Heroes just for one day

***

      Каждый месяц капитан футбольной команды Стэн Урис закатывал у себя вечеринки просто потому, что мог себе позволить это по щелчку пальца.       Он был одним из самых популярных учеников школы - красавчик, спортсмен, сын мэра (вишенка на приторном торте), и чтобы поддерживать свой статус, у него вошло в привычку в конце месяца собирать нас вместе с его разрешения. Ему – чтобы похвалиться тем, какой он важная шишка, нам – почувствовать себя лучше хотя бы от того, что уже Стэн Урис считает нас своими друзьями. Хотя по факту, он просто позволял нам набивать желудки бесплатной едой и бухлом. Вряд ли кого-то на самом деле здесь он считает своим другом.       Футболисты были на особом счету. У каждой спортивной команды была определённая градация в школе. Определённый статус. Невидимый бейджик, который каждый из нас носил на груди – кто-то горделиво, выпячивая её вперёд, а кто-то тянул за собой клеймо лузера, стыдливо опуская голову вниз, стараясь слиться с общей массой.       Если пловцы считались гордостью школы, носили образ эдаких пай-мальчиков, никогда не ввязывающихся в драки, всегда добросовестно впахивающих на каждой тренировке, то футболисты играли роль младшего ребёнка в семье. Он может балагурить, как ему вздумается, капризничать, но всё равно останется любимчиком у всех членов клана.       Потому что футболисты - это клан. Своя стая, в которой действуют совершенно другие законы, отличные от пловцов, которые, хоть и команда, но каждый всё-таки старается быть отдельной личностью. Личностью, у которой хотя бы изредка должна простреливать своя индивидуальность. Наверное, сама специфика занятия вызывала это. В футболе вы превращаетесь в одно целое, и победу или проигрыш разделяете групповой. В плавании же каждый гребёт сам за себя. Вы вместе, но медаль-то по итогу держит один человек. И на ступеньке под номером один, два и три стоят абсолютно три разных человека. Успех не делится на одиннадцать игроков. Тебе приходится самому барахтаться в дерьме, ровно, как и победу, учиться принимать самостоятельно.       Именно ребята из футбольной команды избили Сэма Харди, того самого «сына бывшей подруги моей мамы», когда пошли слухи о его задержании полицией. Эти парни решили разобраться сами, возомнив себя правосудием и блюстителями морали. Мальчишки решили поиграть в копов.       Я узнал об этом уже на самой вечеринке. Эти подонки гоготали об этом так, будто совершили самый благородный поступок в их вшивой жизни. И сейчас хотят за это награду в качестве внимания, которое и так льётся на них, что они не успевают просохнуть.       — Да ладно тебе, Стэн, если бы ты был с нами в тот день, ты бы поступил точно так же.       Урис держит пластиковый стаканчик с пивом в одной руке, а другую засунул глубоко в карман, будто у него ствол там припрятан, честное слово. Вид у него грозный, хоть мне и непонятно почему.       Он смеялся вместе с этими мудозвонами весь вечер, разделял их тупые плоские шутки насчёт Сэма, а стоило им рассказать о том, как в итоге они избили его всей компашкой, его лицо будто подменили. Мне от такой резкой смены настроения захотелось закатить глаза.       Сейчас ты уже не знаешь, кто лицемер, а кто просто жестокий кусок дерьма, способный на всё, просто потому что ему нравится играть с человеческими жизнями.       — Почему вы не позволили полиции разобраться с этим? Его же всё равно привлекли.       — Ой, ты не знаешь, как это бывает? За неимением улик он мог соскочить, а мы этого просто так не могли оставить. Он педик, это сразу видно. Если бы не мы, полиция бы сама избавилась от него. Мы всего лишь помогли им.       — Стэн всё прекрасно знает о педиках. Как дела у твоего дружка Ричи, а, Стэн?       