больше бед

Миша искренне хочет поблагодарить человека, однажды создавшего всемирную сеть Интернет, потому что теперь в нем есть тикток, которым он может засматриваться все свое свободное время. Тем более, благодаря любви к данной социальной сети он познакомился с Пашей Пестелем с третьего курса его университета. Отношения с одногруппниками особо не ладились и остановились где-то на планке «шутки про Бесстыжую Рюмку». Поэтому день, когда Миша, услышав в коридоре знакомую фразу из тиктока, не смог отказать себе в удовольствии прокричать продолжение, а потом разговорился с обернувшимся на него коренастым парнем, он запомнил надолго. Этим парнем и оказался Пестель, про дебаты которого с преподавателями о нынешнем политическом строе Бестужев слышал очень многое и, если честно, абсолютно не хотел бы встретиться с ним. Но предварительные впечатления оказались ложным, и на деле Паша был замечательным, а потом стал и вовсе лучшим человеком, потому что через неделю притащил его к своим друзьям в столовой, заявляя уверенно: — Ребята, подходим-знакомимся, это Миша Бестужев. — И видя вытянувшиеся лица друзей, поправился. — Не Бестужев с юрфака, а Бестужев-Рюмин, извините дурака. В так называемый «Союз Спасения» (кого спасать они собираются, Миша так и не понял, но решил оставить это до лучших времен) он влился очень быстро, словно недостающий кусочек пазла. И, как бы Рюмин не любил Пестеля, оставался лучшим человеком на Земле он недолго, потому что появился Сережа. С Муравьевым они будто вросли друг в друга за кратчайшие сроки, став единым целом. Неважно, что случилось — звонки от недовольного отца, бросившая девушка, выговор от преподавателя или упавшее на асфальт мороженое — Миша мог позвонить ему, и тот всегда выслушает, даже двинет какую-нибудь мотивирующую речь, после которой Бестужев забудет о случившемся и с улыбкой на лице пообещает, что скоро придет. Очень скоро после знакомства Миша стал все чаще проводить все свое свободное время с Муравьевым-Апостолом, с радостью каждый раз уезжая из своей общаги в свободную Сережину квартиру. «Родители подарили», — при первом визите кратко обмолвился он, отвечая на удивленный размерами взгляд промокшего от осеннего дождя Бестужева и пропуская его в прихожую. После этого Миша часто задумывался, чем же занимаются его родители, раз позволяют себе такие подарки, но расспрашивать друга было неловко, а остальные только неопределенно пожимали плечами, как бы показывая, что не хотят говорить на эту тему. Поэтому ему оставалось только так же пожимать плечами и оставлять этот вопрос до лучших времен, благодаря Сережу за возможность делать домашнее задание в тишине и уюте, а потом усаживаться на мягком диване и смотреть вместе с ним какой-нибудь очередной фильм с хорошим и не только рейтингом на Кинопоиске. Сосед Миши, Коля Панов, утром перед парами, между делом, периодически спрашивал, не собирается ли он полноценно переезжать к своему Сереже (почему он так выделял имя, Бестужев не знал и удивлялся каждый раз). Потом, правда, дополнял, что лучше бы Мише этого не делать, потому что в таком случае к нему подселят кого-то другого, а это может привести к необратимым последствиям, которых Коля очень не хотел. Но, к счастью своего соседа, он никуда переселяться пока не собирался, потому что, хоть с Сережей было очень приятно и комфортно общаться и находиться в одной квартире, у каждого из них была личная жизнь. Точнее, насчет Муравьева это было неподтвержденной информацией, но — все же может быть — он мог скрывать от всех какую-нибудь Аню Бельскую с журналистики, рядом с которой часто останавливался во время перерывов, столкнувшись в коридоре. Так или иначе, но стеснять своего лучшего бро (Сережа бы сразу поморщился на это слово), Миша не хотел, и поэтому вечером все-таки возвращался домой, в свою 217 комнату общежития, получая кивок приветствия от Панова и оставшиеся макароны с сосисками. Бестужев искренне не понимал, чем заслужил таких прекрасных людей в своей жизни, и с широкой улыбкой шел есть, обещая помыть посуду за них двоих. А потом ложился и еще на полчаса залипал на различные видео, со злорадным хихиканьем присылая Ипполиту, младшему брату Сережи, страшные ролики из дип тиктока, тем самым заставляя того капсом проклинать Мишу в сообщениях и блокировать его. Правда, это не очень помогало, потому что приставучий Бестужев продолжал присылать их, только уже в другие социальные сети, которых в две тысячи двадцатом году было огромное количество. И Мише оставалось только задушено хохотать в одеяло, чтобы не разбудить заснувшего Колю, когда он скинул один рубль Поле на карту, прикрепляя ссылку на видео и уже представляя его реакцию у себя в голове. Подшучивать над ним — это, конечно, прекрасное дело, но вот только на следующий день отчитываться перед недовольным Сережей, которого раздраженно бормочущий Ипполит заставил поговорить с ним, ведь «я с ним больше не разговариваю», Мише не особо понравилось. Облегчил ситуацию только истерический смех Пестеля, узнавшего причину недовольства. Да и Муравьев тоже не мог долго держать в себе раздражение на Рюмина, растягивая губы в однобокой, но такой красивой улыбке, постепенно превращающейся в широкую, искреннюю и любящую, от которой Пестель с развернувшимся Рылеевым только неловко отвернулись, понимая, что эта улыбка была обращена не к ним. Но вот Миша не понимал. Хотя был единственным, которому бы это стоило сделать. И поэтому идея повторить видео из тиктока, попадавшееся листавшему с утра ленту Мише несколько раз, не показалась ему плохой. Повторение танцев из трендов уже не является чем-то необычным для их компании, только Трубецкой иногда еще стыдливо прикрывает лицо при виде стоящих у подоконников во время перерыва студентов, которые оборачиваются недоуменно на громких смех Кондратия, наблюдающего за дрыгающимися Пашей и Мишей. — Биба и боба, — замечает как-то Сергей, стоя рядом с Муравьевым, который настороженно наблюдает за очередным танцем из чертогов социальной сети, следя за тем, чтобы они случайно не упали прямо здесь и не сломали себе ничего. — И не говори, — Муравьев-Апостол отвечает с каким-то легким смешком, с нежностью разглядывая своего дурашливого друга. Правда, потом он старательно развеивает ее в своем взгляде, потому что тяжело дышащий Миша подбегает к ним, прося бутылку воды. Сережа кивает ему, подавая полулитровую бутылку из портфеля, и после оглядывает его, подмечает красные щеки и