, мой член в руке обмякает, заставляя меня чуть ли не всхлипнуть от досады. Я так пиздецки устал, мне пиздец как нужна эта разрядка, что не знаю, сколько ещё так выдержу.       Я прикрываю глаза и облизываю пересохшие губы. Помимо меня здесь никого нет, никто не способен пробраться в мою голову, и сейчас я в безопасности. Если вообще хоть где-то существует подобие этой безопасности.       Никто не узнает.       Мой член болезненно дёргается, наливается кровью снова, когда я перестаю себя мысленно насиловать и позволяю в своём воображении сменить одну картинку на другую.       Когда я представляю мужскую ладонь, широкую, чуть шероховатую, с длинными, грубыми пальцами, обхватывающими мой член, крепко, настойчиво, в голове взрывается сладкое удовлетворение.       Эта мысль пугает, у меня должно возникнуть инстинктивное желание отдёрнуть себя, наказать, скривить в отвращении, но...       Живот затопляет теплота, а дыхание сразу сбивается, в горле застревает придушенный скулёж, но я не останавливаюсь. Это отвратительно, я знаю. Это то, чего я боюсь сильнее всего, и это заставляет меня чувствовать себя жалким слабаком, но, боже, как же это приятно.       Я надрачиваю сильнее, в нужном мне темпе, и в выдуманной мне сцене мой рот натыкается на плечи. Я представляю, как обвожу горячими губами широкие, сильные руки и скольжу языком по мускулистой шее, оставляю след от болючего укуса, потому что именно так я бы и сделал, если бы мог. Целовал бы до умопомрачения влажную, солоноватую кожу, пока тело вспыхивало бы от ласок совсем не нежных, скорее резких, грубоватых, но таких потрясающих, что всё на свете на секундочку потеряло бы смысл.       Даже тот факт, что моя глупая влажная фантазия попросту нереальна.       Я не хочу думать о том, что со мной сделали бы, если бы узнали об этом. Только не сейчас. Пожалуйста, хотя бы не сейчас.       Моя спина прогибается, а из горла рвётся облегчённый выдох, я слишком близок к наслаждению, чтобы испортить его после всех этих вымученных попыток.       В моей голове чужая, фантомная рука делает последнее усилие, мои ноги напрягаются, и белёсая, обильная струя семени брызгает мне на руку, смешиваясь с потоком воды. Смывая весь этот позор, будто его никогда и не было.       Никто ничего не узнает - эта мысль должна меня успокоить, но жгучие слёзы застилают глаза, и я чувствую, как солёные дорожки попадают на губы, смешиваются с водой, а тело вздрагивает от беззвучных рыданий.

***

      К моменту семейного ужина на моём лице уже ни одной эмоции. Физиономия абсолютно холодная, отстранённая (рыбье лицо, как говорит моя мама), руки уверенно держат вилку, хоть и копаюсь в тарелке я дольше обычного. Но только я обращаю на это внимание, потому что в последнее время я обращаю внимание на всё.       Что бы ни происходило за день, как бы внутри ни корёжило и изматывало, вечером мы собираемся все вместе, чтобы съесть чёртов ужин – это традиция, закреплённая матерью с отцом столько, сколько себя помню. Даже если тебе кусок в горло не лезет. Даже если все кидают друг на друга гневные взгляды. Ты должен сидеть на своём долбанном стуле в строго отведённое тебе долбанное время (ровно в шесть, Эдди. Это в твоих же интересах). Точка. Семейные ценности.       В детстве, помню, было несколько раз, когда я, заигравшись на детской площадке, опаздывал на ужин. Тогда всё очень просто – ты оставался без ужина.       Я видел, как отец специально сидел и дожидался меня на кухне, а когда я забежал, уже понимая, что выхвачу пиздюлей, он со странной улыбкой на губах вышвырнул еду с моей тарелки в раковину. Медленно и с каким-то издевательским наслаждением, будто не мог дождаться этого момента. И проследил, чтобы я был свидетелем этой сценки. Только ради этого он торчал на кухне лишний час, чтобы точно убедиться в выполнении своего наказания.       Мне было девять, но после того случая, после опыта ложиться спать голодным, не очень хотелось больше нарушать это странное, но важное для них правило. Семейный ужин – ты должен быть как штык.       Дисциплина прививалась мне с самого раннего возраста, поэтому неудивительно, что спорт стал той дорожкой, которая привлекла моё внимание. Спорт был понятен. Строго, точно, дисциплинировано. После отца, расписание и режим не казались мне такими уж сложными вещами, к которым нужно долго привыкать. Во мне и так взращивалось это едва ли не с пелёнок.       Иногда мне трудно было представить свою жизнь без своеобразного «тренера» в ней. На соревнованиях это был мистер Гард, а дома – отец. Так или иначе, всегда был человек, который говорил, что и как я должен делать, и каждый из них не терпел неповиновения. Мне кажется, все диктаторы в чём-то до абсурда похожи, хоть и мнят себя пиздец уникальными.       Но сегодня я успел. На часах было 17:59, но всё же.       За столом родители обычно обсуждают происходящее за день, и иногда разрешают вставить мне своё слово.       Но с каждый годом, понимаю, что этих слов от меня услышать становится всё удивительнее и удивительнее. Я мог просидеть весь ужин, не произнести ни звука, и это считалось нормальным. Со временем моё участие стало номинальным. Поел, отчитался, поблагодарил, съебал.       И если честно, меня это устраивало.       Было бы трудно рассказывать на полном серьёзе о том, что на самом деле происходило в течение дня. Особенно такого ужасного дня, как сегодня.       Представляю лица родителей. Мама точно по головке не погладит. Взгляд отца я пытаюсь даже не рисовать в своей голове, ещё приснится, не дай бог.       — Эдди, тренер сегодня звонил. Снова. Сколько можно?       Я медленно поднимаю на неё взгляд и чуть щурю глаза – я прослушал всё, о чём они говорили с отцом, находился полностью в своей прострации, откуда с каждым разом меня было вытянуть всё сложнее. А мою рассеянность они не любят точно так же, как и недисциплинированность.       — Что ты имеешь в виду?       — Он сказал, что у тебя снизились результаты. А на той неделе ты вообще пропустил тренировку.       Сердце испуганно подскочило, но когда я услышал, в чём причина такого возмущения, незаметно ото всех выдохнул. Я уж подумал... Хотя, если бы они узнали, за столом я бы не сидел. Сомневаюсь, что они позволили бы даже просто находиться в одном с ними доме.       — Мне стало плохо. Что-то с желудком. Но больше такого не повторится.       На той неделе избили того «манерного» паренька. И после этого меня хорошенько вырвало в уборной школьного туалета. Я физически не смог бы пойти на тренировку.       Но никто ничего не узнает – повторяю я про себя.       — Если у тебя проблемы со здоровьем, ты идёшь к школьному врачу, а не пропускаешь тренировку, никого не предупредив. Чтобы больше я так не краснела перед мистером Гардом.       — А есть какая-то разница?       — Что? — чуть тише, но более ледяным тоном уточняет мама.       — Ты же по телефону с ним говорила, какая разница, какого цвета было твоё лицо?       Вилка отца с грохотом падает на стол, зацепляя тарелку. «Шутку» не оценили.       — Ты считаешь это забавным, Эдди?       Он соединяет кончики пальцев воедино – эдакий судья, принимающий судьбоносное решение – казнить или помиловать. Господи боже. Он нелеп во всей этой театральности, уверенности в том, насколько внушительным он кажется, но знать это ему необязательно.       — Такого больше не повторится, — снова говорю я. Потому что это единственный ответ, который от меня ждут.       — И результаты придётся тебе улучшить. Иначе ты же понимаешь, каковы твои шансы на соревнованиях. Помимо тебя есть ещё уйма способных и подготовленных пловцов, ты думаешь, они одного тебя сидят и ждут?       Мои шансы? Достаточны высоки, если я буду вести себя аккуратно.       На моей памяти не было ни одного гея или бисексуала спортсмена, заявляющего об этом открыто*, так как все прекрасно понимают – стоит лишь навести на себя тень подозрения – и из спорта тебе дадут шикарный пинок под зад. Как минимум. Будет здорово, если не привлекут к статье*.       — Кстати, вот ещё, — мама как-то косится на отца и прочищает горло. Что ещё? — Эта ситуация довольно неловкая, но об этом всё равно все узнают, так что...       Вилка едва не выпадает из моей скользкой ладони, и отец грубо прерывает маму:       — Неужели это нужно обсуждать за столом? Мы едим вообще-то.       — Он всё равно узнает об этом, такое разлетится на весь город.       Моё бешено стучащее сердце переворачивает всё моё нутро, а лицо, я чувствовал, стало белее простыни.       — У моей подруги, теперь уже бывшей, арестовали сына. Его застукали с одним парнем в парке. Они говорят, что ничего такого не делали, но неужели они думают, что полицейские такие наивные? Что ещё они могли делать ночью в безлюдном месте?       Я опускаю глаза в тарелку и чувствую, как поднимается во мне липкий страх. Как он царапает своей когтистой лапой, раздирая мои внутренности, превращая их в кашу.       Надеюсь, это был не тот самый парень, которому досталось только потому, что его голос каким-то ублюдкам показался немужественным. С него хватило и так. Но в нашем городе таких ребят не так много, поэтому высоки шансы, что это он и есть. Пиздец.       Отец молчит. Мне нужно что-то сказать. Но язык прилип к нёбу, и, слава богу, мама продолжает:       — Я очень надеюсь, что у тебя голова на плечах есть, и ты на пушечный выстрел не подойдёшь к таким людям. Даже не вздумай водиться с такими парнями. Если их вообще можно называть парнями после этого.       Отец хмыкает, а мне хочется сделать нечто безумное – схватить его вилку, которой он деловито играет пальцами, и вонзить в его ладонь. Просто, чтобы стереть эту ухмылку. Вот за такое меня точно упекут в психушку, если за гомосексуализм не получится.       — Эдди не идиот. Он не доставит таких проблем.       Мама на это тяжело вздыхает и отвечает отцу, уже не обращая на меня никакого внимания. Казалось, простой этой фразы отца ей хватило, чтобы немного успокоиться.       — Не представляю, как сейчас Селине. Им придётся бросать всё, что они здесь нажили. Переезжать бог знает куда, а этот позор всё равно до конца уже не смыть. И всё ради чего?       Я чувствую, как меня снова начинает подташнивать. Но уйти сейчас со стола – значит подписать себе смертный приговор.       — Нужно было думать, перед тем, как с пацанами в парке зажиматься. Зачем мы вообще заговорили об этой мерзости, сменим тему.       Меня снова уже будто не существует, хоть пару раз я и ощущал к себе повышенный интерес со стороны отца. Но он лишь ограничивался внимательным взглядом, после которого шёл безразличный кивок, когда я закончил с последними крошками на тарелке.       Теперь мне можно было сбежать.       Я встаю из-за стола и спокойно, никуда не спеша, поднимаюсь к себе. Медленно шаркаю по ступенькам, будто отсчитываю каждую, лениво, неторопливо, так, словно я адски устал.       Как только моя спина исчезает из поля зрения родителей, я пулей забегаю в уборную. Мой желудок скручивает болезненным спазмом, а перед глазами темнеет. Я вырываю весь ужин, который с таким усердием показательно пропихивал себе в глотку.