Лицо Уриса становится чернее тучи, и парень, который высрал этот вопрос, сам захлопывает рот, понимая, что ляпнул что-то непозволительное. Он даже ладошками себе губы закрыл, как маленький ребёнок, который выдал секрет, совершенно, блять, не думая своими куриными мозгами.       У меня самого мурашки идут по спине, когда я слышу в этом разговоре имя Ричи.       Ричи Тозиера лучше не упоминать в разговоре о геях, Стэне и полиции. Все прекрасно понимают, насколько это тонкий лёд.       — Я сделаю вид, что выпил слишком много и не расслышал твоего вопроса, Джек. Но если ещё раз мне подобное «послышится», это последний раз, когда ты появишься в этом доме. Ровно, как и в футбольной команде.       Этот Джек выглядит ошарашенным, но ладони уже от лица отнял. Клоун ебаный.       Я прохожу мимо Стэна, случайно задевая его плечом. Хуже этой вечеринки только семейный ужин. Кажется, куда бы ты ни пошёл, везде звучит приблизительно одна и та же тема у всех на устах – как какой-то парень пососался с другим в тёмном парке. Господи боже, блять.       — Эй, осторожнее.       Я не отвечаю на этот выпад ни слова и проталкиваюсь дальше, поближе к выходу. Даже уже не думаю, как это смотрится со стороны – по мне было заметно, что я не разделяю всю ту хренаторию, которую творят футболисты. Непонятно, разделяет ли это Стэн.       — Эдди, погоди.       На улице, когда мне не удалось достаточно ловко улизнуть, меня окликает Урис.       — Чего тебе?       Стэн приподнимает бровь – он не привык, что с ним говорят таким тоном – безразличным, не готовым тут же пасть на ноги и вылизывать его дорогущие ботинки. Я вообще удивлён, что попадаю на его вечеринки – мы никогда не были с ним близкими друзьями. Наверное, сказывается обычная спортивная солидарность – иллюзия, что пловцы на хорошем счету у футболистов. У наших королей.       — Хозяину-то дома мог бы и «до свидания» сказать.       Я смотрю на него, не понимая, то ли это шутка, то ли он действительно оскорблён. В доме несколько десятков людей, больше половины угашена в хлам и не знает, как зовут другую половину, а ему не до лампочки от того, что я ушёл, не попрощавшись?       — Стэн, тебе же поебать.       Он хмурится, и подобие лёгкой саркастичной улыбки тут же вянет на корню. Пальцы сжимают стаканчик сильнее, и меня это почему-то бесит. Что за подобие нервозности, небезразличия? Зачем я вообще припёрся на эту вечеринку, когда знал, что за люди собираются здесь? Почему мне всегда нужно добить себя сильнее, когда и так херово и без этого?       — Слушай, они идиоты. Они просто не понимают, что творят.       — А ты, значит, понимаешь?       Он подходит ближе, и в нос врывается аромат кричаще дорогого одеколона. Сам он выглядит, как с обложки журнала – белоснежная рубашка, золотые запонки, идеально вылизанные ботинки – небось, подлипалы его постарались, обслюнявили всего – но взгляд другой. Не такой, каким был пару минут назад, когда очередная шутка про гомиков заставила его губы приподняться выше.       И меня это бесит.       Ты ничего не понимаешь, Стэн.       Ты никогда не был на месте Сэма Харди и никогда не узнаешь – каково это, когда каждая шутка, будто лезвием ножа рассекает кожу. И каждый раз тебе приходится оглядываться, чтобы посмотреть – не обратил ли кто-то внимание на то, что тебе ни-ху-я не смешно.       Урис, кажется, вот обратил. Только непонятно, что теперь он будет делать с этой информацией. Шантажировать меня он вроде не собирается – я ведь просто ушёл пораньше. Но сейчас многого не нужно – просто тыкни пальцем, и на тебя уже ляжет подозрение.       — Мне бы хотелось, чтобы всё было по-другому, — взгляд у Стэна умный, слишком собранный для того, кого искренне можно рассмешить шуткой про «заднюю дверь». — Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.       Он разворачивается на носках и возвращается в свой дом, откуда тут же снова доносится гомон десятков голосов. И, я уверен, ещё с десяток шуток про заднеприводных, которых я уже не смог выслушивать.