блестящий взгляд и невольно улыбается вновь, насмешливо заботливо спрашивая: — Дети наигрались, мы можем идти? — и уворачивается от возмущенно вскинувшего руку Бестужева, который в следующий момент, после неудавшейся попытки обидеться, пытается запрыгнуть к Муравьеву на спину. Тот только покорно подтягивает его за бедра и изо всех сил старается не начать улыбаться влюбленно и совершенно по-глупому, чувствуя прижимавшегося к спине и склонившегося к Сережиному лицу Мишеля. Получается это у него явно не очень хорошо, потому что Кондратий бросает неловкий и будто сочувствующий взгляд на него, неуверенно улыбаясь. Знает этот его сокровенный секрет, который он так не хочет ни с кем делиться, но который практически все уже и так прекрасно знают. Но Рылеев не хочет вмешиваться в личную жизнь друзей, поэтому ему остается только наблюдать и ждать, когда его недалекие друзья, наконец, очнутся и заметят очевидное. Кивнув на прощание Сергею и Кондратию, которым нужно идти в другую сторону, Сережа поворачивается и с Мишей на спине направляется к его аудитории, чтобы проводить и потом пойти вместе с Пашей в библиотеку университета во время окна. — Когда ты ему уже, наконец, скажешь? — с каким-то упреком интересуется Пестель, когда они присели за стол и достали все необходимое. Муравьев недоуменно вскидывается и скептично поднимает бровь, отвечая коротко: — Я ему неинтересен, Паш, значит — никогда. — и печально усмехается. Пестель эту улыбку ненавидит, когда хочешь делать вид, что все хорошо, замечательно, а на деле отвратительно до тошноты. До такой степени, что хочется закрыться в комнате и выть в подушку. Сереже общение с Мишей необходимо как воздух, но вот только видеть все эти его мягкие пшеничного цвета волосы, широкую улыбку и горящие интересом глаза до рвущегося из груди крика больно. Словно приходит понимание, что вот прекрасное яркое солнце находится рядом-рядом, но только светит для всех. Не для тебя. Ты не какой-то особенный. И порою, когда Муравьев отмечает ласковый Мишин взгляд на себе, когда тот доверчиво опускает голову ему на плечо в общественном транспорте, когда поддерживает любую, даже глупую идею, у Сережи появляется надежда на взаимность своих чувств, но потом отметает эти мысли. Не может он. Не может. — Да с чего ты взял! — негодующе повышает голос Паша, а потом сразу понижает, пригибаясь немного к поверхности стола, — лучше просто рассказать о чувствах и знать точно, чем гадать по кофейной гуще и страдать в уголке. Миша точно не тот человек, который будет тебя осуждать за это. Но Сережа все равно машет на его слова рукой, открывая документ на ноутбуке. Не сейчас. И, возможно, никогда. Поэтому лучше углубиться в уголовный кодекс. Это все равно легче, чем разбираться в хитросплетениях человеческих чувств.

***

Когда Миша, сидя за столом и ковыряясь ложкой в кислом йогурте, в очередной раз замечает видео, где девушка целует своего лучшего друга на глазах у других, ему резко ударяет в голову мысль о том, что нужно повторить. Ну, а что? Это ведь прикольно. И представление реакции Кондратия заставляет Мишу тихо хихикнуть и убедиться в том, что это нужно сделать. «Сережа точно против не будет. Сто процентов поймет, он же все-таки прекрасный друг, понимающий и верный, лучший.» — размышляет над своей идеей Бестужев-Рюмин. В успехе он даже не сомневается — ну, что может пойти не так? Разве только Трубецкому опять позвонят и потребуют прийти к научруку, но это дело поправимое. Тем более, Сергею не привыкать пропускать их совместные вечера. И не то чтобы Миша его винил, но общения с ним явно не хватает — несмотря на разницу в возрасте, с ним было до невозможности интересно обсуждать различные темы. Трубецкому лучше прийти. Кто-то же должен держать Рылеева, в самом-то деле. Мысли о том, чтобы поцеловать не Сережу, у Бестужева даже не возникало — ближе него у Миши никого не было: с ним, как говорится, и в огонь, и в воду, и на митинг. На митинг, конечно, лучше не идти сейчас, но кто же будет спрашивать руководство университета? «При отчислении спрошу», — шутит про себя Миша, а потом, замечая, что опять отвлекся, возвращается к обдумыванию идеи.

***

«Это программа сдохни или умри», — произносит внутри себя Бестужев, когда шагает вместе с Кондратием к нему на квартиру, чтобы помочь с уборкой перед их сбором. В прошлую субботу их компания очень бурно провела вечер, а Рылеев не захотел возвращаться домой и остался на всю неделю у Трубецкого, чтобы не убираться одному в этой квартире №50. Теперь, правда, им все равно приходится идти туда, потому что одежда имеет свойство заканчиваться, а Сережина одежда хоть и отдается владельцем без проблем, но все-таки больше на пару размеров, а закатывать рукава каждые пару минут Рылееву прилично надоедает. Да и встречаться они уже привыкли у него, и менять традицию не хотелось. Поэтому они заходят в магазин, открывая список продуктов на телефоне у Рылеева, надеясь, что в этот раз у них получится купить четко по списку, написанному Трубецким, хоть и серьезно измененному недовольным выбором Сергея Пестелем. «Почему здесь две палки колбасы, но ни чипсов, ни конфет. Закусывать колбасой будешь только ты.» — бурчал он, разглядывая пункты на экране, — «Миша, только посмей не купить, я тебе не прощу.» Миша безотказно кивал — Паше он отказывать никогда не умел. И накладывая продукты в тележку, которую ведет Кондратий, Миша раздумывает, как бы поставить телефон в квартире Рылеева, чтобы его никто не заметил. Спасает только то, что его друг любил покупать всякую мелочь и книги и потом расставлять по всем поверхностям, поэтому, возможно, небольшой Мишин телефон не станет чем-то очень заметным и выделяющимся. — Я, надеюсь, там никто не завелся за эту неделю, — шепчет Кондратий на лестничной площадке, держа в руках тяжелые пакеты и наблюдая, как Бестужев-Рюмин пытается открыть заедающую дверь. — Да держи пакеты, я открою. Вместе со словами пихает продукты в руки Мише, который недовольно вздыхает от тяжести и кивает Рылееву, мол, ну, открывай, попробуй. Тот вновь вставляет ключ в скважину, давит на дверь, в которой что-то щелкает, и с довольным выражением лица открывает ее перед Мишей. — Все, я понял, ты здесь крутой, молчу. — бурчит Бестужев, занося пакеты в коридор и морщась от неприятного запаха, — Ты что, даже окна на проветривание не поставил? — Тогда я был не в лучшем состоянии, мысли об этом даже не появилось, — пожимает плечами он и, быстро заходя в комнаты и открывая окна, облегченно вдыхает свежий морозный воздух. — Ты, главное, не простудись, а то знаем мы тебя, — Миша бросает коротко, направляясь на кухню, чтобы разобрать купленные продукты. Выкидывает мусор со стола и подоконника, складывает грязную посуду и вздыхает при мысли, что ее придется прямо сейчас мыть. Протирает освободившуюся поверхность и ставит бумажные пакеты на стул, чуть ли не с головой залезая туда.       