bloody red

Дом пах по-особенному. Немного потом, острыми пряностями, болотистой тиной и цветами лотоса, их слабым тонким ароматом, только на нем задерживающимся почему-то дольше обычного. Дом пах как его кожа. Обласканная водой юньмэнских озер, прогретая лучами юньмэнского солнца. Так приятно было уткнуться ему в самое уязвимое место в вороте многослойных клановых одежд, где, обнаженная, пульсировала его жизнь, и если немного обнаглеть, прижавшись губами – так, невзначай, словно мазнув случайно, и, забывшись, больше не отстраниться – можно было ощутить ее толчки, параллельно вдыхая эту безумную смесь из запахов, самых родных. Вэй Ин был словно лучший подарок на день рождения и весь – для Цзян Чэна, пусть он и не смог оценить по достоинству сначала, а осознав, не признавался и не признавал даже под страхом смерти. Вэй Ин был глотком свежего воздуха, а еще никогда не скупился на ласку: непривыкший к ее проявлениям, Цзян Чэн поначалу шарахался, а привыкши, сам жался ближе, вжимался, сжимал. И Вэй Ин раскрывал объятия, подставлялся и принимал. И пах одуряюще – домом. Или это дом стал пахнуть им? Вэй Ин был; у Цзян Чэна и для Цзян Чэна, а потом перестал. Отнятый вэньскими псами. Когда Пристань только горела, объятая пламенем Солнца, сжигая с собой все мосты к прежней жизни, а они вынуждены были скрываться у Вэнь Цин и Вэнь Нина, «дом» все равно оставался в пределах досягаемости – можно было беспризорным щенком ткнуться Вэй Ину носом в шею, как привычно, знакомо, закрыть глаза, и- шицзе торопливо топочет по деревянному настилу к отдаленной беседке, изо всех сил стараясь не пролить ни капли их любимого супа и донести его до стола не остывшим; мать презрительно фыркает, стоит Вэй Ину попасться ей на глаза, но всегда будет первой, кто сунет Цзян Чэну в ладони баночку заживляющих снадобий, «для Этого», чтоб обработал свои вечные неосторожные ссадины; тихий смех отца на их склоки невсерьез, и его большая и теплая ладонь поверх головы, ласково ерошащая волосы, такая редкая, такая необходимая; раскаленный песок под босыми ступнями; плеск воды; вкус локвы; семена лотоса; голоса шисюнов, перекрикивающих друг друга: «ну покажи, научи, расскажи, а если вот так? ох, не получилось. ну, в другой раз точно! точно?» –и ничего не было, и было все: как сто жизней назад, в нежной юности, до кровавых рек по брусчатке Пристани и холмов из переломанных костей там же. «Дом» был Вэй Ином – необъяснимо, вопреки. Через горечь утраты и боль от поражений. / Пристань была отвоевана обратно, отстроена заново, каждый гвоздь оказался на прежнем месте, каждая дощечка была уложена в свой паз. Только Вэй Ина рядом больше не было – и потому прежней она не ощущалась, даже если ненадолго себя отпустить, чуть-чуть съехать крышей, и как в детстве: ступать по прогретому песку босиком, а потом, не снимая тяжелых клановых одежд, броситься с разбегу к воде. Раньше - под звуки смеха Вэй Ина, а теперь - в полнейшей тишине, рушимой только шорохом зелени. Теперь Вэй Ин пропадал на Мертвячьих холмах, став домом другим людям. Цзян Чэн же стоял по другую сторону, и с лезвия Саньду на сухую землю капала кровь. Она тоже пахла как дом, Цзян Чэну был даже знаком ее вкус: однажды, давно, он целовал содранные о высоченное дерево ладони Вэй Ина – чтоб заживало быстрее. И запах и вкус ее, металлический, отпечатался навсегда, вместе с насыщенным цветом. Цзян Чэн проводит пальцами по лезвию, окуная подушечки в красное, не стирая, но размазывая по стали. Вэй Ин был домом, которого у Цзян Чэна больше не было.