***

      Ричи Тозиер.       Блять.       Ричи Тозиер.       От одного имени что-то царапает изнутри и переворачивает все внутренности вверх дном.       Для того чтобы произнести «Ричи», мне нужно заставить нехотя приоткрыть свой рот и совсем слегка на выдохе выдать это «чи», от которого пальцы на ногах поджимаются в дискомфорте.       Как же раздражает меня Ричи Тозиер.       Своим ядовитым тоном, из-за которого никто толком не может с ним нормально поговорить, язвительной ухмылкой, за которой ни за что не понять, что на самом деле он имеет в виду, и холодными пронзительными глазами, способными одним взглядом почувствовать себя неловко.       Мне не нравится его взгляд. Он всегда смотрит так, будто в голове просчитывает все ходы того, что человек ему скажет и сделает, и из-за этого ты ощущаешь себя под прицелом, будто тебя по молекулам раскладывают и складывают, как паззл, во что-то новое. Что-то, чем ты, возможно, и не являешься.       Про него известно немного. Тозиер переехал с матерью несколько лет назад, якобы после развода родителей.       И как только Тозиер появился в нашем городе, он уже не мог не привлечь всеобщее внимание. Его дядя был директором нашей школы, братом его матери, и любые проступки, которые позволял себе Ричи, списывались со счетов. Все это понимали и молча принимали как должное. И парень достаточно быстро распробовал эту привилегию. Он смаковал её как лакомство, будто играючи, дразнил, обожал бродить на грани. Любой другой на его месте уже побоялся так навлекать на себя прожекторы. В маленьком городке любой чих становится достоянием общественности.       Хотите внимания? Вы его получите. Наших людей не нужно просить дважды.       И про Ричи за эти три года накопились слухи. Много слухов.       Когда смотришь на Ричи Тозиера, то невольно дыхание захватывает от того, как природа жёстко решила поиздеваться над остальными людьми, создавая нечто вроде Ричи.       Он никому не оставлял шанса.       У него, конечно, не было такой явной, мужской красоты Стэна Уриса, к примеру, однако что-то в его движениях, грациозных, размеренных, чуточку наплевательских, приковывало к себе взор, не отпуская, пока вдоволь не напялишься. А пялиться нельзя было. Он излучал энергию человека, который никуда не спешит и ничего не теряет в этой жизни.       Из странного - он любил часто трогать своё лицо, будто невольно гладил себя, водил длинными костлявыми пальцами по пухлым губам каждый раз, когда задумывался над ответом, играл с прядями своих кудрявых волос, как если не знал, куда деть свои долбанные руки.       По ним в такие моменты просто хотелось хлопнуть, потому что хватит уже себя трогать, грёбанный ты по голове.       Ричи не был манерным в общепринятом понимании людей. Но от него явно не исходило этой брутальной, жёсткой энергетики, которой кичатся парни, отдавая предпочтение мужественности. Его внешность была в меру мягкой, манящей, по-своему опасной, потому что обычно наши парни так не выглядели. На такое сразу же начали бы показывать пальцем. Что и делали с Ричи. Только втихую, за его спиной.       Ричи видели в компании Стэна Уриса с первого дня, когда он появился. Стэн как будто тут же взял его под крыло, защищая от любых нападок, и люди всё чаще замечали их вместе, чем порознь.       