Раскладывает на столе фрукты, сразу откладывая на подоконник банан для себя, многострадальную колбасу, конфеты, чипсы (потому что Миша хороший мальчик и слушается Пестеля), газировку и сок, стараясь не разбить случайно стеклянные бутылки. Возвращается в коридор и забирает оставшиеся пакеты, кивая убиравшемуся в гостиной и недовольно бурчащему на себя же Кондратию, достает салаты и укладывает упаковки стопочкой на полке в холодильнике. Готовить из их компании любили только Муравьев и Трубецкой, но готовить не у себя дома или же вести из своих квартир они почему-то категорически отказывались, и им приходилось заказывать салаты с доставкой либо же покупать что-то по пути домой. Поэтому Миша любил после занятий вместе с Сережей прийти к нему домой, посидеть за кухонным столом и завороженно наблюдать за тем, как тот готовит для него что-нибудь. Бестужев обожал Сережину пасту, и тот, хоть и не ел макароны, послушно покупал их и, постоянно вычитывая новые рецепты в интернете, готовил для Миши его любимое блюдо. И добродушно шутил, что с таким питанием Рюмин скоро наберет несколько лишних килограммов и не будут больше за ним бегать девчонки с потока. — Но ты же все равно будешь меня любить? — с набитым ртом произносил Миша, насмешливо глядя на облокотившегося на тумбочку Апостола. Тот, невольно сглатывая, отвечал торопливо и старался звучать спокойно и непринужденно: — Я тебя будут любить всегда, Мишань. — улыбался на сморщившегося из-за такой формы имени Бестужева, а внутри сжимался весь от этих слов, настоящий смысл которых Миша не понимал. Когда Миша заходит к Рылееву в гостиную, он, наконец, заканчивает уборку и, прислонив швабру к стенке у балкона, отдает ему тряпку со словами: — Дорогой мой Мишель, может убраться еще раз, но я — в душ. — и выходит из комнаты с облегченным вздохом. Бестужев оглядывается и, прикрыв один глаз, решает, что в комнате идеальная чистота. Садится на мягкий диван и разглядывает торопливо гостиную, пытаясь заметить какое-нибудь удобное место для его телефона. Он замечает две фигурки, стоящие на стеллаже как раз на нужной для съемки высоте, и быстро встает, чтобы успеть все аккуратно и незаметно поставить. Но вдруг слышит громкий звонок в дверь и с тихим стоном вспоминает о Паше с Сережей, которые должны были зайти в магазин за алкоголем. Ставит быстро телефон на полку и, отойдя на шаг, приглядывается к ней. Мише кажется, что все прекрасно, и он оставляет все как есть и подрывается с места, чтобы открыть дверь уже, вероятно, недовольным друзьям. Раздраженно цокнувший Пестель с порога вручает ему тяжелый звенящий пакет и стремительно заходит в коридор, торопливо сбрасывая свои ботинки. На недоуменный взгляд Бестужева Сережа со смехом, явно наслаждаясь моментом, отвечает: — С латте из кофейни было явно что-то не так, бедный Павлик. — Ты либо замолкнешь сейчас, либо я приду и заткну тебя сам. — закатывая глаза, отвечает громко Паша, исчезая в уборной под совместный смех Миши и Сережи. За него они еще потом получат, но пока они широко улыбаются, посмеиваясь и глядя друг на друга. Муравьев-Апостол замолкает первым и заботливо спрашивает, забирая пакет из Мишиных рук и направляясь на кухню: — Все в порядке? — оглядывается на него, смотрит внимательно, а Бестужев неожиданно для себя чувствует внутри себя огромную благодарность и счастье. Он не знает, кого благодарить за такого друга, поэтому только растягивает губы во вновь широкой улыбке и лезет обниматься, заставляя Сережу удивленно охнуть и, поставив аккуратно пакет на диванчик у стола, обхватить руками его в ответ, крепко прижимая к себе. Вдыхая аромат мятного шампуня, Муравьев наслаждается этими мгновениями, этой близостью и атмосферой доверия и комфорта. Пусть даже он не нравится Мише, главное, чтобы они были друзьями. Он переживет это. А вот невозможность даже перекинуться парой слов, вот так обняться — уже вряд ли. Поэтому лучше скрыть свои чувства и жить тем, что имеешь, чем лишиться даже этого. Он медленно отстраняется и терпит возникшую щемящую нежность при виде такого Миши — мягкого, спокойного, счастливого и доверчивого, — такого, что хочется прижать вновь к себе и целовать-целовать-целовать в щеки, в красивый нос, в губы. «Остановись», — одергивает сам себя и трясет головой, словно пытаясь выкинуть эти мысли из своего сознания. Улыбается натянуто и возвращается к пакетам, заводя непринужденную беседу про будни в университете. — Ты представь, Катя опять мне писала сегодня. В кино звала, — между делом замечает Миша, раскладывая чипсы по тарелкам и не обращая внимание на напрягшегося Муравьева. — Думаю, может уже правда сходить? Сережа останавливается, сжимая челюсти. Скованно разводит руками и интересуется: — Она тебе хоть нравится? — а внутри себя молится, чтобы ответом было слово «нет». — Да я не знаю даже, если честно. — потерянно произносит Бестужев-Рюмин и поднимает глаза на него. — Просто почему бы не сходить? Может как-нибудь да срастется. Улыбается неуверенно, но эта улыбка рассыпается о серьезное лицо Сережи, с видимым напряжением смотрящего на него после его слов. — Сереж? — спрашивает тихо, не понимая причины такой смены настроения. Муравьев моргает, сбрасывая хмурое выражение лица, но отвечает не менее серьезно: — Если не нравится, не иди. Не стоит играть с чувствами другого человека. На эти слова Миша застывает, растерянно глядит в его глаза и видит там хоть и тщательно скрываемую, но все равно видимую тоску, из-за которой зеленоватые глаза словно поддергиваются дымкой. К собственному удивлению, он чувствует необъяснимую досаду из-за мысли о том, что Сережа влюблен в кого-то, но быстро убирает эти мысли подальше. Только виновато тянет: — Сереж, да ты чего, я же… да я же не стал бы. Я же не бессердечный какой-то пацан, чтобы так поступать, ты не подумай. И тянется к его руке, сжимая ее в своей. Он понимает, что этот жест не совсем дружественный, но сдержать свой порыв вообще не в силах. «Сегодня я буду делать что-то пострашнее этого», — думает он и, глядя в