bloody red

Если повязать ему в волосы красную ленту, уткнуть лицом в матрас, зажать рот, чтоб не услышать ни звука из чужого, неправильного рта не тем голосом, поставить в унизительной позе на колени, подтянув бедра как можно выше, притереться, войти за один толчок до самого основания, можно тянуть за длинные темные пряди сколько захочется, за красный струящийся шелк ленты, и представлять под собой Вэй Ина. И с каждым размашистым толчком внутри тугого и горячего тела, как хотелось, как всегда хотелось еще пока они были подростками, почти детьми, – ткнуться лбом в выступающие позвонки, и замереть так (желательно, навсегда). Можно еще целовать в основание шеи. Можно кусать – впиваться зубами в мягкую податливую плоть – а потом зализывать оставленные следы, и в исступлении нашептывать единственное, что осталось биться в сознании: «мой. всегда только мой. ты даже жизни своей без меня не помнишь – это ли не знак твоей принадлежности? даже клеймить не нужно». Меж их бедер хлюпает при каждом движении – член Цян Чэна без труда двигается внутри тела – и можно представлять, что мокро там не от чужой крови, а от масла, мешающегося с естественной смазкой. И нет никакой боли и попыток зажаться, уйти от каждого нового размашистого толчка. Только про ладонь на чужом рту нельзя забывать, нельзя ослаблять хватку, нельзя позволить малейшему звуку пророниться сквозь тонкие пальцы, и выйти наружу, стряхнув с Ваньиня морок, в котором он и Усянь сливаются в одно целое, где они и есть – целое. Без насилия и принуждения. И посторонних – под ним это Усянь сейчас, живой и теплый, и подается назад, насаживаясь сам, и дышит – сорвано, но – дышит. Он говорил, что будет рядом не смотря ни на что. И не смотря ни на что – оставил. Одного, среди руин и пепелища разгромленного ордена, где на костях своих мертвых замученных родственников Ваньинь вынужден восседать на резном деревянном троне, когда присутствие Усяня подле себя, по правую руку (по которую ему более никогда не встать) ощущалось острейшей необходимостью: словно то, что начиналось с Цзян Чэна, всегда находило свое завершение в Вэй Ине. Он ушел, сначала из жизни Цзян Чэна, чтоб после – вовсе перестать быть. Несправедливо. Рука Цзян Чэна все же соскальзывает с чужого рта, и по маленькой комнатушке разлетается болезненный стон – голосом, никогда не принадлежавшим Вэй Ину. Цзян Чэн кусает собственные губы от досады и злости – на Вэй Ина, что посмел обмануть, на себя, что позволил себе обмануться. И ярость, неистовая, обжигающая, поднимается из самих недр его естества. Он впивается в бледные бедра руками, пальцы вжимаются в мягкую мясистую плоть до синяков, намеренно причиняя боль, а движения становятся быстрее и жестче; но когда и этого кажется недостаточно, когда ярость дерет изнутри когтями в поисках выхода, в желании выплеснуться – кольцо с его пальца обращается плетью, и Цзян Чэн обвивает вокруг чужой шеи Цзыдянь, в несколько раз наматывая его конец вокруг своего запястья, на манер поводка, чтоб потянуть на себя и без того почти не сопротивляющееся тело с силой, прижать спиной к своей груди – юноша под ним выгибается в пояснице, копна волос скользит по бледному полотну обнаженной и взмокшей спины, а перед самыми глазами Цзян Чэна, в темных прядях, ужом вьется и путается лента. Цзыдянь без труда улавливает все колебания в его настроениях, все более плотным кольцом обхватывая шею, удушая, и заклинатель под ним начинает хрипеть, задыхаясь, цепляясь за простыни пальцами. Его мышцы непроизвольно сокращаются, плотно обхватывая член Цзян Чэна внутри – Цзян Чэн жмурится – этого оказывается достаточно, чтобы он кончил. Облегчения, конечно, не наступает: оргазм случается вымученный, и накатывает, словно мелкая водная рябь, гонимая по пруду стылым слабым ветром. С Вэй Ином было бы по-другому – оглушающе, под стоны его голосом, на выдохе, с ощущением его заполошно бьющегося сердца под своей ладонью, если прижать ее к груди; их захлестнуло бы волной, по силе сравнимой только с цунами в океане, и случилось бы это одновременно. Он ослабляет Цзыдянь – хотя едва ли в этом есть какая-то необходимость: судьба этого заклинателя была предрешена сразу, как только его схватили, чтоб доставить в Пристань и передать в руки Цзян Чэна, нет, еще раньше – когда он решил с правильного пути свернуть на тропу темного. Он умрет, и это вопрос лишь времени. Они все умрут, потому что они – не Вэй Ин. Цзян Чэн выдыхает, склоняясь над неподвижно замершим безымянным заклинателем, и устало утыкается лбом ему меж лопаток. Сколько их таких побывало в его постели – взятых силой, подавленных и сломленных, дрожащих под его прикосновениями, даже не молящих уже о пощаде? На втором десятке Цзян Чэн перестал вести счет. Сколько бы их ни было – ненавижу всех до единого, потому что никто из них не ты. Что им до тебя? Жалкие подражатели. Ни твоей силы и сообразительности, ни твоей стати, ни твоих улыбок, ни родинки под губой, которую всегда так хотелось ласкать губами – еще даже другие желания оформиться не успели, а это уже существовало. Цзян Чэн часто взглядом останавливался на ней, особенно, когда Вэй Ин много говорил, и монологи его не требовали ответных реплик. Можно было нежиться на песке в глуши, на берегу какого-то заброшенного прудика, и слушать, но не вслушиваться, зато – смотреть. Смотреть не запрещалось – да и кто бы посмел, если кроме них двоих никого рядом не было? Цзян Чэн выскальзывает из чужого тела плавным движением и безучастно наблюдает, как из растраханного входа, вместе с его спермой, смешиваясь, по бедрам стекает кровь. Красная – совсем как лента, повязанная в его волосах. Заклинатель, кажется, отключается, валится на постель, как был – лицом в разворошенные ими же простыни. Если не дать ему обернуть головы в свою сторону, не увидеть его лица, можно представить, что это рядом Вэй Ин. И можно притянуть его к себе, уткнувшись носом в шею, в шелк волос, и звать, как заведенному: Вэй Ин Вэй Ин Вэй Ин Вэй Ин; бесконечно, всю ночь, шептать, покуда еще сил будет хватать. И гладить нежно лопатки, и спускаться дорожкой из поцелуев по позвоночнику вниз. И снова звать его. Вэй Ин Вэй Ин Вэй Ин Можно позволить себе эту слабость, все равно никто никогда не узнает – заклинатель умрет, едва только над горизонтом Юньмэна начнет заниматься рассвет, отмеряя новый день, и его палачом станет Цзян Чэн. Ну а пока. Пока можно закрыть глаза и представить, ощущая под пальцами шелк ленты. Красной – как кровь Вэй Ина на лезвии Саньду, когда Цзян Чэн его ранил у подножия горы Луаньцзан.