Не знаю, что конкретно их сблизило, но раньше за Стэном не водилось привычки иметь постоянного друга. Вокруг него были только прихвостни, и отношения эти строились на принципе паразитизма. Они лишь поджирали то, что любезно оставлял для них Урис в качестве подачек. С Ричи было что-то сродни симбиозу. Как бы необычно ни казалось со стороны, но выглядело это искренне.       И частично эта странная дружба только подбрасывала поленьев в этот огонь, и слухи разрастались, подобно пожару.       Если про Стэна люди ещё сдерживали свои языки без костей, так как не хотели навлечь на себя проблемы из-за папаши-мэра, то по Ричи проходились капитально.       А потом в какой-то момент всё оборвалось. Больше вместе их не видели. Они не появлялись в одних и тех же компаниях, не ходили на одни и те же вечеринки, даже на школьном дворе держались друг от друга на расстоянии. И оба никак это не комментировали. Выглядело это как групповая галлюцинация – их дружбы будто никогда и не существовало.       Но мне не нужно было копаться в этих бредовых слухах, как в чьём-то грязном белье. Сплетничать о Ричи, чтобы разузнать что-то о его личной жизни.       Я видел всё своими глазами.       Я до сих пор не знаю, как тогда я никому не сказал. Даже Стэну. Словно его это касается в первую очередь. И почему молчу до сих пор.       Может потому, что был мелким пиздюком, для которого поцелуй двух парней казался разрывом вселенной пополам. Может потому, что в тот момент я застыл, как парализованный, и странное чувство, глубокое, дремлющее во мне потихоньку пробуждалось ото сна. Чувство, которое я не знал, что есть во мне.       Ричи было на тот момент четырнадцать лет, мне тринадцать, и я в первый раз в своей жизни увидел, как парень прислоняет к стене другого парня и выцеловывает его рот так, словно вся его жизнь от этого зависит.       Мне кажется, я даже дышать на тот долгий момент перестал.       В коридоре уже никого не было, уроки давным-давно закончились, и лишь закон подлости заставил меня вернуться в кабинет, чтобы забрать забытую книжку. Я забыл и о книжке, и о том, что нас могут увидеть. И о том, что я не должен так откровенно пялиться.       Ричи зарывался в волосы мальчика из его класса и позволял ему прижимать себя так сильно к стене, что кажется рёбра сейчас треснут, от того с каким напором тот вёл поцелуй.       Я тут же почувствовал, что в грудь мне словно пнули, воздух магическим способом отказался поступать в лёгкие, а кровь незамедлительно прилила к лицу. Мои щёки горели, я задыхался, но не мог сдвинуться ни на шаг. Это было так волнительно, так необычно, и так страшно в то же самое время. Ведь так быть не должно. Мальчик не мог целовать другого мальчика.       И когда Ричи, не отрывая губ, посмотрел в мою сторону, ощущая, видимо, на себе прожигающий взгляд, коленки мои затряслись. Он не прервал своё занятие, но эти пронзительные глаза задержались на мне слишком долго, чтобы казаться моим вымышленным бредом. Но поцелуй он не разорвал.       Я знал, что Ричи знает. И Ричи знал, что я всё знаю.       Но мы никогда не говорили с ним об этом. Мы вообще не заговаривали с ним - делали вид, что нас не существует друг для друга, будто бывшие любовники, которые по нелепой случайности вынуждены находиться в одинаковом пространстве, но которым больно даже посмотреть в одну сторону, потому что чувства всё ещё свежи.       Мы притворились, что этого никогда не было, и каждый раз, встречаясь в коридоре, натыкаясь глазами друг на друга, я не мог забыть этого случая. С каким бы безразличным видом Ричи не отыгрывал свои концерты перед окружающими.