серьезные глаза напротив, по неизвестной причине начинает волноваться. Муравьев-Апостол просто не может сердиться на такого Мишу, поэтому улыбается чуть-чуть, кончиками губ и сжимает ладонь в ответ. Их идиллию прерывает наконец вышедший из душа Рылеев, который сначала кидает удивленный взгляд на вещи в коридор, но потом понятливо кивает сам себе и разворачивается к кухне, со странной улыбкой разглядывая почему-то держащихся за руки друзей. — Я прерываю важный семейный момент? — делано аккуратно и тихо спрашивает Кондратий у Миши с Сережей, которые дергаются от неожиданности и с недовольством глядят на него. А он только опирается на стену и с удовольствием наблюдает за произведенным эффектом. — Лучше бы закончил уборку в гостиной, — слышится насмешливый Пашин голос за спиной, — не видишь что ли, происходит уединение родственных душ. — Это должен был сделать Миша, так что пусть берет тебя и идет доделывать. — пожимает плечами Кондратий и кивает Бестужеву, раздраженно прожигающему Пестеля взглядом. — Мишель, это так не работает, солнце. Пока он, периодически в шутку переругиваясь с Пашей, убирается в гостиной, Сережа с Кондратием успевают до конца разобрать продукты, сложить все ненужное в холодильник и прийти к ним. Трубецкой, хоть и с опозданием, приходит на квартиру и теперь сидит на кресле, с интересом слушая рассказ устроившегося рядом Кондратия Миша наблюдает за друзьями и чувствует внутренне спокойствие от того, что все хорошо, стабильно: Паша присоединяется к Рылееву и вместе с ним жалуется на Романова, который опять отбросил их идею в стенгазету, а Сергей, неторопливо покачивая ногой, пытается их успокоить, защищая Николая. — Тебе вообще права голоса по отношению к нему не надо давать, а то знаем мы тебя. — бурчит Паша, с неодобрением оглядывая друга. Трубецкой вздыхает от привычных подколок и отвечает, наклоняясь чуть ближе: — Мы периодически встречаемся, но для тебя я уже продался администрации и Александру Павловичу в частности. Я тронут. — Знаем мы твои встречи! Когда в следующий раз пойдете на свида-а-ание, — специально тянет Пестель, — ты хотя бы его попроси взять эту статью, мы ее несколько дней создавали. Кондратий слегка вздрагивает от этих слов про Николая, который являлся болезненной темой для него, но согласно кивает головой, поддерживая друга. Миша каждый раз удивляется, как поэт, любящий давать советы по отношениям своим друзьям и знакомым, сам день изо дня просто наблюдает за своим предметом воздыхания и не предпринимает никаких попыток для того, чтобы изменить это. Даже Романов, закрытый и высокомерный третьекурсник с юридического, обратил внимание Трубецкого на себя быстрее, чем его лучший друг. «Хотя, лучший друг же, он просто не замечает этого и не хочет», — осознает Миша и начинает смотреть на все по-другому: Трубецкой не замечает, потому что не хочет. А может и замечает, но ему этого и не надо — он не хочет терять грань между лучшим другом и партнером, а поговорить с Кондратием насчет этого представляется слишком сложной задачей. Бестужев неосознанно начинает поглядывать на Сережу, читающего что-то в телефоне, и задумывается о только что пришедшем выводе. И радуется, что не влюблен в него, потому что явно не хочет соперничать со всеми девушками, которые с интересом рассматривают его на перерывах между парами и написывают в личные сообщения, заставляя его недовольно (и немного смущенно) ворчать на них. — Когда они в следующий раз пойдут на свидание, — также подчеркивает слово Кондратий, — он про нас помнить не будет, я уверен. Вот так и теряют друзей. За эти слова, правда, получает подушкой по голове от Трубецкого, которому слушать про свои отношения с Романовым явно не в удовольствие. Он сразу приглаживает волосы на голове друга, но отвечает кратко:  — Когда я в следующий раз пойду на свидание, я спрошу про вашу статью, только отстаньте. — и игнорирует взгляд Пестеля, явно не означающий, что их разговор закончен. — лучше фильм поставьте, мы так до ночи не начнем. Миша со вздохом поднимается с дивана, подходя к дивану и выбирая фильм. К удивлению всех, Кондратий остается тем человеком, который продолжает смотреть фильмы на дисках, игнорируя интернет, за исключением разве что новых фильмов, которые еще не вышли в подходящем формате. Вместе с фильмом Бестужев решает и, наконец, осуществить свою идею, ведь телефон находится прямо рядом с дисками. Да и, скорее всего, больше такой возможности незаметно включить съемку у него не будет, так что зачем терять время? Включить камеру и быстро нажать на кнопку съемку не является чем-то сложным, а вот перебороть непонятно откуда взявшееся волнение — совсем другое. Вытирая вспотевшие ладони о джинсы, он разворачивается к парням и зовет непринужденно: — Сереж? Поможешь, пожалуйста? — Муравьев поднимает голову и согласно кивает, распрямляясь и подходя все ближе и ближе."Может, нафиг это все, господи?» — думает судорожно про себя Миша, но внешне старается выглядеть как можно более спокойно и естественно. — Да-да, вот здесь, — указывает на что-то, но даже не смотрит туда, разглядывая находящийся так близко профиль своего лучшего друга. Которого он сейчас поцелует. Сережа наклоняется ближе, чтобы что-то забрать со шкафа, и в этот момент Миша вытягивает шею, утыкаясь неловко в губы напротив. Слышит бьющее в уши удивленное мычание и целует уже серьезнее, ухватываясь рукой за шею и придерживая ее. Когда до него доносится изумленный вскрик от Кондратия и вздохи Пестеля с Трубецким, он уже не задумывается о реакции друзей, а думает только о том, как же приятно целовать Сережу, даже односторонне. Словно прочитав его мысли, Муравьев отмирает и резко двигается вперед, впечатываясь в тело напротив, обвивая талию ладонями. Отвечает на поцелуй рьяно, голодно, его жадный поцелуй совсем не похож на неуверенные, медленные движения губ Миши, он ведь ждал этого так долго, не надеясь ни на что. Ведь для него это всерьез. И когда Бестужев, удивленный такой реакцией, аккуратно отстраняется, расфокусированным взором оглядывая комнату и останавливаясь на ошеломленных друзьях, ему резко становится стыдно. А потом становится еще хуже, когда он замечает счастливо улыбающегося Сережу, с открытой влюбленностью смотрящего на него. Испуганно отскочив, он неловко смотрит на друзей и выбирает явно не лучшую фразу для объяснения: — Я тут… видео снять хотел. — опускает голову от осознавания собственной глупости и закусывает губу, блестящую еще от слюны, чувствуя себя последним идиотом. Ошеломленные друзья от этих слов только открывают рты, только Сергей с шумом вздыхает и прячет лицо в ладонях, опираясь на плечо Рылеева. А Муравьев смотрит непонимающим взглядом, и, когда до него доходит, широкая улыбка медленно сползает с его лица. Вместо этого губы искривляются в горькой усмешке, вырывающейся с таким тяжелым, печальным звуком, в котором отчетливо слышится обида, что Мише хочется взвыть и убить себя. Как вообще могло это произойти? Как он не заметил? «Не хотел замечать», — неприятно отдается у него в голове, отзеркаливая недавние мысли на него самого. Узнавать о существовавших чувствах лучшего друга к себе Бестужев если и когда-то планировал, то точно не так. Хотя он не планировал. Но получил, и именно так. Теперь хочется найти волшебный способ, изобрести машину времени и просто вернуться на пять минут назад, чтобы не делать этого. Потому что вид такого Сережи — разрушенного и остолбеневшего, с пустым взглядом, сжимающего ногтями руки — убивает и Мишу. Не зная, что сказать, Бестужев сконфуженно, измученно выдавливает из себя: — Я… прости, пожал… — не заканчивает фразу, потому что Муравьев-Апостол, громко втянув воздух, разворачивается и уходит, забирая вещи и стремительно исчезая за дверью. Миша хочет рвануть за ним, но его вдруг останавливает Пашин тихий голос. — Стой на месте, пока еще что-нибудь не натворил. — звучит он, на удивление, спокойно, но в глубине слышна злость и непонимание. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? — Серж в тебя месяцев шесть влюблен уже, но не хочет подходить, потому что не надеется на взаимность. — встревает в разговор очнувшийся от шока Рылеев. — А ты сейчас просто посмеялся над ним, ведь для тебя этот поцелуй ничего не значит, он только для видео, а Сережа об этом мечтал долгое время, я уверен, обдумывая каждую деталь и слово, которое он скажет. Вскочивший Пестель что-то отвечает, но этого Миша уже не слышит, потому что в голове у него происходит битва пострашнее: теперь же Сережа считает, что ему абсолютно плевать на его чувства? Считает, что с ним что-то не так, раз ему не отвечают взаимность? Он был уверен в этом — Муравьев-Апостол, несмотря на многих поклонников и статус чуть ли не лучшего студента, продолжает сомневаться в себе и держать комплексы внутри. Помогает всем, даже незнакомому первокурснику, которого завалил препод, но только не себе. Всех вдруг перебивает Трубецкой, выпрямившийся и теперь смотрящий на Мишу взглядом, полным немого упрека: — Успокоились все. От ваших претензий Мише только хуже будет, вы не видите, что он и так беспокоится? — спокойный тон отрезвляет всех, и Бестужев обреченно садится на диван, не понимая, что теперь делать. Звонить Сереже бесполезно, он точно не возьмет, если не бросил еще телефон об асфальт где-то во дворе. А ждать следующего дня, чтобы поговорить с ним, он не в состоянии, он это чувствует. Для него не открылось какое-то потайное знание о собственных чувствах, как это бывает в романах. Он не хочет бежать за парнем и целовать его под дождем, наслаждаясь открывшимися чувствами, но извиниться и поговорить просто необходимо, потому что идея жить по отдельности с Сережей кажется теперь уже совершенно невыполнимой. «Почему у остальных не такой драмы? Или я один такой особенный», — проносится одна и та же мысль в голове на протяжении нескольких минут, вскоре ее перебивает неуверенный Пашин голос: — Не так я планировал провести свое время в пятницу, конечно, но думаю, что мне стоит пойти домой. Все равно мы уже не в настроении. — и приподнимается с дивана, поправляя небрежно свои волосы. — Тоже так считаю. — подает голос Трубецкой, сидящий справа от Миши и незаметно, но все равно обеспокоенно оглядывающий его. — Миш, ты, главное, не загоняйся. Только хуже будет. Тот вымученно улыбается на эту фразу, словно показывая, что да, понял, без проблем. Только сказать намного проще, чем сделать. И желание вдруг напиться до беспамятства резко охватывает его, но останавливает только обещание меньше пить, данное Сереже. В его жизни так много Муравьева, и он даже не осознавал этого в полной мере до этого момента, когда, вроде, прошло буквально полчаса без возможности поговорить с ним, а его уже отчетливо не хватает. Когда Трубецкой с Пестелем покидают квартиру, тихо переговариваясь между собой, Миша аккуратно подходит к стоящему у дверного проема Рылееву и спрашивает шепотом: — Кондраш, можно я у тебя останусь, пожалуйста? — он продолжает сразу после своих слов, словно боясь отказа, — Если нет, то ничего, просто не хотел идти в общагу и поехать к Сереже после вечера, а теперь вот это и… Рылеев мягко обрывает его поток речи, положив ладонь на плечо: — Все хорошо, Мишель, не волнуйся. Ты всегда можешь у меня остаться, даже не сомневайся. — и улыбается поддерживающе, притягивая к себе в объятия. Будто и ожидая этого, Бестужев тянется к нему и прижимается ближе, зарываясь лицом в шею и измученно выдыхая. — Почему все так, Кондраш? — Паша сказал бы, что «не мы такие, жизнь такая», но я лучше напомню тебе, что в нашей жизни может случится что угодно и нужно только уметь признавать свои ошибки и не быть упрямым. Ты был неправ, это очевидно, мой друг, но это не означает конечное перечеркивание вашего общения. Все еще нормализуется. Говорит эти необходимые Бестужеву слова и успокаивающе гладит его по спине, ведь знает же эмоциональность Миши и понимает, что лучше сейчас придержать его и не допустить никаких поспешных решений, которые в конечном итоге приведут к еще большим проблемам. Несмотря на миловидную внешность, на которую велись девушки с университета, Бестужев был слишком импульсивным и категоричным, готовым вскакивать с места и идти на бой, а словесный или физический — уже не так важно. От второго обычно его отговаривали раньше, чем он получит в челюсть тяжелый удар от какого-нибудь оскорбившегося «патриота», с которым тот рьяно вступал в политические дискуссии. — Были бы мы в веке XIX, — со смехом как-то сказал Рылеев, — нашего очаровательного Мишеля бы звали не иначе как «демон пропаганды». Вот только обычно от такой деятельности Рюмина останавливал Муравьев-Апостол, как наиболее заинтересованное лицо, а теперь его рядом нет, да и не предвидится, но держать друга в рамках нужно, поэтому Кондратий уверенно берет это на себя. А то еще пойдет разбираться, наговорит много лишнего, что только усугубит напряжение между ними. Лучше подождать.