***

      Я слышал о закрытых вечеринках в больших городах, которые можно посещать только по приглашениям.       Это особые вечеринки, о которых знали только избранные, и каждый, кто приходил, не имел права распространяться о них, если не хотел быть схваченным полицией.       Причин этому уйма.       Если кто-то узнал бы тебя там, ты мог лишиться работы, тебя могли отчислить с колледжа, на тебя могли завести дело, тебя могли упечь в психушку. В обычных барах и клубах такие мероприятия часто сопровождались жестокостью и рейдами полицейских. А на следующее утро твоё имя с фотографией уже печаталось в газете, как на доске позора. И это видела вся твоя семья, все твои знакомые и друзья, специально, чтобы каждый успел плюнуть тебе в лицо и отречься от тебя, мол, какое пятно на нашей репутации и как мы сами к этому не причастны. Через подобный опыт никому не хотелось проходить.       Поэтому люди иногда шли окольными путями. Не без риска, но другого выхода не было – людям нужны люди, они не могут, подобно Парфюмеру, жить в пещере, вдалеке от появления любого человеческого существа, довольствуясь лишь окружающими тебя ароматами. Людям нужно человеческое общение. И геи, и лесбиянки не исключение.       О закрытой вечеринке Беверли Марш я узнал чисто случайно. И никогда не думал, что окажусь там.       Беверли появилась в городе совсем недавно, и после Нью-Йорка, могу поспорить, здесь удивить её было нечем. Это как перейти после шведского стола на пресную кашу на воде. Не смертельно, но просто и скучно.       Я не знал причины их переезда, почему её семья могла променять Большое яблоко на такое захолустье, как наш городок, так как сближаться с ней я не собирался. В то время я вообще сторонился людей, и доверять кому бы то ни было мне было сложно. Трудно перестать видеть в каждом человеке скрытого врага, шпиона, цель которого разоблачить тебя. Хотя, конечно же, во многом во мне сказывалась моя паранойя, приобретённое недоверие, которое со временем лишь крепло во мне.       Друзей у меня не было, потому что дружба – это про откровенность. Иначе это бы просто не имело смысла. А на тот момент я боялся быть полностью честным даже с самим собой. Как слепой крот двигался наощупь в своих потёмках, сам не зная направления, и не хотел тащить ещё кого-то в эту темноту. Это было бы слишком несправедливо.       Но я услышал этот разговор. Случайно, задержавшись после тренировки, даже наплевав на то, что дома меня ждёт за это очередной отцовский взрыв. Странно, но к этим вспышкам я понемногу уже привыкаю. Если раньше для меня казалось верхом ужаса увидеть разгневанного отца из-за моего опоздания, то сейчас для меня облегчение знать, что он злится лишь из-за этого. А обо всём остальном и знать не знает.       Потому что тогда будет не вспышка. Будет взрыв атомной бомбы.       — Мне просто страшно из-за этого, Ричи. Кто знает, кто из нас будет следующим? Может быть, завтра какой-то придурок покажет пальцем на тебя, на меня, на кого угодно и что тогда? Это дикость какая-то.       — Ты так удивляешься этому, будто в твоём Нью-Йорке такого не было. Мы не из разных планет, люди везде одинаковые.       Когда до меня доносится тихий, глубокий голос Ричи Тозиера, ноги сами собой припечатываются к полу. Я застываю возле раздевалки, так и не выйдя в коридор, и через приоткрытую дверь слышу, как снаружи Беверли разговаривает с Ричи. И как бешено застучало моё сердце.       Я снова оказываюсь в самой ебанутой ситуации. Нужно выйти сейчас, и тогда никто не подумает, что я их подслушиваю. Что только они делают вдвоём в школе так поздно?       Но когда Беверли произносит следующую фразу, во рту у меня пересыхает, и дышать резко становится трудно. И я уже знаю, что не сдвинусь с места.       — Всё-таки к геям в Нью-Йорке было отношение полегче. Да, это не идеальная среда, но там людям более наплевать. На некоторых улицах можно даже ходить близко рядышком и держаться за руки. Косо могли смотреть, но не трогали. Здесь, боюсь себе представить, что бы случилось со мной, если бы я попыталась. Или с тобой.       Это первый раз, когда я слышу «гей». Не педик, не гомосек или членосос. Гей. И от этого короткого слова у меня темнеет перед глазами.       До меня доносится какой-то странный звук – то ли кашель, то ли смешок, и Ричи с грубоватой насмешливостью говорит:       — Честно, не могу себе представить ситуацию, когда я держу парня за руку и не выхватываю после этого парочки переломов. Звучит прекрасно, но слишком уж сказочно.       — Но это правда, — горячо возражает Беверли. Будто сама хочет убедиться в своих словах. И в этом упрямом напоре столько грусти, что невольно она захватывает и тебя. — На дворе 69 год, это не средневековье какое-то, и со временем люди перестанут так шарахаться этого.       Вот здесь, как ни странно, я впервые соглашусь с Тозиером. Звучит сказочно.       — Бев, здесь, к сожалению, не Нью-Йорк. И те вечеринки, которые ты устраивала там, здесь не прокатят. Точно тебе говорю. Это маленький городок, и люди точно не будут держать в секрете тот факт, что ты хочешь организовать тайную оргию геев...       — Это не оргия! Это просто вечеринка для тех, кого не хочет принимать общество. Тебе не обязательно быть геем или лесбиянкой, чтобы прийти. И не обязательно трахаться, Ричи.       — Если ты сейчас пыталась меня уговорить, то эффект получился абсолютно противоположный. Тогда тем более не приду.       Ричи уже говорит мягче, ядовитые колкие нотки в разговоре понемногу сгладились, и на секундочку я заслушался. Никогда не слышал, чтобы Тозиер разговаривал с кем-то подобным образом. Как с обычным человеком, на равных. Без попыток укусить или защищаться. И от этого чувствую, как ладони у меня потряхивают. Мне нельзя такое слушать. Нельзя рисовать в своей голове хоть какой-то образ человека, который мог бы так спокойно говорить об этом. Это разбивает всю броню, которую приходится склеивать ежедневно.       — Неужели тебе не хотелось бы иметь место, в котором можно почувствовать себя безопасно? Где тебя примут таким, какой ты есть?       Я уже готов услышать саркастичный смешок Тозиера в ответ на эти вопросы, но в груди ёкает, когда я слышу тихое, совсем не колючее:       — Ты же знаешь ответ, Бев. Но это просто-напросто невозможно. Мне нравится твой позитивный настрой, может быть, даже какая-то наивность, но я её не разделяю. Очень опасно забывать о том, кто ты есть. Потому что остальные никогда не забудут. К чему желать несбыточного?       Беззвучный выдох вырывается из моей груди, а сердце колотится так быстро, не способное вынести всей реальности происходящего. Я сжимаю влажные, дрожащие ладони, пытаясь восстановить дыхание.       На часах уже полвосьмого, и мой ужин, наверняка, спокойно себе стекает в отверстие раковины, как будто это вообще имеет значение. Я уверен, что сегодня мне всё равно кусок в горло не полезет.