***

Захлопнув дверь, Муравьев забывает про лифт, не желая стоять на этаже и ждать кабинку, и поэтому бегом спускается по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и чудом не падая с грохотом вниз. Выскакивает на улицу и вздыхает еще холодный, отрезвляющий мартовский воздух, который ледяным потоком врывается в легкие и заставляет поежится. Хочется пнуть эту рядом стоящую скамейку, чтобы выместить на ней все отчаяние, но Сережу с детства учили не портить общественное имущество, поэтому он только достает телефон, чтобы заказать такси — метро уже скоро закроется, и до своих Хамовников он точно не успеет доехать таким образом. И, идя по двору к месту обозначения, он в сердцах проклинает все: свою неосмотрительность и детскую наивность, свою бессмысленную влюбленность, стоит признать, идиотскую привязанность Миши к тиктоку и его идею снять не менее идиотское видео. Проклинает весь этот вечер и с тоской понимает, что лучше бы он остался дома. Писал бы себе курсовую и не парился, все-таки это легче человеческих чувств. В такси, коротко поздоровавшись с водителем, он угрюмо садится и разрывается между желанием разнести этот автомобиль в пух и прах и позорно разрыдаться, выплескивая накопившееся эмоции. Но вот только организм решает по-другому, и всю поездку Муравьев-Апостол едет с непробиваемым, ничего не выражающим лицом, не реагируя даже на малейшие попытки таксиста как-то поднять ему настроение. Почему практически ночью ему попался таксист, желающий с ним разговаривать, Сережа не понимает, но внутри проклинает и его. Организм словно решает выключить все эмоции, чтобы окончательно не поехать, и поэтому такое состояние продолжается и в квартире, когда он, бросая одежду и ключи небрежно на тумбочку, идет в душ, чтобы привести себя в чувство. Выходить из своего привычного состояния спокойного, уверенного человека Сергей не очень любит, и каждый раз это случается из-за него. Но даже в кабинке душа он тупо пялится в стену, стоя под струями горячей воды. Все, о чем он втайне мечтал, порушилось, ведь теперь он точно знает, что его чувства невзаимны. Вот мог бы влюбиться в какую-нибудь милую девочку с потока, с которой они бы прекрасно смотрелись и вообще выглядели бы как образцовая парочка, но вот только Сереже ничего этого не надо. Так уж решила судьба, что ему нужен только Миша, с его недостатками, глупыми поступками, нелюбовью к здоровой еде и жалобами на собственное здоровье. Но теперь Муравьев даже не знает, сможет ли общаться с ним после этого всего, потому что сейчас ему даже посмотреть в глаза стыдно. На выходных он только и делает, что пытается работать-работать-работать, лишь бы не думать о произошедшем. Курсовая идет тяжело, а в голове продолжает происходить какой-то хаос: мысли разбегаются и сходятся только на одном — Мише, но Муравьев продолжает забивать себя делами, надеясь наивно, что это поможет. Понимание, что ему все-таки придется идти в университет и общаться с друзьями, с ним, заставляет его нервно поежиться и вновь углубиться в особенности российской правовой системы. Поэтому утром понедельника, с трудом встав с кровати из-за сильной головной боли, он с ужасом встречает в зеркале свое отражение с огромными темными синяками под глазами и уставшим выражением лица. Тяжело вздохнув, он отправляется в душ, чтобы хоть немного улучшить свой внешний вид. Получается, видимо, не очень хорошо, так как, придя в университет, Муравьев чувствует обеспокоенные взгляды друзей и Миши. Не найдя ничего лучше, Сережа выбирает стратегию игнорирования, продолжает разговаривать со всеми, даже с Романовым, который иногда садится к ним за столик в столовой, но не с Мишей. А Бестужев, видя, как равнодушно Муравьев-Апостол проходит мимо него и не замечает тоскливых взглядов, направленных в его сторону, медленно, но верно сгорает. На выходных он пытался дозвониться до Сережи, но не получалось: сначала ему приходилось терпеть монотонные продолжительные гудки в трубке, а потом телефон и вовсе отключили. Желание приехать к нему домой и долбить в дверь, пока он не откроет, было огромным, но его остановил находящийся рядом Кондратий. Все равно Сережа не откроет, либо откроет, но нормального разговора не получится. Нужно время. Но теперь создается ощущение, что этого времени у Миши нет: а все уже, а надо было раньше. Говорить было необходимо, но вот только прежняя решимость куда-то делась, и на смену пришла нервозность и обреченность. Он качает головой на встревоженные вопросы Рылеева и понуро кладет ее на вытянутые руки, провожая взглядом уходящего Апостола. Видя абсолютно равнодушие по отношению к себе, Миша опускает голову, лишь бы никто не увидел, как у него покраснели глаза. «нужно было идти к нему и говорить еще на выходных» Так проходит несколько дней, и Бестужев хочет просто заснуть и никогда не просыпаться. Приехав от Рылеева к себе в общежитие, он проводит там все свое свободное время — разговаривает с Пашей и Кондратием по фейстайму, не желая выходить лишний раз на улицу, прилежно делает все домашнее задание и пытается игнорировать смешанные взгляды Панова, которые тот бросает не него, не понимая, почему он вдруг начал проводить там много времени здесь. Живет так и пытается не загоняться, надеется, что это все скоро закончится и Сережа простит его, подойдет и обнимет. Но Сережа все не подходит. Проходит неделя, начинается вторая, Миша понимает, что держать обещание меньше пить уже не может. Покупает две бутылки шампанского и пьет с Пановым поздним вечером, а на попытку Коли пошутить про «что отмечаем?» отвечает только угрюмым взглядом, отмечая про себя, что нужно было брать что-то другое. Проходит еще пару дней, но все равно ничего не меняется, и в четверг он ломается, не сдерживается и срывается с подоконника, увидев идущего вместе с Трубецким Муравьева-Апостола. Кивнув другу, Миша уверенно берет под локоть Сережу и уводит его куда-то в коридор. Он растерянно и непонимающе косится назад, на Трубецкого, но тот только пожимает плечами и поддерживающе кивает головой, мол, не боись, нормально все будет. Бестужев тащит его по коридору, пока не доходит до пустой открытой аудитории, в которой не должно было быть занятий. Открывает дверь и аккуратно заводит Сережу за собой. Тот молчит, понимая, что сейчас будет, и от этого прежняя уверенность куда-то испаряется. Он останавливается у стола и, выпустив парня из хватки, вздыхает громко, говорит, что им нужно поговорить. — О чем, Миш? — сжимая лоб пальцами, устало произносит Муравьев, решив все равно делать вид, что он не понимает, о чем идет речь. Это абсолютно не в его стиле, но разговаривать об этом он просто боится. — Как о чем? О том, что ты избегаешь меня почти две недели! — отвечает после маленькой паузы опешивший Миша. «А может ему уже плевать?» — Мне просто нужен перерыв. — Я так не могу, Сереж. Понимаешь? Не могу. Послушай меня, пожалуйста. — просит Бестужев, глядя с такой тоской в глазах, что Сережа невольно вздрагивает, понимая — он своими действиями довел его до такого состояния. — Миш, не надо, пра… — Надо, Сереж. Мне нужно это сказать. — произносит нервно, перебивая несдержанно. Понимает ведь, что еще раз он не сможет взять себя в руки, поэтому вдыхает побольше воздуха и начинает говорить. — Я поступил невероятно глупо, но не думай, что твои чувства для меня ничего не значат. Пожалуйста. Я же думал, что мы просто лучшие друзья. Мне даже в голову не приходила мысль о том, что ты что-то чувствуешь ко мне. Я… Я просто подумал, что снять такое видео было бы весело. Я-я не могу сказать себе, что твои чувства взаимны, но жить вот так, без тебя, просто не могу. Миша останавливается на секунду, пытаясь перевести дыхание, и останавливает движением руки Муравьева, который открывает рот, чтобы что-то ответить. — Ты самый важный человек в моей жизни, мы ближе, чем обычные друзья, и я сделаю что угодно, лишь бы ты простил меня. Я абсолютно не понимаю, почему тебе нравлюсь, почему ты вообще начал общаться, почему не бросаешь меня, несмотря на мои множественные недостатки, но я до невозможности благодарен тебе за это, ведь ты превратил мою жизнь в нечто прекрасное. Прости еще раз, пожалуйста. Прости. Сережа не выдерживает такого вида Бестужева, подходит к нему и прижимает к себе, поглаживая подрагивающие плечи. Утыкаясь лицом в шею напротив, Миша может только сдавленно повторять слова извинений и пытаться не разрыдаться здесь, перед Муравьевым. Через какое-то время он все-таки отстраняется от него, неуверенно глядя из-под лохматой челки: — Теперь у нас все нормально? — произносит и замирает в ожидании ответа, молясь в мыслях и скрещивая совершенно по-детски пальцы. — Хорошо, Миш, все хорошо, — Сережа треплет его по голове, приводя в беспорядок и так взлохмаченные волосы. И улыбается, наконец, открыто и облегченно. Миша улыбается в ответ, и так радостно, широко и ярко, что хочется просто натянуть солнцезащитные очки и глядеть на него вечно. — Почему ты меня игнорировал? — после небольшой паузы спрашивает Бестужев. Сережа заметно напрягается, но все же находит силы спокойно ответить: — Мне просто надо было успокоиться и разобраться во всем. Миша хочет взять его руку, чтобы успокоить, поддержать, но Сережа напрягается еще сильнее и дергается, отдергивая руку и поджимая губы. Улыбается, правда, потом, чтобы сгладить случайную грубость. Но так резко вернуться к тактильному контакту не может. — Ты же придешь завтра к Рылееву? — осторожно спрашивает Бестужев, чувствуя себя неуверенно из-за такого поведения Муравьева. — Приду, конечно. Куда же я денусь.