***

      Когда ты живёшь в своём маленьком мирке, окружённый неправильными людьми, жестокими, недалёкими, нетерпящими естественное человеческое разнообразие, то многие моменты в становлении твоей личности пропускаются. Кирпичики здравомыслия просто не успевают закладываться, так как потоки дерьма, заливающиеся с разных сторон, проникающие в каждую клеточку твоего разума день за днём, смывают любой порыв адекватного восприятия реальности.       Но эти пробелы не могут просто остаться пробелами - мы движемся либо вперёд, либо назад. Люди не застывают в одной точке своего существования, движение свойственно всем живым созданиям, и если ты не идёшь вперёд – тебя отбрасывает на шаг назад. У некоторых людей этот шаг размером с целую ступень эволюции.       Когда ты находишься в обществе, где все воют, как волки, постепенно сам не заметишь, как обрастёшь шерстью.       Я знал только то, что видел вокруг себя, другой информации на тот момент, кроме школы, родителей и соседей нашего городишка у меня не было. А все они талдычили одно и то же, один и тот же напев, который они услышали от людей, живших здесь до них. А они от людей, которые воспитывали в них подобную дичь. И так до бесконечности. Не было того, кто разрушил бы это колесо маразма, которое крутилось безостановочно, раздавливая на своём пути тысячи и тысячи жизней.       И если отовсюду тебе вещали о том, что геи – это болезнь, ты проникаешься этим, потому что мыслить по-другому опасно. Проще поверить и действительно пытаться заставиться себя жить таким образом, чтобы каждый день не просыпаться в страхе того, что, возможно, для тебя он станет последним.       Об исправительных лагерях для геев я узнал в самый неподходящий момент, когда находился на дне своей самоидентификации, осознания, кто же я есть и чего страстно хочу. Потому что я отчётливо начинал понимать, чего я хочу. И как сильно.       Говорили, что это ради добра, ради общего блага. Что они хотят помочь.       Часто конверсионная или «исцеляющая» терапия* пропагандируется как полезная и безопасная. Но никто никогда даже не заикнётся про то, что после такого «лечения», твоя психика говорит тебе «пока-пока, увидимся в другой жизни», и всё оставшееся время тебе придётся иметь дело с человеком сломленным, разбитым и ни капли не чувствующим себя вылеченным. Тебя пережёвывают, выплёвывают и притаптывают ногой, чтобы не был способен и звука пикнуть. Ради общего блага.       Говорили, что это на добровольных началах. Что подростки и взрослые сами хотят избавиться от нежелательных и настойчивых гомосексуальных мыслей, которые мешают построить им нормальную жизнь, жизнь, которую заслуживает каждый человек. Называли их «борцами» или «преодолевающими», и смешнее и грустнее вещи просто не придумаешь.       Это то, ради чего стоит бороться? То, что нужно преодолевать?       Все молчат об электрошоках, о кастрации, рвотных лекарствах, лоботомии и многом другом, ведь любой человек пошёл бы на это добровольно, ведь так?       Каждый рождается гетеросексуальным и «однополое влечение» является результатом детской травмы или неблагополучных семейных отношений. Над этим постулатом я думал каждый день, потому что это находило наибольший отклик в моей душе. Это ведь про меня, да? У меня всё хреново с родителями.       И я определённо чувствую что-то. Чувство, разъедающее меня изнутри, настолько сильное и непреодолимое, что, кажется, нет большего облегчения, как не думать об этом.       Мне хотелось отпустить эту ситуацию. Я не выдерживал того, насколько моё внутреннее состояние не вяжется с тем, что вдалбливают в голову. Я не чувствовал себя больным. И мне за это было стыдно. Потому что тогда ответов просто не остаётся. А значит и нет пути решения проблемы.       Выхода из этого бесконечного круга просто не существовало. Этим ежедневным мыслям не было конца и края.       После того раза, когда я «встретил» Беверли, мне не хотелось больше на неё натыкаться. Казалось, что стоит мне лишь глянуть ей в глаза, и она сразу всё поймёт.       Я вообще всё время думал, что у меня прямо на лице были написаны все мои страхи и желания. Наивный способ полагать, что кому-то вообще не наплевать. Но в том-то и проблема. Беверли было не наплевать.       И когда я наткнулся на неё около курилки, возвращаясь домой после очередной тренировки, она стояла одна.       