***

Собраться в этот раз решили пораньше, но Миша задерживается и опаздывает на встречу из-за Милорадовича, который, так удачно столкнувшись с ним в коридоре университета, попросил остаться на пару минут и обсудить с ним всего парочку вопросов, касающихся его обучения. Только обещанная парочка минут постепенно превратилась в час, за который Миша десятки раз услышал высказывания, умело переделанные под «заботливые советы», о том, что ему нужно приостановить, а лучше совсем прекратить свою политическую активность и больше времени уделять учебе. «Я последнее время и так зациклился на учебе, что тебе еще нужно», — думает про себя недовольно Бестужев, но в полемику ввязываться не решается, улыбаясь понимающе и кивая на нужных моментах. Выйдя из корпуса, он смотрит на время и раздраженно стонет, понимая, что уже опаздывает, а до Рылеевской квартиры ехать хоть и не так долго, но за эти полчаса он может все-таки пропустить что-нибудь интересное. Поэтому он и приходит последним, с удивлением замечая гитару в руках у Муравьева-Апостола. Тот играть любит, но редко и в основном дома, в какие-нибудь спокойные и свободные вечера. И на вопросительный взгляд отвечает кратко: — Паша попросил притащить. И продолжает что-то наигрывать, напевая мелодию тихо себе под нос. Миша на пару секунд залипает на движениях тонких длинных пальцев, перебирающих струны, но потом трясет головой, вытряхивая странные мысли, и произносит немного насмешливо: — На кухню мы не пойдем, Паш, и даже не проси. Мы же не в общаге. — Пошел ты, — беззлобно отвечает Пестель, не отрывая взгляда от телефона в своих руках, на который постоянно приходили уведомления. Переписывается, значит, с кем-то. «Не буду отвлекать расспросами, пусть наслаждается вечером, — думает про себя Миша, а потом довольно улыбается, — потом все равно не отвертится.» Он быстро скидывает бежевое пальто, в котором зашел в гостиную, и усаживается рядом с Трубецким, который сидит на диване немного в стороне от Пестеля с Муравьевым. Паша, наконец, отвлекается от своего телефона и показывает Сереже на его пальцы, начиная что-то тихо ему объяснять. А Кондратий, по словам Трубецкого, после того как увидел какой-то пост в телеграме, ушел стремительно на балкон и теперь пишет там новое стихотворение. Вдохновение — штука такая, придет в любой момент, соглашается Бестужев. Миша аккуратно опускает голову на плечо Сергею, умиротворенно вздыхая от того, что все, наконец, хорошо. Эти две недели — эмоциональные качели, не иначе, сильно истощили его, так что теперь он наслаждается атмосферой в квартире. И тихо наблюдает за Муравьевым, играющим какую-то песню Алены Швец, потому что Паша, хоть и выглядит обычно очень серьезным и брутальным, за исключением, конечно, моментов, когда нужно потанцевать с Бестужевым под тренды, на самом деле прыгал по университету в день выхода ее нового альбома. Но не Мише его судить. Вдруг Трубецкой наклоняется к нему и шепчет тихо: — У вас все нормально теперь? — Да, мы обо всем поговорили, наконец, — легко произносит он, растягивая губы в улыбке. Трубецкой облегченно вздыхает и спрашивает уверенно: — Вместе, наконец? — Миша удивленно кидает взгляд на Сергея, не понимая вопроса. — В смысле, вместе? Мы же друзья, ты чего. Трубецкой закатывает глаза от этих слов, словно выслушивая очередную чушь по Первому каналу, и, будто разъясняя сложную задачу школьнику, произносит: — Вы ведете себя друг с другом так, словно являетесь уже давно женатой парой. Друзья так не смотрят, не дотрагиваются. Знаешь, как я понял, что мне нравится Романов? — Миша неуверенно покачивает головой. — Мы делали проект, сдружились, и я воспринимал его как своего друга, к которому у меня чувства чуть более сильные, чем к вам. Не замечал, как по мне видно было, что я влюблен. А потом Кондраша скинул мне фотку, где мы сидим с Никой в столовой. Сергей делает вздох, взъерошивая волосы нервно на голове. Для него личные разговоры всегда были тяжелой темой, которую он пытался всегда обойти, но сейчас понимает, что это необходимо. — Я не понял сначала, зачем он мне это прислал, а потом пригляделся к себе и увидел этот влюбленный взгляд, направленный на Нику. Горящий. И сразу почувствовал все. Не всегда бывает, что человек сразу осознает свою влюбленность, кто-то принимает их за дружескую, братскую любовь. Но Миш, поверь, у тебя не так. Бестужев кидает неуверенный, потерянный взгляд на него и закусывает губу, не понимая, чего Трубецкой добивается. — Я, безусловно, рад, что у тебя все так получилось с Романовым, совет вам да любовь, как говорится, но… зачем ты это говоришь? Сергей недовольно порыкивает, желая отвесить подзатыльник ему, но вместо этого достает свой айфон из кармана, начиная быстро пролистывать что-то. Наконец, удовлетворенно хмыкает и вытягивает руку прямо перед Мишиным лицом, чтобы только он видел фотографию. Приглянувшись, Бестужев понимает, что это за фото. Около месяц назад на перерыве Паша с Сережей ожесточенно обсуждали систему судов России. И Миша даже был больше согласен с мнением Пестеля, но все равно поддерживал Апостола, сам не зная почему. Переглядывался с Пашей, глазами намекал, что лучше бы ему прекратить этот ненужный спор, но тот недовольно хмурился и продолжал полемику. Поэтому он перевел свой взгляд на Сережу с целью успокоить хоть его, но так и завис, словно впервые замечая, как хорошо он выглядит в такие моменты: немного раздраженный, злой, но такой уверенный, серьезный. Он вызывал восхищение. И на этой фотографии Рюмин дарит ему это восхищение по полной: взгляд мучительно