На часах было без пятнадцати шесть, а значит, мне нужно бежать домой очень быстро, чтобы успеть вовремя. Но я застыл, и мысль о ненавистном ужине даже не загорелась во внутренней лампочке в моей голове. Плевать.       Я бы мог сделать вид, что не заметил её. Но в тот день это был другой случай.       Я мог как угодно притворяться, что мне на всех плевать, но от вида Беверли что-то жалостливое сжалось во мне в тугой комок, не давая протолкнуться и глотку кислорода.       Девушка стояла, обхватив себя руками, во рту сигарета, а лицо опухшее, заплаканное, и слёзы обильным потоком бежали по её щекам. Она не всхлипывала, не вздрагивала, и от этой каменной истерики мне было не по себе.       — Эй, ты в порядке? — какой глупый вопрос.       Марш поднимает на меня глаза – они чёрные из-за размазанной туши, а взгляд потерянного, забытого всеми ребёнка, застревает в моей памяти ещё долго.       — Может позвать кого-то?       Мне стоит найти Ричи? Он ведь мог бы её успокоить, да?       Но Беверли отмирает, и сигарета двигается вверх-вниз в такт её словам:       — Нет, не нужно. Можешь постоять минутку со мной?       Я виновато оглядываюсь назад, понимая, что хуже товарища она не могла себе выбрать. Но вокруг больше никого нет, все секции и кружки в школе давно закончились, и снова, я не понимаю, что она делает здесь так поздно? Почему просто не пойдёт домой?       А я? Почему я просто не могу прийти домой вовремя?       — У тебя что-то случилось?       Вижу, как она молча протягивает мне пачку сигарет, угощая, но я отрицательно качаю головой. Я не тот человек, с которым можно разбить первый лёд отношений, раскурив вместе сигаретку.       Я просто стеснительно стою рядом с ней, как она и просила, и вижу, как слёзы продолжает скатываться в уголках её глаз.       «Мне просто страшно, Ричи. Кто знает, кто будет следующим?».       — Я не очень умею успокаивать, но всё будет хорошо, Бев. Тебя проводить домой?       — Нет, — она отвечает слишком быстро, несколько резко, но это хорошо. Хоть отвечает. — Извини, мне просто нужно немного прийти в себя.       Я киваю, хотя вообще ничего не понимаю.       — Я просто поверить не могу, что они сделают это с ним, — Марш говорит тихо, как сама с собой. Заставляя что-то похолодеть в моей груди. — Ты уже слышал про Сэма Харди? Что они решили сделать с ним? Точнее, что он якобы сам решил сделать с собой?       В солнечном сплетении резко становится горячо – страх бьёт под дых так быстро, что я не успеваю набросить на себя маску.       Беверли сразу приступила к делу, и первым же вопросом выбила почву у меня из-под ног. Но я даже не успеваю придумать безопасный ответ, как голос девушки всхлипывает, и она добавляет:       — Его положат в исправительную лечебницу для геев. И всё подают так, будто он сам решил выбрать правильный путь. Но я-то знаю, что это копы просто не предоставили ему выбора. Точнее, выбор был – либо туда, либо в тюрьму. Его в любом случае просто так не отпустили бы.       Я не чувствую пальцев на руках, а горло сжимает спазмом. Я буквально ощущаю, как моё лицо побелело.       — Ты когда-нибудь слышал про электросудорожную терапию*?       Её голос доносится до меня, как сквозь толщу воды – и я не понимаю, зачем я делаю это с собой. Мне нужно уйти. Я не могу этого слушать.       — Нет.       — Это методика лечения, согласно которой гомосексуалистов можно исправить и превратить в натуралов. Ты когда-нибудь слышал что-нибудь более бредовое?       Я смотрю ей прямо в глаза и пытаюсь понять, почему она это делает? Какой реакции от меня она ожидает?       — Беверли...       Миллион эмоций в моём голосе – это упрёк, злость, но больше всего прорывается мольба. Просто хватит.       — Ты понимаешь, что ты мне сейчас говоришь?       Она не отводит от меня внимательный, пронзающий взгляд зелёных глаз, на дне которых я вижу то, чего боюсь сильнее всего – понимание.       — Тебе не страшно делиться со мной этим?       — Я устала бояться, Эдди. Я так устала бояться.       Она не спрашивает меня – не расскажу ли я кому-то, не просит забыть сказанное. В Беверли будто переключается что-то, и она затягивается сильнее, небрежно вытирает ладошкой грязные чёрные дорожки слёз, и усмехается:       — Не хочешь прийти ко мне на вечеринку?