напоминал тот самый, влюбленный. Но верить ему он не хочет. Поэтому недоуменно смотрит на Трубецкого, который, заметив его взгляд, еле удерживается от того, чтобы не закатить глаза. А только терпеливо поворачивает голову Миши в сторону кресла, на котором сидит Муравьев. Тот, оказывается, оторвавшись от гитары, смотрел на них и теперь, когда его взгляд заметили, немного смущенно опускает голову обратно к грифу, начиная вновь играть какую-то песню. Но вот Миша все-таки замечает, как он смотрел на него. И подозрительно сильно он был похож на его взгляд в той фотографии. От этой мысли Бестужев замирает, чувствуя, как в животе все скручивается напряженно. Он что, правда? Влюблен? Он судорожно вздыхает, глядя вновь на Трубецкого уже с паническими нотками в глазах. И чувствует его руку на плече, поддерживающе и успокаивающе поглаживающую, от которой становится вдруг намного легче. Сергей наклоняется к нему и шепчет уверенно: — Понял, наконец? — и, после чересчур резкого кивка, продолжает, — Только, пожалуйста, не тяни, это и так слишком долго длится. В этот момент Бестужев вздрагивает. Проблем с принятием чувств к человеку одного с ним пола у него не было, но все равно. Это же Сережа. Его друг. Но потом приходит осознание, что их отношения никогда на дружбу то и не были похожи. Теперь он понимает, почему девушки, флиртуя с ним, кидали неоднозначные взгляды на подошедшего Сережу. Понимает, почему так странно себя чувствовал после прогулок с одногруппницами, словно что-то идет не так. Понимает, почему все так часто называли Муравьева-Апостола его парнем. Потому что они вели себя так. Обернувшись к Сереже, он прислушивается к тому, что тот поет, и, словно по иронии судьбы, слышит очередную песню Алены Швец.

Я написала этот трек Чтоб твой любимый человек Все понял, написал «привет, Пойдём гулять?». И ждал ответ.

И очень подходящую к ним. И очень красивую в Сережином исполнении. И очень мотивирующую. Да и вообще, Миша любит Алену Швец. Поэтому резко поднимается со своего места, игнорируя удивленный взгляд Трубецкого. Подходит к креслу, заламывая трясущиеся пальцы, и останавливает Апостола, за руку притягивая к себе. Игнорирует и его удивленный, ничего не понимающий взгляд, и просто целует, чувствуя странное дежавю от этой ситуации. Губы Муравьева все такие приятные, мягкие, подходящие. Но только в этот раз тот не отвечает ему бурно, а резко отдергивается, раздраженно, недоумевающе смотрит на него. — Тебе опять делать нечего? Я в твоих роликах сниматься не намерен, Миш. — с горькой усмешкой произносит Сережа, уже готовясь сказать что-то еще, но Бестужев-Рюмин останавливает его, закрывая ладонью рот. — Я не хочу снимать видео, правда. Просто, — теряется на мгновение, поджимая губы и мечась взглядом в попытке правильно подобрать слова, — просто я, наконец, понял, что люблю тебя. И, получается, давно. Муравьев продолжает, не двигаясь, смотреть на него, только взгляд становится более ошарашенным и озадаченным. Игнорируя шокированный вздох рядом сидящего Пестеля, он спрашивает тихо: — Ты, правда? Влюблен в меня? — и смотрит так потерянно, словно не может поверить в произнесенные Мишей слова. Но потом яркая надежда разгорается в его взгляде, и он подается вперед, с нетерпением ожидая ответа. — Да, да, Сереж, правда. — с улыбкой, не в силах сдерживать ее, отвечает Бестужев, наконец, чувствуя себя правильно. На месте. Будто нашел недостающий пазл. В идеальных мечтах, конечно, их первый нормальный поцелуй должен быть немного в более уединенном месте, в тишине, без посторонних людей. Но реальная жизнь немного отличается от мечтаний, да и тишина в комнате все-таки есть, потому что Паша с открытым ртом смотрит на них, не зная, что сказать, а Трубецкой с гордым взглядом молодого отца смотрит на них. Спасибо, что Рылеев все-таки ушел на балкон. Понимая, что разбавить этот ворох мыслей в своей голове не получится, Муравьев просто отмахивается от них и привлекает Мишу к себе за шею, наконец, целуя. Неосознанно вспоминается практически то же самое место две недели назад и то же самое чувство, накрывшее его, и на секунду внутри что-то предательски съеживается от мысли, что произошедшее тогда может снова повториться, но положивший на талию руки Миша быстро развеивает эти сомнения. Поцелуй выходит немного смазанным из-за постоянных улыбок, которые не хотят сползать с лиц обоих, но таким приятным и правильным, что Мише хочется заскулить в губы напротив. Мысль о находящихся рядом друзьях отрезвляет, и он неторопливо прерывает поцелуй, но не отодвигается, мягко обнимая, прижимаясь доверчиво к груди. Сереже хочется позорно запищать от этого, но он стойко держится, замечая ироничный взгляд Паши, который явно хочет отпустить шутку по поводу них. — Даже не смей, Пестель, рушить этот момент. — говорит он, притворно угрожающе показывая кулак. Тот только смеется на это, собираясь ответить что-то такое же насмешливое, но его останавливает заинтересованный голос Рылеева, открывающего дверь балкона: — Какой момент? — спрашивает он и резко замолкает, замечая обнимающихся друзей. Смотрит широко открытыми глазами на них и, получив понимающий кивок от Паши, вскрикивает: — Вы? Вы все-таки? Признались? — кидает радостный взгляд, так и говорящий «неужели это случилось», на Трубецкого, — Я напишу стихотворение! Я, конечно, не особо люблю писать о чужих чувствах, но ради вас напишу хоть поэму. Все смеются легко, и Сережа притягивает Мишеля еще ближе, укладывает подбородок на его макушку, ласково поглаживая по спине и наслаждаясь моментом. Наконец-то все хорошо.